Капитуляция

В первый раз спустя четыре года полного отсутствия, спустя тысячу пропущенных звонков и столько же непрочитанных сообщений, спустя миллион догадок и недомолвок, Дазай заявляется в квартиру Чуи весьма цивильным образом. Через дверь. Нажимает на звонок два раза, стоит, уставившись в глазок, ждет, пока откроют. И ему открывают. Смотрят с молчаливым возмущением, вскинув брови, а Дазай лыбится, как дурак, как бы говорит: «Привет, прости, что не сказал ни слова перед тем, как уйти, что оставил кучу своих вещей у тебя в квартире, что не отвечал тебе почти ни на один звонок, а когда отвечал — молчал и даже не дышал, как будто меня там не было, прости, что оставил тебя один на один с Порчей, которую теперь нельзя использовать, и с Акутагавой, который готов и с крыши за мной прыгнуть, если понадобится. Давай выпьем это шато девяносто четвертого года и потрахаемся так, будто ничего этого не было»? И, конечно, Дазай не удивляется, когда дверь пытаются захлопнуть прямо перед его носом, но та ударяется в ступню, которую тот вставил в проем. — Я даже не успел поздороваться, Чуя… — Он заскулил, уже всем телом вклиниваясь между ребром двери и косяком. У Чуи раздуваются ноздри от злости, и он цедит сквозь сжатые до хруста челюсти зубы: — Убирайся. Отсюда. И забудь дорогу. Дазай получает удар под ребра, и небольшого замешательства хватает, чтобы вытолкнуть его с порога и захлопнуть дверь. Дазай мог бы вскрыть её, но он жмет на дверной звонок ещё раз, и ещё раз, и ещё. — Чу-у-у-у-я. Я пришел с миром! — Ты пошел нахуй! — слышится где-то рядом, и Дазай понимает, что Чуя сидит где-то в коридоре, и он знает, что Дазай не уйдет. — Ты что, обиделся на меня? Дазай ухмыляется, а ключ в двери поворачивается — щелк! — мышеловка захлопнулась. Сколько времени прошло, а Накахара ведется на провокации, как в старые добрые — вспыхивает, как спичка. Чуя вылетает из-за двери и хватает Дазая за грудки, даже приподнимает, заставляя привстать на носочки — на его рельефных руках выступают вены, и Осаму сглатывает. — Ты совсем с ума сошел? — Чуя трясет его, а Дазай даже не сопротивляется, виснет на руках, как пальто на вешалке. — Я сказал тебе — убирайся! Чуя толкнул его назад, и Дазай еле-еле устоял на ногах. — Тебя не было. Четыре года. Четыре ебаных года я не знал где ты, с кем, сбежал, похитили, жив, мертв, но… понимаешь, — Чуя тычет пальцем себе в грудь, — сейчас меня это не ебет. — Не драматизируй, Чуя-кун… — Блять, не веди себя, как ребенок. — Это ты сейчас скандалишь вместо того, чтобы поговорить. — О чем? Ты все равно не будешь извиняться, а я все равно не буду прощать. Разговор окончен. Дазай закатил глаза и всплеснул руками, но Чуя не выгонял — он стоял и смотрел выжидающе. — У меня были свои причины. И ты знаешь. Чуя знает. И Чуя не обижается на Дазая за то, что тот предал мафию и сжег все мосты. В его голове все слишком разворочено, чтобы в ней копаться — все равно ни конца ни края этого бесконечного узла не найдешь. Но все внутри клокотало, что во всем этом уравнении Чуя был маленькой допустимой погрешностью. Им можно пренебречь, можно взорвать ему тачку, можно оставить его без объяснений. Дазай не должен ему извинений, ему и без того было паршиво. Но и Чуя не должен был ему прощения, в конце концов Осаму всегда стоял костью поперек горла — не выплюнуть и не проглотить. Лучшее, что они сейчас могут сделать — разойтись полюбовно и сделать вид, что ничего не было. — Забирай свои шмотки и проваливай. Дазай прижал локти к бокам, и холод пробежался по позвоночнику. От выражения лица Осаму самому Чуе стало не по себе — слишком уж оно было искренне пораженным. — Что? — Чуя нахмурился и покачал головой. — Думал, ты их выбросил. Или сжег. — Они… в шкафу. — Пустишь? Чуя глянул на Дазая и проникся жалостью к тому Осаму, что сейчас вымахал в нелепо высокого и широкоплечего ребенка. Он отходит в сторону, и Дазай так же осторожно ступает внутрь, закрывая дверь за собой. Ничего лишнего, разумеется, не происходит — они не пьют, не разговаривают и не спят. Дазай под пристальным взглядом Чуи заходит в спальню, забирает вещи, аккуратно сложенные на верхней полке: две футболки, рубашка, брюки, черный тренч — они пахнут кондиционером и выглядят такими же, как Дазай их помнит. Он даже не уверен, что сейчас они будут по размеру. Дазай забирает свои вещи и уходит. Цивильно, через дверь. Когда Дазай приходит во второй раз, Чуя уже не гонит его прочь и не кричит. Он вздыхает, когда включает свет в гостиной и видит, как Дазай поедает виноград из вазочки на столе. Чуя не спрашивает, как Дазай сюда попал, потому что хоть десять смененных замков никогда его не остановят. Чуя молча садится в кресло рядом с диваном, закидывает ногу на ногу и смотрит, ожидая ответов. — Я подумал, что стоит попытаться ещё раз. Чуя мнет пальцы и пытается делать то, что получается у него хуже всего — держать эмоции в узде. Иногда нужно не дать Дазаю то, чего он хочет. — Дазай… — Голос у него бархатный, низкий и не агрессивный. Дазай заинтересованно поднимает голову. — Тебе хорошо там… в Агентстве? Лучше, чем в Мафии? Чуя не спрашивал с упреком или сарказмом. Дазай вжал голову в плечи и думал, как бы увернуться от этого принуждения к искренности. — Нет, — Дазай мотает головой, сложив руки в замок. — Не лучше, если быть честным. Но хотя бы я помогаю людям. Осаму улыбается поломано и кусает щеку, смотрит на Чую — пытается прочитать его и подмечает, что Чуя принимает решение. Он барабанит пальцами по коленке, водит глазами из стороны в сторону. — Что тогда ты здесь делаешь? Дазай хотел избавиться от мафиозного прошлого так, будто стряхивал прилипший кусок грязи с ботинка. Чуя — мафия телом и душой. Что-то не сходилось, но у Осаму редко что-то на самом деле сходится. — Поверишь, если скажу, что не знаю? Дазай поднимает взгляд в потолок, и не видит, как Чуя мотает головой. Какое-то время Накахара молчит, но затем хлопает себя по карманам пиджака, выуживает пачку сигарет. Затягивается. — Вина? — Чуя видит смешанные с тихим хихиканьем кивки и идет за бокалами, и на душе становится странно тепло. Дазай кривится, потому что он все ещё не любит вино, и Накахара посмеивается. Они о чем-то говорят, и каждая тема для разговора кажется маленьким осторожным шажком по тонкому льду. Как бы ничего не сломать, ничего не стриггерить — такое хрупкое равновесие. Чуя жалуется, что теперь Дазай нелепо высок, и, кажется, он набрал вес, ведь о точеные скулы больше нельзя порезаться. Дазай подергивает его за чокер, и маленькое, короткое прикосновение прошибает током обоих — так страшно доставать этот скелет из шкафа. Они трахались в каждом углу этой квартиры. В коридоре, на кухне, в спальне, в душе, на балконе. Куда бы Дазай ни бросил взгляд, он мог вспомнить его голую спину, прогибающуюся поясницу, растрепанные рыжие кудри. Когда он просит у Чуи сигарету, на губах остается знакомое никотиновое послевкусие после поцелуев. Сейчас Чуя кажется таким недосягаемым. Он немного окреп, черты лица чуть заострились, волосы отросли. Чуя предлагает постелить ему в гостиной и собирается взять постельное из шкафа, но Дазай хватает Чую за запястье, и у самого дыхание перехватывает от собственной смелости и наглости. — Я думал, что этот вечер должен был закончиться в спальне. Чуя хмурится, дергает рукой — он уже и забыл, какого не чувствовать вес своей способности. Дарит почти такое же головокружительное ощущение, как первая затяжка после долгого рабочего дня. — Он сейчас закончится для тебя на улице. Дазай не отпускает, заводит ладонь ему за спину и притягивает к себе ближе — Чуя упирается руками ему в грудь, не отталкивает, но и не пускает ближе. Дазай наклоняется — Чуя отворачивается. Осаму тыкается носом в волосы, вдыхает — пахнет средством для укладки. — Можно и без секса. — Дазай притирается, и Чуя закатывает глаза. Осаму переходит на шепот. — Я хочу, чтобы этот вечер был прекрасен до конца. Как же Дазай ловко умеет ссать в уши — это просто невыносимо, но Чуя вздыхает, смотрит на его подрагивающие ресницы, на каштановые завитки у лба и думает, что может позволить себе эту слабость. Осаму, что удивительно, не пристает. Он надевает предложенную футболку с шортами и даже не жалуется, что они ему маленькие. — Смени свои бинты. — Бормочет Чуя, пока расправляет кровать. — Воняет жутко от тебя. — Есть круглосуточные аптеки поблизости? — Зачем? — Чуя ведет бровью и кивает в сторону ванны. — Они на том же месте. Дазаю хочется уронить голову в ладони и заскулить, когда он действительно находит бинты на верхней полке в шкафчике в ванной. Он принимает душ, меняет бинты и выходит к Чуе с мокрыми волосами — посвежевший и довольный, как кот. Он ложится и смотрит на Чую глазами-сердечками, пока тот сонно тыкается в телефон. Накахара ставит будильник, блокирует телефон и роняет его на грудь, сворачивая голову в бок. — Что? — Чуя подмечает этот игривый, ничего хорошего не предвещающий взгляд. — Даже целоваться не будем? Дазай получает шутливый удар в бок и давится от этого смехом. — Я подумал… — Он хрюкает, и это заставляет и Чую заливаться. — Я подумал, что можно вспомнить молодость . — Завали ебало. Иди сюда. Чуя протягивает руку, и Дазай двигается, кончик носа сгибается, уткнувшись в Чуин, и они целуются, если не сказать — чмокаются, как подростки. Это действительно навевает воспоминания, и у Дазая дрожат пальцы в рыжих волосах на затылке. Его первый поцелуй — Чуя, первый секс — Чуя, первые отношения — Чуя, первые сигареты — Чуя, первый алкоголь — Чуя, вытаскивал из кровавой воды в ванной — Чуя, бинтовал руки — Чуя, хлопал по спине и придерживал ему челку над унитазом — Чуя, сбегал с собраний Мафии с ним — Чуя, разносил целые организации за одну ночь — Чуя. Чуя тушит свет, затаскивает Осаму под одеяло и прижимает его к груди — и Дазай не закрывает глаза, а крепко жмурится, не желая засыпать, а если все-таки заснет — то просыпаться.