Дожить до рассвета

— Ты хочешь его красть или нет? — Я уже ничего не хочу. Я хоч…твою мать! — Шухер! Четыре тени бросились прочь. — Пётр, Роман, Екатерина, Лили, — продиктовал строгий голос. — Аварийную остановку организовали живо. Кто-то пискнул, послышалось шипение. Рыжий парень вскинул голову к потолку и притормозил, стянув за рубашку чернокудрую девочку. Смуглая девушка постарше попыталась словить его за шиворот, но он вырвался, схватил и её за локоть и постучал себе кулаком по виску. Последний из бежавших, с выбритыми висками и солдатским фонарём в руках крутанулся на пятках. — Ольга Дми-итриевна, — как нельзя радостнее протянул он, — добрый вечер! Вы так поздно. Вот есть ещё в Братстве ответственные люди! Заработались, наверно? Может, разойдемся по домам миренько, Вы отдыхать, мы домашку делать? Мы люди все занятые. — Как это ты здорово придумал, — с недокрученой интонацией восхищения, ни капли которого на лице не проступило, отозвалась та. — Конечно, пойдём. Только давайте-ка сначала в Смотровую заглянем, да посмотрим, как там дела, вдруг ещё какие чертенята лазать повадились? — О-ольга Дмитриевна… — снова начал Рома, но прикусил язык — длинный серебристый ноготок указал на дверь. — Шустро, сказала. Сейчас пора оставить абзац, чтобы описать неудавшихся героев. Рома сжал зубы, неловко зашипев, глянул на друзей и пошёл первым. Думал он о том, как обидно не быть автором сценария. Шаг-шаг-стук-стук. Катя последовала за ним, гадая, заметят ли мастера драную сумку с выпученным боком, которую она так старательно спрятала под повязанной на бедра кофтой. Шаг-шаг-тук-хлоп. За ней, хвостиком поплелись Лили и Петя. Лили мечтала обо всем и сразу, а последний потер веснушчатые россыпи на носу. — Ты раньше вякнуть не могла? — шикнул он. — Я вспоминала слово «шухер», — тихонько объяснила Лили, раздумывая, стоит уже обижаться или пока рано. — Не мог нормальное слово придумать? Тот закатил глаза. Катя ткнула его локтем. Рома оглянулся, состроив гримасу, и кивнул на Ольгу. Та переписывалась в чате мастеров. — Ну, все, сбегутся сейчас, — буркнул Петя, уже представляя трехчасовое насилие ушей в исполнении своего до смерти милосердного мастера. Вот на полу засияла синяя полоска отражений парящих за стеной огоньков. Дверь Смотровой распахнулась. — Магистр! — удивилась Ольга, останавливаясь у порога. — Вы здесь? — Вечер добрый, — произнес Хальпарен, даже не подняв глаз от книги «Сны и влияние потустороннего». Но вместо шутки о том, что ей все снится, спросил: — Могу полюбопытствовать о цели визита? Константин, уже практиковавший знания из той книги над тетрадями своих учеников, вздрогнул, покидая аудиенцию с Морфеем. — Товарищи? — попытался что-то сообразить он, потирая щеку, только что отлепленную от страницы. — Чего вам? Не спится? — Мастер, магистр, тут такое дело, пустячок чистой воды, — тут же включился Рома. — Понимаете, нам позарез понадобился тот цветок. А чтобы не смущать Братьев и Сестёр в дневное время суток, решили прийти за ним тогда, когда народу в Братстве поменьше. Врал он складно, говоря практически чистую правду. В общем-то, это и была правда, за исключением пары невероятно важных уточнений, которые к делу будто бы и не относились. Например, того факта, что цветок был нужен именно Пете, а вместо случайности был план, придуманный коллективно в квартире Кати: — … для дела, — отмахнулся он на вопрос Лили. — Я, типа, ждал этого Купалья сколько, а тут, блин… ай все, короче, забейте. — Так давайте его украдем, — просто предложила Катя. — Под покровом ночи! — поддержал Рома. — Вы дебилы, зачем? — сморщился ему Петя. Но на лице друга уже появилась та самая ухмылка, с которой и начинается все самое интересное. А также утаены были и несколько незначительных деталей. Например, про то, как Рома уронил Лили, перекидывая ту через забор: — Держишься? — ответственно уточнил он. — А? — не услышала она. - Давай! Она перевалилась на ту сторону и шлепнулась куда-то в кусты. — Рома, — с громким шепотом одернула его Катя, — ты сломал нам ребёнка! — Вернём в магазин! — не уступив в театральности, оправдался тот, уже разматывая веревку. — Ай, — тихонько прокомментировали из кустов. Ну и наконец не решился рассказать про то, как собственно цветок был получен: — А Лили на шухере. — Это как? — Скажешь слово «шухер», — содержательно объяснил Петя, в то время как Катя уже кралась вдоль стены, точно так же, как видела в компьютерной игре про шпионов. Даже зависая, будто загружая программу. Все же остальное было правдой. При том самой чистой. Напоследок в битву вступила Лили, как можно шире раскрыв голубые глазки. — Мастер, — на этом слове тот слегка опустил веки, прикрыв губы пальцем. Она же продолжила: — Но мы правда не хотели ничего плохого. Просто он очень нужен… Петя незаметно дёрнул чёрный завиток кудрей, а Рома встрял на помощь: — Для навьих. Мы обещались. Клятва. По глупости. В камешки проиграли. Но не сложно же? Отдадим цветок кому надо и все, дела как не было. Братству-то он не нужен особо. Уже глянули явно, что хотели? — А сигнализация у нас в отпуске или я что-то не понял? — все ещё пытаясь соображать, что было, сами понимаете, ошибкой, попытался дознаться Константин. — Сторож спит. А остальное почему-то не помешало. Вот здесь и заканчивается наша история, которая даже не начиналась. Повинные и очень, пусть без шляп у носков обуви, сожалеющие стояли у порога. Ольга чистила зубы языком, выжидая приговор. Константин разминал глаза, бегая взглядом по участникам действия. Хальпарен искоса наблюдал за ними. Затем опустил книгу и наконец заговорил: — Вы прекрасно исполнили свою работу, Ольга Дмитриевна, однако волноваться не стоит. Ради общего спокойствия, смею предложить выделить на завтра выходной от камланий с амулетами для одних и практик для других. Вопросы с навьими и листами оставьте на моих плечах. А пока, будьте так любезны, вернуть экземпляр на положенное место. После можете быть свободны, благодарю. Ольга вытянула руку перед Катей. Та, собрав губы трубочкой и вскинув брови, чтобы казаться невозмутимой и одновременно возмущенной до жути, встряхнула волосами, вынула из сумки сверток в форме небольшой банки, и вернула. Под стук каблуков сверток тут же покинул Смотровую. Петя потер шею. — Магистр, — позвал он, — Вы, типа, это, насчёт навьих, типа, не беспокойтесь. Мы так, ну, типа, сами, как-нибудь. Тот не без игривости, заметной только тем, кто знал его не первый век, дёрнул уголком губ. — Премного благодарен, что соизволили освободить меня от лишних хлопот. Надеюсь, в будущем и пленять не придётся. — От души, Брат, — накинул еще искренности в беседу Константин. — Правда, tacksåmycket. Хальпарен все-таки оттянул уголок на этот раз в мягком подобии улыбки и кивнул. — Доброй ночи. На коридоре Константин, вышедший проводить детей и заодно немного проверить голову, уже немного подключил сознание к разуму и проанализировал ситуацию. Сделав кое-какие выводы, он постарался быть строгим: — Чтоб никому, поняли? Рома сжал губы ниточкой, провел сложенными пальцами вдоль, застегивая невидимую молнию. Остальные покивали. — И как ты с навьими придумал? — Ольга бы не прикопалась. А Хальпарена уговорить чуть что проще, сами знаете. Константин вскинул брови и потянулся в карман, вынул пачку сигарет. — Сваливали бы поскорей, — посоветовал он, сунув сигарету меж зубов. — Пока ещё кого уговаривать… — Пётр! Тот сморщился, как от незамеченной горошинки черного перца в супе, которую не посчастливилось раскусить. За спиной показался Елисей Всеславович. Казалось, даже голос его был бородат. Причём бородат прямо с того дня, как магистр изволил явиться на свет и произнести свой первый звук. И звуком этим явно было мудрое наставление мамкам и нянькам. А рядом с ним серой тенью Гавриил. С душой, закрытой на все замки, даже те, которых нет. Одним своим присутствием, заставлявший всех постыдиться присутствия собственного, ведь присутствовать следует так, как положено, а всем — вовсе не положено. Иными словами, самый приятный дуэт стоял прямо перед ними, призывая желание поискать форточку. И выйти в нее подобру-поздорову. — Вот какие-нынче-то дети пошли, ты мне скажи. Коли надобно на заре куда явиться, так то мы брезгуем, сил не найти, а как впотьмах шастать, так хлебом их, неслухов не корми. И дома же им неймётся. Ещё один факт о Гаврииле — он не любил отклоняться от плана. А обсуждать неразумное поколение он не планировал. Планировал он сказать следующее: — Ты услышал. Мы будем ожидать. И с этими словами исчез. Елисей Всеславович указал рукой на место, где только что стоял старший с готовностью поучать всех и все, пока не останется в этом мире недалеких. Или не останется никого вовсе. — Вот, полюбуйтесь, как у союзников наших что ни день, а работа все кипит, закипает, идёт и спорится без сучка, без задоринки: скажут — сделают, прикажут — ожидают. Вот и держится наш мир на оси, не валится, а коли валится, так подымается, а коли и долго подымается, так и крутится все ж таки, вертится. А все почему? Порядок есть у них, порядок, закон, послушание. А у нас что? Птица, рыба, борщ — вот тебе. Думали мы, вот прислушаемся к молодым, вольностей дадим, дыхание второе Братствам дадим. Так нет же, задыхается. Не правление, а самоуправство, да к тому ж у каждого свой царь из головы да повыходит и на остальных поглядывает — как повадится один ночами лазать, куда ни попадя, другой за ним следом уже гонится. Петя, наученный привычкой, молча смотрел в пол, не смея саботировать новый поток мысли своего мастера. Только на последних словах едва сдержался, чтобы не переглянуться с девочками. Остальные же следовали его примеру, сдерживаясь уже от того, чтобы не начать нетерпеливо ерзать, покачиваться или вздыхать. Но вдруг им на помощь в дверях, заслоняя свет полной луны показался Хальпарен. — Магистр, разрешите обратиться. — Чего тебе надобно? — нехотя поинтересовался старче. — Поступил вопрос по поводу практика, наложившего заклятие на топор. — Важное что? — Практик — парень с третьего курса Ордена. Теперь вэкст. Силы получил посредством мутации струн из-за пагубного влияния листовой дыры в районе дачного дома. Наложил случайно, планировал провести ритуал на своем псе, пытался вылечить. В проступке сознался сам. Орден постановил высшую меру наказания. Я предложил дождаться вашего решения. — Ну и дарма! Пусть делают, что положено. Негоже нам нос сувать во всякую щель. — Елисей Всеславович! — внезапно забеспокоился Рома. — Подождите! Это ж наш знакомый. Мы ж с ним еще травы летом собирали. На чай. — Это который щенка того подобрал себе? — вспомнила Катя. — Которого на дороге сбили. — Силы можно отобрать, — заметил Константин. — Я позвоню дяде, он мог бы провести операцию на струнах… Посторонним могло бы показаться, что они обмениваются случайными фразами. Но внутри каждого из посвященных складывалась полноценная и очень неприятная картинка. — Способности мага можно развить и обернуть в нашу пользу, — сменил курс Хальпарен. Но Елисея ни одна из дорог не интересовала. — Нечего мне магов лишних разводить. Не овощи сажаете, тут счёт на жизни человеческие и на мир наш с Правью идёт. Сказано было им снизить волнения у людей, значит помочь нужно. Вот расплодятся чародеи, вы что делать с ними станете? Школы им отдельные строить, в собрания, союзы собирать, а то и в страну новую? Общество слоить, законы перемалевывать, науку перекраивать? Надо вам оно? Когда Братство да Орден собирали, знаете сколько трудов положено было, чтобы только свет наш подстроить да подготовить. Не знаете, вам лишь бы просто все да по-хорошему. А не выйдет хорошо пока как надо не будет налажено. А уж дядьку твоего, Костенька, и вовсе на самый крайний случай тревожить следует. Тебе все игрушки, просто все, тут один помог, тут другой прикрыл. А о последствиях… да, что я тебе сейчас говорить-то уже буду. Который год тебе уже твержу, как матами на Домового. У меня нынче часу пустого нет. Старшим подмога требуется, в Прави струны подлатать. Меня не будет долго, может статься, а вы тут со своими дурнями желторотыми. Да из-за его игр людей чуть не сгрызли, а вам лишь бы плакаться. — Это несправедливо! — воскликнула Лили. — Он же хотел, как лучше! — Ты, внучка… — начал было Елисей, но тут его прервал Хальпарен. — Магистр, не могли бы мы продолжить нашу беседу в Смотровой? Детям следовало бы возвращаться домой. В такое время даже молодой разум за словами не следит. — Я проведу, — помог ему Константин и, словно утка-мама, собрав всю четверку перед собой поспешил спасти их от жизненного опыта.

***

Отпустив их к лестнице, он было побрел назад. Однако возвратиться в кабинет просто так не смог — в коридоре хранилища его остановил странный звук. Кто-то пел. Если, конечно, восторженный ор во всю глотку можно назвать пением. Впрочем, громкость истового веселья помогала различить слова.

Не покидай людей, постыдная мечта!

А дальше текста я не помню ни черта.

И после бала мастер хочет на покой.

А я устало съем еще блинов с икрой…

На блины с икрой Константин как раз и подошел. Подошел и встал как лист перед травой. — Что за… В банке на месте скрюченного гербария золотисто-алой лилии покачивалось существо. На тонком тельце стебля выросла голова, из которой точно экстравагантная причёска взъерошенного панка торчали алые лепестки. Узкие, как два надреза кровавые глазки ничем не отличались от такого же тонкого рта и задорно глядели на вактаре, двоясь в отражениях на стекле. Руками ему служили лепестки, которыми тот помахивал, то ли разгоняя воздух, то ли помогая себе петь, то ли пытаясь парить. — Блины! — радостно пояснило оно. — Хорошее блюдо для тризны. Помянуть, сам знаешь. У тебя есть блины? — У него есть вопросы, — Хальпарен появился позади так же внимательно, но безо всякого удивления или интереса разглядывая существо. — На все ответы должны быть вопросы, — согласился сам с собой цветок и тут же встрепенулся: — А пиво у вас есть? Покой с пивом, что странно, не рифмуется, а я тут вяну, между прочим. — Что вы делаете? — прищурилась проходившая мимо Ольга. — Между прочим — вяну, — повторил цветок. — Из прочего: парю, пою, хочу пить. И блинов. Со сме-та-ной. — С икрой, — поправил Константин. — Кому говорю — не рифмуется! — Он живой?! — Ольга выглядела растеряннее некуда. — Он живой?! — пропищал цветок, в притворном ужасе встряхнув листьями. Почуяв очередной свист закипающей драмы, Хальпарен двинулся прямо к шкафу. — Предоставьте это мне. — Предоставьте это мне, — аристократично выпрямив стебель, повторил цветок с неприкрытым шведским акцентом. За что, а может и за все остальное в прошлом или будущем, его сию минуту прикрыли плащом и вынесли прочь.

***

Дети пнули дверь и высыпались на улицу. Мокрый от недавнего дождя асфальт неуклюже чмокал под подошвами. — Старый маразматик! — выдавила Катя, встряхнув волосами. — Можно пойти в Орден, — спрыгивая по ступенькам на одной ноге, предложила Лили. — Не успеем, — отозвался Рома. — Да и не пустят. Можно и позвонить кому из знакомых там, а смысла по нулям. Мы — шпана мелкорезанная, не услышат. — То есть тебе не хватило? — резонно поинтересовался у него Петя. Тот закинул голову наверх, вглядываясь в бесконечную тьму, и втянул воздуха. — Нет, не хватило. Мне вообще, понимаешь, жизни! Жизни не хватает! Всё такое пустое, черствое, тусклое, — говоря он шаркал ногой по попадавшимся лужам на каждое слово, раскрашивая асфальт мокрыми пятнами — Ничего интересного не осталось! Прах. Катя шла рядом, сжимая ремень сумки. — Мы все изменим, — сказала она. — Вот увидишь. — Красиво говоришь, сказал глухонемой слепому на «Посмотрим». Что мы изменим? Ответил и тут же оказался обрызганным по колено — Э-а! — ошалело вскрикнул он, отскакивая в сторону. — За что?! — За то, что дурак, — как ни в чем не бывало отозвалась Лили, покачиваясь на носках. — Ещё раз скажешь так — утоплю в луже, будешь до весны лежать, а потом тебя найдёт медведь и съест. — Поддерживаю, — сказала Катя. — Так и надо. — Э! — обалдел Петя. — Мадамы, вы але? Ром, давай того отсюда, а? Но тот только махнул головой. — Пойдемте. Я бы поел. От твоих конфет, Ли, одни воспоминания. Следующие полчаса они пытались найти круглосуточный магазин. Потом долго бродили между рядами, пялясь на гудящие холодильники, точно на произведения искусства в Эрмитаже. — И что им там обсуждать? — самой себе возмущалась Катя, лишь бы хоть чему-то возмутиться. — Планы на будущее, — объяснил Рома, лишь бы хоть что-то кому-то объяснить. — Может Хальпарен его в чем-то убедит. Его самого лорги слушать не станут, а вот Елисея может быть. — А кто такие эти лорги? — Лили с разбегу проскользила мимо них по плитке. Не удержалась, шлепнулась. — Союзники наши, — продолжил объяснять Рома, протягивая руку. — Инквизиция. Ловят и уничтожают навьих. Выскочку через четыре месяца уже руны не берут, струны у него твердеют, потом он навьим считается. Ну и вот его либо в Навь, либо к этим на зачистку, — вернув подругу на ноги, он снова заинтересовался холодильником. — Сырок что ли взять? — И зачем только они их уничтожают? — пробормотала Лили, разглядывая разноцветный отряд молочных коктейлей с персонажами мультиков. — Ну, — включился Петя, возвращаясь с бутылкой фруктового пива, — типа, струнной энергией они пользоваться не умеют, типа, как мы, да и вообще, типа, магию всю такую в шею гонят, да и навьих тоже, так что лешего этого нашего, типа, сильно слушать не будут, хотя он, типа, авторитет какой-то заслужил… не знаю короче, не лезу. Ну, короче они, типа, работают со своими вещами. Так, типа, под рукой что есть. — Соль, иконы и вода выпрут нечисть навсегда, — поддержал, взмахнув зеленой блестящей упаковкой, Рома. Посмотрел на свой трофей, подумал. — Не, сырок все-таки не хочу. — Я спросила не чем, а зачем, — Лили поднялась на цыпочки и потянулась. -Можете коктейль достать? — С ежом? — пачку сунули в корзину. — Ой, зай, не спрашивай. Я тоже такая спросила одного чела, ну, говорю короче, смысл вот от их работы, а он такой: «Странно знать, что ты можешь убить какую-то дрянь и не убивать ее». — Странно вредить, когда ты можешь этого не делать. Зачем давать людям знание о существах, которых они не могут принять? — Но им дали, значит так нужно. — Это что ж вы за книжку-то обсуждаете такую? — умильно спросил старческий голос позади. В пяти шагах от них, пряча в целлофановый пакет пачку соли стояла закутанная в алый шерстяной платок старушка с корявой тростью на опору. — Фэнтэзи, бабушка, — успокоила Катя, — фэнтэзи. — От любит молодежь страхи всякие, — покачала головой та и прошла вперед, прихрамывая. Продавщица усталым взглядом оскорбила всю корзину, молча прокляла каждого из покупателей и указала на отсутствие взрослых. — Я взрослая, — обиделась Лили. — Восемнадцать есть? — Нет, — честно ответила она, а когда Рома болезненно зажмурился, пояснила: — Мне много. А восемнадцати нет. Петя молча показал водительское удостоверение. Еще минута — желтый свет черканули четыре тени. Ступени у спуска в парк оккупировали. Колонки магазина захрипели новую песню. Бутылки зашипели. Душный аромат мокрого асфальта перебила химическая фруктовость. — Дай попробовать, — Лили наблюдала за пузырьками, точно за медузами в аквариуме. Но Петя отмахнулся. — Пей свой коктейль. — Ах так?! И вот какое общество вы собираетесь строить, если даже Сестре глоток опыта не даете, просто потому что она кажется младше? О каких переменах говорить если даже наше поколение… — в следующую секунду она замолкла — бутылка оказалась у нее, на удивление, в руках. — Вот так бы сразу. — Так мы ж тебе, типа, не просто так не даем, — заметил Петя, подобрев от протянутой навстречу пачки молочного коктейля. Лили же, глотнув, сморщилась. — Хуже только жизнь. Дайте свои, эти красивее. — Зай, крепкий, — предупредила Катя, поправляя смазавшуюся помаду кончиком ногтя. — Выдохни в сторону. — Спаиваем ребенка, — покачал головой Рома. Лили отпила и у него, пожевала язык и прижала кулак к губам. Затем убрала руку и облокотилась на бетонные перила с таким выражением, будто давно познала эту жизнь и в руках у нее не молочный коктейль, а полупустая фляга егермейстера или чего-то еще жутко серьезного.

Минута тишины на тридцать шесть секунд. Раз-два-три.

— Я не ребенок, — повторила она странным тоном крутой девушки из боевиков. Погрызла трубочку и добавила: — Мне много лет. Просто восемнадцати нет. — Взрослость это не про цифру в паспорте, — Петя решил соревноваться за место эпичного героя с кобурой на поясе. — Это про то, как ты себя ведешь, про долг хоть какой-то. — Какие у тебя там долги? — со скептичной и даже высокомерной насмешкой встряла Катя. — Ой, посмотрите, блин, много она понимает. Та ля, за мелочь хотя бы. Типа, еще домой нести ее потом вместе с этой, блин, ответственностью перед опекунами. А вам лишь бы поржать. — А ты в свои восемнадцать сильно преисполнился. — Я в твои шестнадцать уже понимал, что нечего лезть куда не надо. Типа, мастера вообще, жизнью за каждый наш проступок рискуют. Магистры и вообще, типа, вообще. И если говорят, блин, значит что-то знают. — Мы все просто люди. Мы все можем делать что-то не то. — Они делают, что должны, а не что хотят, типа, вот и все. Это называется взрослость. Если каждого слушать — можно оглохнуть и ни черта не сделать по итогу. Колонки вдруг заиграли «Girl, You’ll Be A Woman Soon». Лили отклонила голову назад, прислушиваясь, и, словно бы совсем потеряв интерес к словам и существованию кого-либо на этой планете, стала покачиваться в такт. — И если ты… — Петя на миг замолк, глядя на подругу, и, то ли пародируя Ленина, то ли вопрошая, поднял руку. — Нет, я с кем разговариваю? Та отлипла от перил, прикрыла глаза и просто-напросто стала танцевать, поводя руками, переступая с ноги на ногу, со ступени на ступень, с выражением такого безразличия, какое только могло уместиться в девочке-подростке. Слишком большая рубашка, наброшенная поверх майки, разлеталась за ее движениями, сползая с плеч. — А мне пле-вать, — проговорила она в ритм песни. — А мне плевать, пле-е-ва-ать. — Ну и дура. Рома, тоже подергивавший ногой, дал тому легкого подзатыльника. А там словил ее руки, поводя ими точно лапками плюшевого медведя перед ребенком, и махнул головой Кате.

***

— …режет как но-о-ож! Тот чел плохой! — вопил цветок, покачиваясь в колбе. — Ну? Нашел, наконец, что искал? Константин хвостиком бегал за Хальпареном. Тот в свою очередь уже третий раз пронес его поперек пустынного переулка, всматриваясь в старые, еле освещенные вывески. — Странная эта Оля, — продолжал цветок. — Вот что, по ее мнению, живое? Если что-то может двигаться и говорить, так сразу живое? На вопрос, который в культурной форме интересовался бы сутью необычного существа, Хальпарен предложил вспомнить юность и учебники по спиритологии, где на странице двадцать три был довольно похожий рисунок. Цветы папоротника — духи. И духи разумные, пусть не слишком сильные. Разумные достаточно, чтобы показать, где спрятаны клады, но не подсказывать, как их откопать. Правда, чаще всего засыхают они быстрее, чем успевают обрести облик свой, духам положенный. Да и появляются на самом деле далеко не на каждый год, и уж еще дальше не каждый срывают. — Ни разу с таким не сталкивался… — В начале прошлого века было много. Теперь возвращаются. Будь добр, — попросил он, оборачиваясь, — переведи, пожалуйста… И вдруг остановился, присматриваясь. Там, в конце улицы, где вибрации струн листа дробили воздух, словно стойкий мираж, прижавшись на углу, ютилась маленькая лавка. Ослепленные плотными шторами окна сонно выловили их силуэты. Хальпарен бывал здесь всего пару раз и не слишком понимал сущность этого места. Но также чётко знал, что пришёл по адресу. Дверь поддалась легко, без единого скрипучего замечания пропуская гостей. Сейчас здесь было темно. В воздухе, не смея опустится на совершенно чистые полки, застыла блестящая пыль. Тишину прерывало лишь тиканье часов. Сами часы теперь работали картиной, разучившись крутить стрелками уже много веков назад. Они украшали стену между двумя шкафами, среди содержимого которых особенно бросался в глаза человеческий череп, явно ношенный. Череп в свою очередь любовался своим отражением во тьме стеклянного шара с приклеенной сбоку бумажкой «Нет спойлерам!». Шар этот с гордостью нес вахту на круглом столике около не внушающего доверия старого дивана. Стойка же с кассовым аппаратом, повидавшим времена Старого и Нового света, могла похвастаться лишь давно позабывшей не то что об отдыхе, но и о собственном былом цвете табличкой «Перерыв». Хальпарен оставил банку с цветком около неё и принялся двигать ящики шкафов и столов. Константин же бесцельно топтал пол около рыцарских доспехов без единого привидения внутри. Померил какую-то красную шапочку, полистал чей-то дневник с отпечатком ладони на обложке, дернул металлические язычки обгорелой калимбы. — Дети так легко пролезли, — решился заметить он. — Дети вообще существа сумасшедшие, — встрял цветок, очевидно очень жалея, что сам не может облазать таинственную лавку. — Был, значит у меня как-то сын, ну, это который младший, а там еще двое, значится, старшие. Или это не мои были… а дети, они своими когда считаются? — Я их видел, — отозвался Хальпарен из-за шкафа. Покрутил в руках пустой аквариум, подумал, вернул на место. — Выключил сигнализацию, чтобы не испугались. Константин замер над статуэткой в виде человеческой кисти, гордо выставившей из кулака большой палец. Надпись на запястье призывала сохранять спокойствие. — Ты серьезно? — с заговорщической подозрительностью уточнил он. В ответ пожали плечами. — Это было весело. Тиканье часов разбавил хохот из банки. Константин прыснул сам себе, качая головой. — Если бы ты сказал, что мы ищем… — начал было он, но осекся, увидев в руках друга большую стеклянную колбу. Хальпарен оставил её на столе, закатал рукава и раскрутил крышку банки. — Позвольте, — он принял цветок на ладонь — тот нарочито принюхался, вцепился корнями в обнаженное запястье, подозрительно озираясь вокруг. После чего перенёс на подставку, кончиками пальцев подтолкнув стебелек, прикрыл колпаком и склонил голову, спросив: — Нравится? Цветок встряхнулся и покружился по колбе. А затем на улыбке растянул прорезь рта и вновь стал болтать, но уже беззвучно. — Ну и добре, — Константин в качестве некого заключения хлопнул по карманам. — Приживется, — зацепился за них большими пальцами и обратился к Хальпарену. — Идём? Тот медлил, наблюдая за цветком. — Думаешь оставить его здесь? — как бы между прочим поинтересовался он. — Думаешь забрать его с собой? Рога задумчиво качнулись. Длинные пальцы прохаживались по стеклу, словно какая-то неведомая сила, вроде испорченного клея ПВА, не давала им отлипнуть. — Он живой. Оставить его тут совсем одного было бы несколько… — золотые глаза чуть прищурились. — Жестоко. — Я думал, он опасен. — Однако в том нет его вины. Говорил Хальпарен совершенно спокойно, словно бы попросту размышляя, и любое другое существо не откопало бы ни крупицы чего-то инородного. Но Константин знал о зарытых чуть глубже костях и теперь едва сдерживался, чтобы сочувственно не похлопать друга по плечу. — Ты магистр, Брат, — настолько проникновенно, насколько мог, принялся заверять он. — Любое твоё решение будет для меня мудрым. Что бы там не говорили в мире.

***

— Ты чего? На голубых глазах проступила дрожащая пелена. Огромная блестящая капля вывалилась на щеку и сбежала под подбородок. Лили шмыгнула носом, поджимая губы. Петя спохватился. — Эй! — позвал он. Шустро переглянулся с остальными, подскочил, хлопая по карманам в поисках, очевидно, пособий по психологии. — Ну ты ё мое! Дитё! Ты че, на «дуру» обиделась? — Да иди ты! — вскинулась Катя. — Может, устала просто, а ты лезешь, как всегда! — Й-я н-не хо-хочу-у, ш-чтобы маль-чика убивали, — задыхаясь, прохныкала та. — Так, — Рома разогнал всех, схватил ее за плечи и тряхнул, — послушай сюда. Ты! Слушай! Слушаешь? Я вырасту — стану магистром. Старшим. Стану и вся эта дрянь прекратиться, слышишь? Я никого не позволю обижать, ни мальчиков, ни девочек, ни зайчиков, ни белочек. Все-все будут жить в дружбе, поняла меня? Никто плакать не будет. И ты не будешь, я обещаю! Слышишь? Тут он вскинул голову и с вызовом крикнул в небо, будто кто-то мог ответить на вызов. — И вы все! Слышали меня? Я вам всем покажу! Всем покажу, как надо! Жить, понимаете, жить будем! — Чел, час ночи на улице. В колонках заиграла новая песня, к слову о фриках. — Это не просто час ночи, Петь, — Рома подскочил, ухватился за фонарный столб, крутанулся по оси и обернулся вокруг на друзей. — Это час перемен! Это час великих! Час героев! — Ром, спустись, — тот шаркнул по луже. — Ты пьян. — Как это?! — возмутилась Катя. — Да мы, да мы, если захотим… — Мы устроим такое! — Лили раскинула руки и покачнулась, врезавшись в Петю. Тот словил ее под локти, а она, закинув голову назад, засмеялась: — Мы сбросим Землю с ее оси! «Не. Убивай. Меня! Просто помоги мне убежать!» Петя поставил ее на ноги и попытался отряхнуться, но Катя словила его под локоть. — Мы доберемся до звезд! — кричал Рома. — Мы обнимем чертову луну и перевернем небосвод! — Не луну! — взвизгнула Катя, хватая его за рукав. — Солнце! Мы долетим до самого солнца и принесем его огонь на землю! — Но оно сожжет нас! — воскликнул Петя. — Сожжет, как Икара! — И пусть! — Рома стиснул его за плечи. — И пусть, Брат, послушай! Мы сгорим как герои! Как недоумки! Как романтики! — Нет! — Лили шаркнула ногой, заливая их всех брызгами. — Не сгорим! Мы загоримся! Мы зажжем этим пламенем свои сердца! — от восторга она запрыгала на месте, хватая их за руки. — Зажжем! Зажжем! Катя завизжала стянула за рукав и ее, и потащила за собой. Они понеслись к холму. Ветер подхватил волосы, забился в уши. Вот уже пик и! Рома упал на спину. А следом все. Эхо хохота пролетело над долиной в самую чернь, к развороченному небосводу, к чертовой луне, ко всем звездам, таким далеким сейчас, но в то же время таким близким. — Вы придурки, — засмеялся Петя. Впервые за долгое время карие глаза сверкали настоящим, искренним, ничем не обременённым счастьем. Будто и не было ни липко-кровавого прошлого, ни жуткого будущего, ничего, кроме искристого восторга мгновения. — Мы поэты, Брат, — сказал Рома. — Мы будущее, — заявила Катя. — Нет, — возразила Лили. — Мы самое что ни на есть настоящее.