Хаски и мама его детей бедный кот

      Некоторое время назад, дворец Ушань.       Багровый свет заката пробивался сквозь бумажные окна, падая на бледное лицо. Остатки солнечного тепла совсем не грели, а тусклый свет лишь подчеркивал залегшие под глазами тени и нездоровую худобу императора. Мо Жань сидел в полумраке зала, по которому когда-то ходил человек. Глаза этого человека и его взгляд были острыми и холодными. Тогда он с важным видом расхаживал по залу со свитком в руке и читал долгие лекции о нравственности и чистоте. И этот же эгоистичный и лживый человек был виновен в смерти по-настоящему чистого и светлого Ши Мэя. Горечь потери смешалась с яростью, и всё же мысль о Чу Ваньнине, запертом в Павильоне Алого Лотоса, давала Мо Жаню легкое чувство облегчения. Учитель рядом и никуда от него не денется.       Но он пришёл не к нему. Он пришёл ради Сюэ Мэна. Этот лицемерный человек вдруг решил играть в заботливого учителя?        Поздно.       Тонкое запястье выглянуло из-под длинного чёрного рукава и потянулось за кувшином. Вина в нём почти не осталось. Желание отомстить с каждой секундой всё больше дразнило, и с каждой мыслью об учителе Мо Жаню всё больше хотелось пролить кровь. Казалось, сердце Наступающего на бессмертных Императора разрывалось от непонятных ему противоречивых чувств. Он прекрасно понимал, что убить его будет недостаточно. Слишком большая милость с его стороны. Убить? Нет, нужно было что-то такое, что сломало бы не тело, а душу Чу Ваньнина. Что-то такое, что заставило бы его унижаться и проливать слёзы. Что-то...       Тук-тук.       Вечерняя тишина дворца была нарушена.       В зал, вытянув вперед сложенные руки и опустив голову, вошёл слуга. – Ваше Величество, императрица пришла и просит о встрече с вами.       Пустой кувшин опустился на стол. – Впусти.       Двери вновь открылись и закрылись. Из тени комнаты вышла хрупкая фигура девушки. При каждом её шаге был слышен звон множества украшений, вплетённых в её сложную причёску. Взгляд, похожий на нежный цветок персика, споткнулся о кувшины, разбросанные по полу в ногах мужа. Сун Цютун едва слышно вздохнула, и в нос ей ударил едкий запах вина и перегара. Императрица села рядом с мужем и тихо заговорила. Её голос был тихим, обволакивающим, он заполнил гнетущую тишину зала. – А-Жань… Ты вернулся. И, кажется, не отдыхал. Я слышала также, что ты пропустил вечернюю трапезу, поэтому принесла тебе это.       Реакции от альфы девушка дождалась не сразу. Медленно его голова повернулась в сторону Сун Цютун. Рука, игравшая очередным кувшином с вином, вдруг остановилась. Взгляд бездонных чёрных глаз остановился на тарелке горячих пельменей в руках жены. Лёгкая улыбка на её лице немного отрезвила Мо Жаня. Он небрежно взял тарелку из хрупких рук беты и поставил на стол, пристально глядя на пищу или куда-то сквозь неё.       Не получив ответа, Сун Цютун опустила голову и тихо продолжила: – Я слышала, как слуги шепчутся о твоём госте, которого ты поселил в Павильоне Алого Лотоса… – У моего дворца слишком много ушей, может, мне стоит их отрезать?       Девушка чуть вздрогнула, но тут же вернула себе контроль над телом и нежно погладила ладонь Мо Жаня. – А-Жань, не сердись. Люди взволнованны, ведь ты раньше никогда не приводил во дворец омег. Я тоже переживаю. Ведь их запах одурманивает, ты точно будешь в порядке? Не оставайся с ним наедине, альфа и омега…       Рука, удерживающая кувшин с вином, дрогнула. Глиняный кувшин разбился в дребезги. Тёмное вино брызнуло на шёлк одежд императора и испачкало белоснежные рукава императрицы.       Чу Ваньнин – омега.       Омега. Слово прожгло сознание, как раскалённая игла. Перед глазами на миг мелькнуло не то, что было, а то, что могло бы быть: не холодный осуждающий взгляд, а… смущённо отведённые глаза, запах дождя и цветущей яблони, тонкое запястье, зажатое в его пальцах. Картинка была чужой, неестественной, словно её вбили в череп. И от этой чужеродности, от этого намёка на возможность, которую он сам же и уничтожил, ярость вспыхнула с новой силой.       Теперь он не упустит эту возможность. Этот омега в его руках.       Мо Жань посмотрел на Сун Цютун. Девушка задрожала, заметив недобрый огонек, загоревшийся в его глазах. Она ведь пришла лишь чтобы убедиться, что её положение не пошатнулось и ей не грозит опасность. На самом деле, как только император лично сопроводил омегу, которому выделил целый павильон для проживания, поползли мерзкие слухи, что императрица-бета не подходит для рождения наследника, поэтому император завел себе омегу. Эти слова были возмутительны! И… если в них была хоть доля правды, то этот неизвестный гость мог стоить Сун Цютун статуса. Или даже жизни?       Император ласково улыбнулся, но за маской ласковости таилось жестокое чудовище. – Уже поздно. Иди в свои покои и не беспокой меня по таким пустякам.       Холодный голос как пощёчина врезался в Сун Цютун. Этот омега определённо что-то значит для него. Не смея больше играть с огнем, девушка поспешно встала и покинула просторный зал, пропахший вином. Только за дверью, когда спиной она почувствовала холодную каменную стену, спрятанные за длинными рукавами аккуратные ладони перестали дрожать. Как бы то ни было, она не сдастся. Пока ещё не всё потеряно, ведь этот человек не пробыл во дворце и нескольких часов.       Тихим безэмоциональным голосом императрица подозвала евнуха. – Разузнай информацию о человеке, которого сегодня привели во дворец. Мне нужна любая деталь.       Молодой парень склонился, принимая задание.       После того, как Мо Жань остался один в зале, его мягкая улыбка постепенно превратилась в оскал обезумевшей псины. Он наконец понял, как именно сломает этого человека.       ***       Луна отображалась на водной глади лотосового пруда. Чу Ваньнин никак не мог заснуть, несмотря на свою усталость. В его покоях было тихо. Из открытого окна, через которое омега наблюдал за лотосами, в комнату залетал свежий воздух. Он разбавлял запах пыли и старых книг. Вдруг за дверью послышались шаги. Плечи Ваньнина непроизвольно напряглись. То были не лёгкие шаги служанки и не шаркающие медленные шаги евнуха, с которым он уже успел познакомиться.       Тяжелые, уверенные, раздававшие пугающий глухой стук по деревянному полу галереи. Чу Ваньнин не шевелился, только медленно закрыл глаза.       Он пришёл.       Атмосфера в комнате изменилась. Давление, воздух, само пространство — всё сгустилось, стало тяжелее. Чу Ваньнин узнал это ощущение ещё до того, как дверь с тихим скрипом отворилась. В покои вторглись без приглашения и без стука. В проёме, залитая лунным светом сзади, так что лицо тонуло в тени, стояла высокая фигура. Чёрные одежды сливались с мраком коридора. — Не спишь, Учитель? — Голос Мо Жаня был тихим, почти ласковым, и от этого в тысячу раз более опасным. — Я боялся, что тебе может быть одиноко.       Запах ливня, сырой земли и сломанных веток — такой желанный когда-то и такой чужой теперь, начал быстро заполнять помещение. Чу Ваньнин инстинктивно попытался задержать дыхание, но было поздно. Комната в считанные секунды пропиталась Мо Жанем до самого потолка. Даже раскрытое настежь окно не спасало — с каждым вдохом голова тяжелела, мысли становились вязкими, как патока.       Он распахнул веки, наткнувшись взглядом на ученика, который уже стоял вплотную. В чёрных глазах плясал фиолетовый огонь — холодный, потусторонний, и каждая его искра, долетая до кожи, заставляла тело Ваньнина гореть изнутри предательским, отвратительным жаром. — Мо Жань! — Голос сорвался в хриплый шёпот, больше похожий на шипение загнанного в угол кота. — Что ты делаешь? — Учитель ведь сам сказал, что отдаст мне свою жизнь в обмен на свободу Сюэ Мэна?       Альфа шагнул вперёд, грубо схватил Ваньнина за запястье и развернул к себе лицом. Его феромоны сгущались, становясь почти осязаемыми. Каждый вдох давался с боем, тело горело, но взгляд Чу Ваньнина — острый, несгибаемый взгляд феникса — всё ещё искал в глазах Мо Жаня того юношу, которого он когда-то учил. Но находил только зверя. Тот скалился в жестокой ухмылке, и казалось, его клыки вот-вот прорвут тонкую кожу, чтобы высосать из неё остатки воли. — Чу Ваньнин, ты теперь принадлежишь мне. Всегда такой собранный, такой неприступный. — Мо Жань взял его за подбородок холодными пальцами, грубо запрокинув голову. — Давай посмотрим, что скрывается под маской безупречного учителя.       Он прижался губами к его рту, пытаясь протолкнуть язык сквозь стиснутые зубы. Чу Ваньнин не сдавался, глаза его наполнились влагой от унижения. Он был готов умереть, придя сюда. Но к этому он готов не был.       Феромонов было так много, что в груди свело от нехватки кислорода. Резким движением Ваньнин оттолкнул от себя альфу, схватился за грудь и закашлялся, яростно глотая воздух. Но чем больше он вдыхал, тем сильнее его проклятое тело откликалось на этот ядовитый запах — низ живота сводило судорогой желания, противного и неотвратимого, а внизу всё становилось влажным и липким.       Одной рукой Мо Жань толкнул его на кровать, другой уже ослаблял пояс. Императорские одеяния, многослойные и тяжёлые, спадали на пол, для такого похотливого пса, как Мо Жань, быстро снять их не было проблемой. Чу Ваньнин отвёл взгляд, не желая видеть голое тело перед собой и сжал простыни так сильно, что костяшки его пальцев побелели.       Собрав все оставшиеся силы в один отчаянный рывок, он попытался оттолкнуть от себя альфу и убежать, но эта жалкая попытка успехом не увенчалась: Мо Жань отступил лишь на шаг, нахмурил брови и в тот же миг феромонов стало вдвое больше. Нет, правда, ещё немного, и можно было задохнуться. Все силы и мысли покинули Ваньнина, он часто задышал, а его бледная кожа покрылась красными пятнами. — Мо Жань... пожалуйста.       Грубая рука легла на тонкое нижнее бельё — то самое, что ему принёс старый евнух Лю. Только сейчас Ваньнин с горечью осознал: принимать эту одежду, мыться, готовиться ко сну — всё это было наивной попыткой сохранить иллюзию порядка. Порядка больше не существовало. Здесь его больше никогда не будет. — О чём учитель хочет попросить этого достопочтенного? — Голос Мо Жаня был сладок, но следующая фраза острым клинком вонзилась в сознание омеги. — Неужели учителю так не терпится, чтобы его хорошенько вытрахали?       Чу Ваньнин зажмурился. От этих слов по телу прошла волна тошнотворного стыда. Слеза, которую он так отчаянно сдерживал, прорвалась и прочертила горячую дорожку по щеке, потерявшись в тёмных волосах, рассыпанных по подушке.       Одно резкое движение — и верхняя рубашка распахнулась, обнажая то, что Мо Жань даже в самых развратных фантазиях не смел представить. Наступающий на Бессмертных Император переспал со множеством омег и бет, все мужчины, с которыми он когда-либо занимался сексом, были хорошо сложены и имели привлекательную фигуру.       Но никто из них не шёл в сравнение с его учителем. Подтянутое, сильное тело Ваньнина, раскрасневшееся от чужих феромонов; твёрдый, плоский живот; соски, затвердевшие от страха и непрошенного возбуждения — всё это сводило с ума. Не в силах больше ждать, Мо Жань стащил с него штаны. Было это не так легко, ведь омега под ним продолжал попытки сопротивления, хоть и очень слабые, но этого было достаточно, чтобы Мо Жаню пришлось повозиться, прежде чем полностью раздеть учителя. — Надо же, — прошипел Мо Жань, прижимаясь губами к его уху, — учитель столько говорил о чистоте помыслов и силе духа.... А сам — весь мокрый, хотя этот достопочтенный ещё даже пальцем не тронул нужного места. И после этого Юйхэна Ночного Неба называют великим? Гордым? По-моему, он просто жадная до чужого члена шлюха, которая готова раздвинуть ноги первому встречному альфе.       Чу Ваньнин отвернулся. Он не хотел его видеть. Не хотел слышать. Мир сжался до одного мгновения и до этого голоса. Голоса того, кого он учил выводить первые иероглифы, кого учил держать меч, кем... гордился. Теперь этот голос методично, слово за словом, уничтожал того Чу Ваньнина, которым он раньше был. Оставалась только рваная, кровоточащая рана на душе. Только стыд. И всепоглощающая пустота.       Холодные пальцы впились в его бёдра, ноги грубо раздвинули. Чу Ваньнин зажмурился изо всех сил, пытаясь уйти в чёрную пустоту за веками. Но сбежать было некуда. Запах обрушился на него, заполнил лёгкие, прилип к коже, проник в самое нутро, лишая рассудка. Тот самый запах. Запах сырости и чистого поля после дождя — тот, от которого когда-то щемило сердце тихой, запретной нежностью.       Теперь этот знакомый, почти родной аромат был невыносим. Он был пропитан горячей местью и яростью. Это было хуже любой боли — ощущать, как самое тёплое воспоминание его одинокой жизни превращается здесь и сейчас в оковы, в грязный инструмент, развращающий разум.        Его собственное тело, подчиняясь отвратительной природе, отозвалось на этот запах предательским трепетом, и от этого стыд растекся по кровати, окончательно похоронив в груди последние остатки тепла и надежды.       Что-то горячее, огромное и мокрое от смазки прижалось к его входу. Вся кровь отхлынула от лица Чу Ваньнина.       Нет.       Нет!       Нет, нет, нет, пожалуйста, только не это, не надо, Мо Жань, я умоляю...       Пожалуйста, не надо!       Но с губ сорвался лишь сдавленный всхлип, тут же разорванный громким, невольным стоном. Всё тело пронзило током безумной боли. Было так невыносимо, так грязно, что хотелось кричать, но Чу Ваньнин лишь сцепил зубы до хруста и замер, превратившись в статую. Все мышцы в его теле, казалось, окаменели.       Член Мо Жаня одним мощным рывком вошёл до конца, заполнив его так полно, что Ваньнина тут же скрутила спазматическая волна тошноты. Все мысли в голове растаяли, слёзы градом катились из глаз. Он лежал, беззвучно дрожа, не в силах ни пошевелиться, ни вдохнуть, ни до конца осознать, что сейчас происходит.       Он не двигался. Просто был внутри, тяжёлый, горячий и огромный, давая Ваньнину прочувствовать каждый миллиметр соединившихся тел. И сознание того, что эта адская боль — лишь начало, было почти хуже, чем то, что последовало за ним.       Потому что Мо Жань начал двигаться.       Не было ритма, не было страсти — безжалостные резкие толчки. Каждый отдавался глухим ударом где-то под рёбрами, всё больше выталкивая из живота к горлу приступ тошноты. Чу Ваньнин не дышал, пока не понял, что задыхается, и тогда его грудь судорожно поднялась, вбирая воздух, пропитанный чужим торжеством. Звук от прикосновения бёдер к ягодицам был отвратительным, влажным… бесстыдным. Он заполнил комнату, заглушив собой всё. — Смотри на меня, — приказал голос над ним. Тихий, ровный, без единой нотки напряжения. Рука снова вцепилась в его подбородок, заставляя повернуть голову. — Смотри, Учитель. Посмотри, кто тебя имеет.       Ваньнин увёл глаза в сторону, но пальцы впились в его челюсть с такой силой, что послышался хруст. Сквозь пелену слёз он увидел лицо Мо Жаня. Оно было спокойным. Сосредоточенным. В его чёрных глазах не было безумия — только холодное удовлетворение. Он наблюдал. Наблюдал, как ломается его мир, и находил в этом эстетическое удовольствие. Ему нравилось.       Движения участились. Боль, острая и режущая, начала размываться, превращаясь во что-то неприятное и такое же унизительное. Его собственное тело, предав хозяина, начало выделять смазку, облегчая насилие, делая его ещё более невыносимым. Будто всё так и должно быть. Будто это всё правильно. Где-то в глубине живота зародился слабый, гадкий отклик — судорога не то от боли, не то от чего-то другого, от чего Чу Ваньнин рыдал бы, если бы мог позволить себе отпустить мизерные остатки гордости.       Мо Жань это почувствовал.       Его губы растянулись в улыбке. — Нравится? — Прошептал он, наклоняясь так близко, что их дыхание смешалось. — Тебе нравится, Учитель. Твоё тело принимает меня. Оно куда честнее твоего языка.       И Ваньнин не мог отрицать. Он лежал, прижатый к собственной кровати и проклинал себя и свою природу. Он ненавидел то, что был омегой.       Каждый толчок был не только болью, но и доказательством того, что он не неприступная скала, а просто плоть. Что его гордость, его принципы, его я — ничто перед животным законом альфы и омеги.       Как же мерзко.       Мо Жань ускорился, с каждым движением становясь всё грубее, а затем кончил внутрь. — Учитель, ты позволил собственному ученику кончить в тебя. — изливаясь, он нежно погладил живот омеги и продолжил говорить слова, которые всё глубже закапывали всё то, что было дорого Чу Ваньнину. — Теперь ты можешь забеременеть. — … Заткнись. — Учитель, я хочу, чтобы ты родил мне наследника.       После этих слов последовал ещё один толчок. Ещё один, и ещё. Мо Жань приподнял таз Ваньнина и с силой навалился на него всем телом. — Чем больше я дам учителю, тем скорее ты подаришь этому достопочтенному ребенка. Поэтому не теряй ни капли.       Слёзы вновь покатились по мокрым щекам. Каждый раз Ваньнин думал, что хуже уже не будет, что падать ниже уже некуда, и тут же осознавал, что был неправ. — Пожалуйста…       Шёпот был таким тихим и рваным, что расслышать слова омеги было невозможно. — Что? — Пожалуйста, просто убей меня!       Ответом была усмешка. — Зачем же мне убивать омегу, который так хорошо меня удовлетворяет? ... Или ты хочешь, чтобы я привел сюда компанию альф, и они затрахали тебя до смерти? — Нет! — Ваньнин закричал и сжался внутри так, что Мо Жаню стало больно. — Вот именно. Учитель только мой.       ***       Время потеряло смысл. Они перемещались по комнате — его отбрасывало на стол, прижимало к холодной стене, снова волокло к смятой постели. Мо Жань не унимался. Он кончал снова и снова, наполняя его горячей, липкой жидкостью, которой становилось так много, что тело Ваньнина, оскверненное и слабое, начало отторгать её обратно мутными подтёками по внутренней стороне бедра.       Но Чу Ваньнин уже не чувствовал ни этого, ни боли, ни даже отвращения. Его мысли ушли. Они плыли где-то под потолком, наблюдая за происходящим со стороны — за этим чужим, разбитым телом, с которым творили что-то невообразимое.       Это не его тело.       Оно было просто оболочкой, сосудом, который кто-то опрокинул и забыл поставить на место. Дыхание у него было ровным и слишком медленным, взгляд — устремлённым в одну точку на потолке.       Это всё неправда, — монотонно стучало в висках. Сон. Кошмар. Вот-вот я проснусь в своей постели. Ещё немного. Он устанет. Он остановится. Обязательно.       На рассвете, когда первые бледные лучи пробились сквозь пыльное окно и легли на полосы запёкшейся спермы и крови на простынях, Чу Ваньнина окончательно отпустило. Сознание не выдержало и оборвалось, как рвётся слишком сильно натянутая струна гуциня. Он провалился в чёрную, беззвучную пустоту, всё ещё чувствуя, как его удерживают крепкие руки.       Со стороны это могло выглядеть почти нежно — истерзанный омега, безвольно обмякший в объятиях альфы, который, наконец, затих, прижимая его к себе, будто самое дорогое в мире сокровище. Но для Чу Ваньнина эта ночь не закончилась с рассветом. Она стала точкой отсчёта. Первым днём из бесконечной череды таких же дней. Началом пытки, растянутой на всю оставшуюся жизнь, будущее, которое ему теперь не принадлежало.