Хаски и мама его детей бедный кот

      Дни ползли один за другим. Жизнь кипела за пределами павильона Алого Лотоса. Служанки спешили закончить свои дела. Где-то проходил евнух-глашатай и объявлял Час Крысы, стуча трещоткой, раздражающей слух. Чу Ваньнин перестал считать время через неделю. После той адской ночи Мо Жань больше не приходил, но от этого было не легче. Каждую секунду омега чувствовал, будто ходит по иголкам и в любой момент может свалиться от тревоги. Но внешне его лицо никак не менялось, выражая лишь меланхоличное безразличие и показывая непоколебимую волю характера.       Синяки и следы от больших ладоней на хрупком теле всё никак не заживали. Мысли об освобождении при виде глубоких вод лотосового озера ни на минуту не оставляли Чу Ваньнина одного. Умереть легко. Легко не думать о будущем, легко забыть о долге учителя и сдаться. Но разве мог Ваньнин позволить себе оставить Сюэ Мэна? Один его ученик погиб. Второй – сошёл с ума и озлобился на весь мир. Только о последнем можно было ещё хоть как-то позаботиться. И Ваньнин не собирался позволять Мо Жаню навредить Сюэ Мэну. Он сделает всё от него зависящее, чтобы спасти своего ученика. И если для этого придётся спуститься в ад и жить в нём, то так тому и быть.       В глазах слегка помутилось, словно бы всё вокруг покрыли прозрачной плёнкой. Чу Ваньнин поднял руку и протёр глаз краем длинного рукава привычных белых одежд. Подул ветер, и вода в озере пошла рябью, раскачивая белоснежные лотосы. Омега не дрогнул. Он стоял вот так каждый день, бездумно глядя на пейзажи пика Сышен. Даже когда ночная прохлада пробралась под одежду, а собранные в тугой идеальный хвост волосы растрепались, он всё так же не двинулся с места. Евнух Лю, уже отбросив идею уговаривать строптивого омегу, подошёл, чтобы накинуть ему на плечи плащ. ─ Спасибо. ─ Ваньнин чуть пригладил мех рядом с лицом и перевёл взгляд на единственного человека, что был добр к нему в этом холодном аду. ─ Господин, так долго стоять на ветру вредно для здоровья. ─ Мм. ─ Прошу, возвращайтесь в свои покои, ─ всё же попробовал слуга.       К его удивлению, Ваньнин кивнул и, последний раз взглянув на озеро, неспешно направился к дому.       Сегодня он снова не пришёл. Было ли это хорошо? С какой стороны посмотреть. С одной – у Чу Ваньнина было время отдохнуть и подготовиться к следующему визиту императора. С другой – Чу Ваньнин не знал, не забыл ли Мо Жань о нём и не возьмётся ли снова за Сюэ Мэна. Тревожные мысли день ото дня выгоняли его на улицу, смотреть, не откроет ли этот человек ворота. Одна часть сознания волновалась, другая же дрожала от страха и надежды, что он не вернется.       ***       Императрица уже готовилась ко сну. Слуги проходили по двору, гася последние фонари. Молодой евнух спешил, шустро перебирая ногами, шагая к покоям своей госпожи. Стражник у дверей хотел было остановить наглого прислужника, но посмотрел на знакомое лицо Сяо Цзы, приближенного слуги Её Величества, и отступил. Кивнув, юноша подошёл ближе и постучался.       Сун Цютун сидела на кровати в легком шёлковом халате. Её волосы уже были распущены, и одну из шпилек, что закалывали её сложную причёску днем, она держала в руках. Указательный палец нежно поглаживал кончик заколки. Услышав стук, императрица подняла руку, подавая знак личной служанке. Цуй-эр, недавно получившая должность, тут же отняла пальцы от плеч госпожи и поспешила открыть евнуху дверь. Молодой парнишка, войдя, спешно поклонился. Дыхание его было неровным, он явно не хотел заставлять императрицу долго ждать. − Госпожа, этот слуга кое-что узнал.       Сун Цютун потёрла точку между бровей. Хотя она и поручила мальчишке слежку, думать об этом жалком омеге перед сном ей всё же не хотелось. Но она подняла взгляд на доверенного евнуха и кивнула. − Рассказывай.       Сяо Цзы снова поклонился и затараторил: − Омега, которого привёл император, никто иной, как Юйхэн Ночного Неба. Чу Ваньнин! – Тон юноши был торжественным, будто он объявлял не имя пленника, а самый настоящий императорский указ. Сяо Цзы считал, что эта новость потрясёт императрицу, но та лишь слегка нахмурила тонкие ровные брови. Она задумалась.       Имя и титул были ей смутно знакомы. Кажется, это был довольно известный заклинатель. И он оказался омегой? Занятно.       Заметив, что госпожа скорее озадачена, чем потрясена, юноша, чуть поколебавшись, решил всё же уточнить: − Юйхэн Ночного Неба был наставником Его Величества во времена обучения на пике Сышен.       Глаза Сун Цютун поражённо расширились. Наставник. Человек из прошлого. Не какой-то там сильный заклинатель, что решил выступить против воли императора, из-за чего попал в плен. Не просто омега, которую император захотел держать подле себя. Он был тем, кто знал Мо Вэйюя с детства.       Всё это время Сун Цютун не знала, кого в ней хочет видеть её муж. Это был кто-то очень дорогой, человек из прошлого. Женщине приходилось играть в слепую, угадывать, каким был тот человек. Мягкий, кроткий образ уже приелся. Образ, как у… омеги.       Если этот Юйхэн и есть возлюбленный императора, если дорогой сердцу мужа омега окажется во дворе… Что ей делать?       С потемневшим лицом императрица приказала всем немедля покинуть комнату. Сяо Цзы покорно вышел, не поворачиваясь к Её Величеству спиной. Цуй-эр же заколебалась. Она на мгновение задержала свой взгляд на обожаемой госпоже, хотела что-то сказать, но не решилась и удалилась вслед за маленьким евнухом, закрывая двери. Золотая заколка, что все это время лежала в руке Сун Цютун, теперь нервно вращалась в пальцах, поблёскивая в свете угасающих фонарей.       Нужно узнать больше. Нужно что-то делать. Нельзя просто сидеть и смотреть, как у тебя отнимают трон и право на спокойную жизнь.       ***       Ночь нехотя уступала место рассвету, император возвращался после очередного боя. Синяки под его глазами стали насыщеннее, а невыплеснутые эмоции сдавливали горло. Нерадивый двоюродный братец всё не унимался, уже который раз пытаясь отвоевать у Мо Жаня учителя. И теперь Мо Жань не мог просто убить его, ведь заключил с Чу Ваньнином сделку.       Хотя он мог обмануть учителя и просто избавиться от назойливой мухи Сюэ, но в последний момент рука дрогнула и остановилась, задев лишь край синего рукава. Это раздражало. Сюэ Мэн мог нападать, а он, Наступающий на Бессмертных император, не мог дать отпор?       Ярость затуманивала разум. Мо Жань проходил мимо дворов и галерей, не проронив ни слова. Ноги несли его в одно определенное место. Шедшая мимо служанка, при виде потрёпанного императора, испуганно замерла и тут же рухнула на колени, прижав лоб к каменным плитам. Прямо на нее смотрели два бездонных черных глаза, излучающие столько ненависти, что дыхание девушки перехватило. Она пыталась промямлить приветствие, но голос застрял в животе, сдавив его в больном спазме. Заметив неладное, служанка постарше спешно подошла и склонилась в поклоне: —Слуга приветствует императора.       Мо Жань молча перевел взгляд на вторую служанку. Воздух вокруг мужчины сгущался, источая убийственные феромоны. Лицо его было залито кровью, одежда изорвана в клочья, а пальцы рук незаметно подрагивали от сдерживаемых эмоций, не получивших своей разрядки. Увидев его внешний вид, служанка вновь заговорила: —Купальня вскоре будет готова, эта никчемная сейчас же...       Не успела она договорить, как император, повернув голову в направлении Павильона Алого Лотоса, сощурил глаза и, не говоря ни слова, зашагал туда. Сделав дрожащий выдох, девушка постарше помогла подняться той, что была совсем юна и отчитала: —Не нужно злить императора, побереги себя!              ***       Шаги гулким эхом разносились по пустой галерее. Ноги, стремительно идущие вперёд, оставляли за собой грязные кровавые следы.       Чу Ваньнин проснулся некоторое время назад, его облик был как всегда безупречен. Несмотря на то, что ему не было позволено выходить, а из слуг здесь бывали только евнух Лю и изредка — одна-две маленькие служанки, омега не изменял своим принципам, каждое утро приводил себя в порядок. Воротник плотно закрывал шею, тугой хвост скрепляла заколка гуань. Мужчина снова сел за стол, на котором когда-то были разбросаны инструменты, чертежи и кисти. Сейчас стол был пуст. Постукивая кончиком пальца по дереву, омега задумался: не попросить ли у евнуха Лю бумагу и письменные принадлежности? В его доме их не было, но они бы очень пригодились.       Когда эта мысль ещё не обрела четкую формулировку, до чуткого слуха некогда лучшего заклинателя мира совершенствующихся донёсся звук твёрдых тяжёлых шагов. Он отличался от того, что Ваньнин слышал в первый день своего здесь пребывания. Мо Жань явно был не в настроении. Но Чу Ваньнин был готов.       Быстро собравшись с духом, он поджал губы и стал дожидаться, пока разъярённая псина ворвётся к нему в комнату.       Мо Жань не остановился ни на секунду. Дверь распахнулась от удара ладони — створка с грохотом врезалась в стену, и в комнату ворвался он. Запах дождя, сырой земли и железа хлынул следом, мгновенно пропитывая всё до последнего угла. Так пахло поле боя, а не спальня. Чу Ваньнин даже не успел подняться. Тяжёлые шаги сотрясли пол, и в следующую секунду его грубо схватили за плечо, разворачивая, вдавливая лицом в деревянную столешницу.       Мо Жань молчал. Было слышно только рваное дыхание — частое, злое, как у загнанного зверя, который ищет, кого бы разорвать. Его пальцы, перепачканные засохшей кровью, рванули пояс, сдёрнули верхние одежды, не заботясь о том, что ткань трещит по швам. Чу Ваньнин сжал зубы и зажмурился. Он знал, что будет дальше. Знал и молчал.       Резкая боль пронзила тело — Мо Жань вошёл сразу, без подготовки, одним грубым движением. Ваньнин от неожиданности распахнул глаза. Он почувствовал, как внутри что-то рвётся, и, не в силах сдержаться, вскинул руку ко рту. Зубы впились в собственную ладонь, прокусив кожу до крови, — лишь бы не закричать. Металлический привкус наполнил рот. Запах крови, смешавшийся с тяжёлыми феромонами, стал ещё отчетливее. Стол под ним затрещал, заходил ходуном от яростных, безжалостных толчков. Каждый удар отдавался в позвоночнике, в рёбрах и затылке. Картина перед глазами размылась и стремительно чернела. Дерево скрипело и стонало, грозясь вот-вот разломиться пополам, и этот звук слился с влажным шлепаньем тел — отвратительным и бесстыдным.       Мо Жань намотал длинные чёрные волосы на кулак и рванул назад, заставляя Ваньнина запрокинуть голову.       Ладонь выскользнула изо рта, и с губ сорвался полный боли вскрик — короткий, сдавленный, тут же оборвавшийся. В уголках глаз скопилась предательская влага. Мо Жань не обращал внимания. В его мыслях всё ещё был Сюэ Мэн — живой, невредимый. Отпущенный. Он ненавидел Ваньнина за то, что тот заставил его пообещать не убивать брата. Ненавидел Сюэ Мэна за то, что тот посмел напасть снова. Ненавидел, ненавидел, ненавидел! И эту ненависть, жгучую, не выплеснутую, он вгонял в чужое тело с каждым движением.       Но легче не становилось. Становилось хуже. Он двигался с той же слепой яростью, пока наконец не кончил — глубоко внутрь, схватив Ваньнина за талию так крепко, что пальцы оставили новые синяки поверх старых.       На несколько секунд всё замерло. Мо Жань прижимал омегу к себе. А в следующее мгновение он отшвырнул Ваньнина обратно на стол и выпрямился. Чёрные глаза скользнули по тому, что он сотворил: разорванная одежда, кровь на бёдрах, прокушенная ладонь, влажные уголки глаз, с ненавистью смотрящих на него исподлобья.       Никакого желанного удовлетворения от этого всего альфа не почувствовал. Только пустота и непонятная, разъедающая изнутри злость, которая никуда не ушла, а стала только ярче. Не сказав ни слова, Мо Жань развернулся и вышел, оставив дверь распахнутой настежь.       Чу Ваньнин медленно сполз со стола на пол. Ноги не держали. Из него вытекало горячее, липкое, смешанное с кровью. Он смотрел на свою прокушенную ладонь — следы зубов уже начали опухать, а боль дошла до него только сейчас.       В открытую дверь дул холодный ветер. Омега не двинулся, чтобы закрыть её. Просто сидел на полу, прислонившись лбом к дрожащему после бури столу. Раненая ладонь сжалась в кулак, но тут же разжалась. Слёзы беззвучно потекли по щекам.       Ваньнин не знал, сколько еще сможет вытерпеть, и сколько ещё сможет притворяться сильным.       ***       Купальня встретила Мо Жаня паром и тишиной. Слуги, расторопно подготовившие воду, исчезли раньше, чем он переступил порог, — никто не хотел попадаться императору на глаза, когда он был в таком настроении. Уставший, альфа сбросил изорванную одежду прямо на каменный пол. Ткань, пропитанная кровью — чужой и, кажется, уже не только чужой, — легла бесформенной кучей.       Он опустился в горячую воду. Пар обдал жаром лицо. Откинув голову на деревянный край, Мо Жань закрыл глаза. Вода вокруг него медленно окрашивалась в розовый. Кровь смывалась с кожи, грязь отмокала, напряжённые мышцы, сведённые яростью, понемногу отпускало. Но внутри не становилось легче.       Он ждал удовлетворения.       Он заслужил его.       Две недели он не прикасался к учителю — дал себе остыть, дал ему время прочувствовать положение, в которое тот попал. А потом вернулся и взял своё. Грубо, как хотел. Так, как должно быть с тем, кто посмел предать Этого Достопочтенного. Почему же пустота внутри только расширилась?       Мо Жань открыл глаза и уставился в запотевший потолок. Вода перестала быть горячей, но он не двигался. Мысли ворочались тяжёлые, неудобные.       Он вспомнил лицо Ваньнина. Прокушенную ладонь. Кровь на бёдрах. Влажные уголки глаз и взгляд, полный ненависти. Ваньнин не сдавался. Даже сейчас, растерзанный, лишённый всего, он оставался собой. Всё такой же гордый и надменный.       Может быть, в этом было дело? Может быть, чтобы сломать его окончательно, требовалось нечто большее, чем просто грубость? Может быть, стоило приходить чаще? Не раз в две недели — каждую ночь? Чтобы он привык. Чтобы медленно стереть его гордость, как камень под водой, — день за днём, ночь за ночью.       Мо Жань выпрямился. Вода плеснула через край. Он провёл ладонью по лицу, стирая капли. Решение пришло само — холодное, ясное, как всегда, когда он принимал тактические решения на поле боя.       Он будет навещать учителя каждый вечер. Пока тот не перестанет смотреть на него с этой невыносимой, обжигающей ненавистью. Пока не научится опускать глаза. Пока не поймёт наконец, кому принадлежит.       Император поднялся из купальни, не чувствуя ни удовлетворения, ни облегчения. Только спокойную, методичную злость человека, который наметил план и намерен следовать ему до конца.       ***       Золотые нити, вышитые на одеждах императрицы, отражали солнечный свет. Тихо звенели многочисленные украшения, вплетенные в длинные шелковистые волосы. Её маленькая хрупкая фигурка в величественном одеянии смотрелась великолепно, на лице — макияж, подчёркивающий её природную красоту. Большие круглые глаза, любующиеся цветами в имперском саду, были особо выразительны, подведённые алой сурьмой. Девушка, что следовала прямо за ней, была её личной служанкой. Цуй-эр выбрали не так давно, но она очень приглянулась императрице и уже успела заслужить её доверие.       Сейчас они вдвоем вышли на утреннюю прогулку, чтобы поднять императрице настроение красотой всевозможных цветов и галерей дворца. Цуй-эр уже давно замечала, как ее любимая госпожа часто хмурится и не находит себе места, а вчера все стало ещё хуже. Виной всему был грязный омега, которого притащил к себе глупый император, имеющий совесть не являться к императрице. Ненависть к омеге в сердце личной служанки самой прекрасной женщины в империи была посеяна в первый день пребывания гостя императора во дворце. День ото дня она все больше укоренялась, её стебли росли, становились толще и уже готовы были дать первые ядовитые плоды...       Сун Цютун подошла к пиону, элегантно поддержала длинный рукав левой рукой и отрезала ненужный стебель. Её птицы, подаренные мужем, весело чирикали и стрекотали, ожидая, пока их покормят. Смотря на золотую клетку, в которой сидел попугай, девушка успокаивала себя: пока птица в клетке, как бы она ни была красива, она ничего не сможет сделать. Император запер омегу в Павильоне Алого Лотоса и более не обращал на него внимания. Мстит он, вымещает злобу или что-то другое — не имеет значения. Вновь подрезав цветок, она, не поворачиваясь к служанке, спросила: —Где сейчас император?       Девушка чуть склонилась и ответила: —Его Величество не выходил из своих покоев. —Я с утра не видела его, — императрица задумчиво постучала острым накладным когтем по пальцу.       Служанка чуть более робко заговорила, тщательно подбирая слова: —Вернувшись на рассвете во дворец, император посетил Павильон Алого Лотоса, вышел он оттуда в плохом расположении духа, и после купальни не покидал своих покоев, возможно, тот омега...       Сун Цютун резко развернулась, зло посмотрев на Цуй-эр, и та резко замолчала. —Он был у Чу Ваньнина?!       Строго сведя брови, императрица оставила садовые ножнички и спешно направилась к покоям императора.               ***       Коридоры дворца мелькали перед глазами. Сун Цютун шла быстро — настолько быстро, насколько могли позволить церемониальные одежды и тяжесть украшений. Слуги, попадавшиеся на пути, низко кланялись, смотря в пол. Никто не смел спросить, куда спешит императрица. Звон подвесок в волосах при каждом шаге Сун Цютун звучал как тревожный колокольчик. Наконец она остановилась перед высокими резными дверями императорских покоев. Две створки из тёмного дерева, покрытые искусной резьбой — драконы среди облаков. От дверей веяло холодом. Это был не сквозняк, нет. Что-то другое, что всегда сопровождало её мужа.       Главный евнух, старикашка Лю, вежливым жестом преградил императрице дорогу. —Госпожа, император велел никого не пускать. Его Величество не в духе.       Сун Цютун, задрав носик, высокомерно посмотрела на него, но евнуха подобное не проняло. Он непреклонно преграждал путь. —Я уведомлю Его Величество о вашем приходе, когда это будет уместно. —... — Императрица ещё с секунду смотрела на спокойное морщинистое выражение лица евнуха, затем смирилась и, махнув рукавом, ушла в противоположном направлении от императорских покоев.       Весь день она провела в своём дворце, не выходя. Цуй-эр меняла чай, подносила сладости, но императрица не притрагивалась ни к чему. Золотая заколка лежала на столике у зеркала — Сун Цютун смотрела на неё и молчала. Лишь когда фонари зажгли в коридорах, и евнух-глашатай объявил Час Собаки, в дверь постучали. Император ждал её.       ***       Покои императора встретили её тем самым холодом, который теперь пробирался сквозь лёгкое одеяние, заставляя поёжиться. Фонари горели вполсилы, тени лежали по углам густыми пластами. Мо Жань сидел у стола в тёмных одеждах, подперев голову рукой. Перед ним стоял нетронутый кувшин с вином. Он не обернулся на звук шагов. Сун Цютун остановилась рядом.       На хрупких женских плечах был накинут халат из тончайшего шёлка — бледно-золотой, расшитый по подолу нитями, что мерцали в свете фонарей. Под халатом почти ничего. — А-Жань, — Императрица почти невесомо опустила ладонь на руку альфы.       Мо Жань медленно повернул голову. Чёрные глаза скользнули по её фигуре, совершенно не заинтересованные. Он не отверг её, но и не пригласил.       Сун Цютун замерла на мгновение, а затем шагнула вперёд, опустилась рядом, и её ладонь поднялась, нежно поглаживая бледную щёку мужа. Она притянула его к себе и поцеловала. Губы беты были мягкими, податливыми, полными отчаянной надежды. Мо Жань ответил, но без особой инициативы. Как человек, которому всё равно, чем занять рот.       Сун Цютун пересела к нему на колени, не разрывая поцелуя. Пальцы пробежались по его плечам, сжали ткань. Мо Жань позволил ей эту самодеятельность, когда она потянула пояс его халата, он не стал её останавливать. Девушка не чувствовала, выпустил ли муж феромоны, не могла понять, возбуждён ли он, но сочла отсутствие отказа хорошим знаком и увлекла его к постели.       В спальне горел всего один фонарь. Сун Цютун уложила альфу на спину и села сверху — тонкий шёлк соскользнул с плеч, открывая бледную, хрупкую красоту, которую любой другой альфа или мужчина-бета счёл бы драгоценностью. Она двигалась старательно, ловила его дыхание, искала ритм, который заставил бы его дрогнуть. Бёдра поднимались и опускались, с губ срывались тихие вздохи — она играла страсть так умело, как только могла.       Мо Жань лежал под ней, и его лицо никак не менялось. Он даже не смотрел. Его руки лежали на талии жены — но лишь слегка касались. Иногда она наклонялась поцеловать его в шею, в уголок губ — он не уворачивался, но и не отвечал.       Тогда Сун Цютун ускорилась — быстрее, глубже. В её ускоренных движениях сквозила лихорадочная мольба. Может быть, если получится довести его до пика, он посмотрит на неё иначе? Может быть, если она будет достаточно хороша, он захочет остаться с ней?       Мо Жань вдруг без предупреждения перевернул её. Спина коснулась простыней, и она вздрогнула от неожиданной смены позы. На секунду в груди вспыхнула надежда. Он хочет быть сверху, он хочет её...       Мо Жань вышел.       Горячая жидкость пролилась на её живот. Сун Цютун замерла. Дыхание сбилось, в горле встал ком. Она медленно провела ладонью по своему плоскому животу, размазывая влагу. Пальцы дрожали. — А-Жань... — Её голос почти сорвался, но она справилась. Приподнявшись на локтях, девушка потянулась к его губам, поцеловала. — Я так хочу подарить тебе принца...       Мо Жань холодно отстранился. Одним плавным, бесстрастным движением — как отодвигают мешающий занавес. Он встал с постели, поднял с пола нижние одежды и накинул на плечи. Завязывая пояс, он даже не обернулся. — Дети мне без надобности.       Слова упали в тишину, как камни в стоячую воду. Сун Цютун осталась на смятых простынях — полуобнажённая, с блестящим следом на животе, и застывшей в глазах обречённостью.       Дверь закрылась. Мо Жань ушёл.       ***       С того дня император больше не касался императрицы, зато среди слуг потекли грязные слухи, что он ежедневно навещает омегу в Павильоне Алого Лотоса. Этого омегу уже за глаза стали звать неофициальной наложницей. Все гадали, когда ждать наследников, и будет ли свадьба.       Сун Цютун слушала эти перешёптывания с каменным лицом. Она больше не кричала, не металась по покоям — только сидела у зеркала, перебирая украшения, и молчала. Сяо Цзы больше ничего не мог разузнать: евнух Лю был неподкупен, а слуги, приставленные к Павильону, боялись императора куда больше, чем императрицу.       Она проигрывала. Медленно, день за днём, теряла то, за что так отчаянно боролась. И самое страшное — она даже не знала лица своего врага.       Птица в золотой клетке перетянула внимание дракона. Дракон забыл о фениксе.       Цуй-эр смотрела на страдания госпожи, и ядовитые плоды в её сердце наконец созрели. Если император не желает избавиться от грязного омеги, если евнухи и слуги бессильны, значит, действовать нужно иначе. Тонко. Незаметно. Так, чтобы никто не заподозрил. Она пока не знала как, но мысль эта поселилась в ней прочно и больше не уходила.       ***       В конечном итоге дни слиплись в один бесконечный кошмар. Мо Жань стал приходить каждый вечер. Ваньнин разучился различать боль: всё тело саднило, синяки не успевали заживать, как поверх них появлялись новые, а внутри что-то надломилось — не дух, а, скорее, плоть. Каждое утро он вставал, одевался, закалывал волосы. Каждое утро садился за пустой стол. Евнух Лю приносил еду, но Ваньнин почти не ел. Тошнило от одного запаха риса. Тошнило от запаха дождя, который въелся в простыни. Тошнило от собственного истерзанного отражения в воде. Он не знал, что с ним. Списывал на усталость, на голод, на что угодно.       Лишь бы не думать, лишь бы не сломаться.       Нужно терпеть.       Умереть легко. Жить в аду — намного труднее.       Но он выбрал и будет продолжать выбирать такую жизнь, пока разум полностью его не оставит.       Ради крошечной, глупой надежды, что этот ад когда-нибудь кончится...