Невеста морского дьявола

      — Теперь ты мой на эти две недели, — чудище отстраняется, тяжело дыша. — Когда Луна иссохнет на небесном своде, ты либо иссохнешь вместе с ней, либо уйдёшь с подарками, — он улыбается коварно, — выбирай.       Юта, обладающий талантом выживать, выдыхает, ощущая привкус морской соли, идущий откуда-то изнутри, оттуда, где теперь живёт жемчужина.       — Я выбираю подарки, — Юта чувствует как по груди словно тёплая волна расходится. Добегая до кончиков пальцев рук и ног, она превращается в сотни приятно покалывающих иголочек. Он дрожит и чувствует, как краснеют щёки, — Чтооо эээтооо?       Слова растягиваются на гласных, как и пространство вокруг. Ему кажется, что ноги удлинились и находятся сейчас где-то в коридоре, пока голова упирается в потолок. Так его ещё не кры́ло.       — Это твоё благословение и проклятие до новолуния, — во всём этом тающем пространстве только мужчина напротив остаётся реальным, даже глаза его становятся вполне себе человеческими. Такими же внимательными, как у учителя Со, того же приятного цвета крепкого чая. Щупальца превращаются в дрожащее чёрное марево, словно тени, заполнившие пространство комнаты. — С моей жемчужиной ты выдержишь всё, что я с тобой сделаю, и захочешь ещё больше.       Юта моргает медленно, пытаясь разглядеть свои руки, и, если концентрироваться, то получается. Выясняется, что всё с ними в порядке — никуда их не подевало это чудище… Впрочем, думается Юте, какое же это чудище? Это ведь Ёнхо. Его Ёнхо, украденный какой-то жадной и коварной бабенцией больше десяти лет назад, а теперь вот вернувшийся к Юте, изменившийся за это время, возмужавший. Подумаешь, обзавёлся десятком щупалец, ну с кем не бывает? Кого-то жизнь пыльным мешком из-за угла бьёт, а этого вот одарила и Юте вернула. Спасибо, жизнь.       — Учитель Сооо, — Юта выдыхает томно, и гласные в чужом имени тоже тянутся, под потолок золотыми колечками убегают.       — Поцелуй меня, любовь моя, — приказывает тот.       А Юта только и рад подчиниться. Ему этот голос и тогда нравился, давно, когда вызывал властным тоном к доске или отчитывал строго за курение в школьном туалете. Он тянется чужим губам навстречу, облизывая свои, чтобы были мягче и нежнее, чтобы его Ёнхо было приятно. Тот выжидает и смотрит насмешливо, пока Юта всё тянется вперёд, но почему-то остаётся на месте. Наверное, его сдерживают условности. Юта хнычет капризно.       — Учитель Со, пожалуйста, позвольте поцеловать Вас.       История повторяется, совсем как десять лет назад, разве что теперь тот позволяет приблизиться, а не душнит унылыми разговорами на тему «Вы не понимаете о чём просите, ученик Накамото. В Вас говорит стремление к протесту». Всё Юта понимает, и стремление тут только одно — чтобы трахнули так, как никто и никогда до этого. Нынешний Ёнхо лучше предыдущего, однозначно, потому что расстояние между ними сокращается и вот уже Юта вжимается губами, проскальзывая в чужой рот. Он старается и вкладывает всего себя в поцелуй, сопит, лакает по-звериному соль с чужого языка и пытается заставить тот в рот Юты перебраться. Небезуспешно. Ёнхо перехватывает инициативу, вбирает и посасывает нижнюю, языком с его играется и глубоко засовывает Юте в рот. Так глубоко, что он даже давится, но сдерживает кашель, позволяя через мгновение уже трахать его рот, толкаясь медленно, заполняя всё пространство внутри до вздувшихся, наполненных щёк. Юта распахивает глаза, стараясь дышать носом, а Ёнхо смотрит заворожённо на его рот с небольшого расстояния. Юта дрожит от осознания, что сейчас в его рту хозяйничает нечто иное, чем язык. Он стонет и шире челюсти открывает, высовывая язык наружу и расслабляя горло, в которое проскальзывает что-то гладкое, чуть скользкое и очень настойчивое.       — Вот так, принимай меня, как шлюха, шире, шире давай, — учитель Со груб, а Юта в восторге.       Он закрывает глаза, плывёт на волнах ощущения того, что его горло трахает учитель Со, то почти полностью выскальзывая, то забираясь глубже и расширяясь до того, что Юта вдохнуть не может. Это чувство заполненности сводит с ума, но его так мало. Юта стонет и раскрывает рот так, что челюсти сводит, чувствуя как между губ пробирается ещё что-то, поглаживая щёки изнутри. Юта ни ног, ни рук не чувствует, ощущая себя предназначенным для того, чтобы его так трахали, заполняя. Ему хочется большего, большего, большего. Мысль эта горящим угольком скатывается вдоль по позвоночнику, и Юта шире пытается бёдра развести, булькая горлом в попытке что-то сказать. Откуда-то изнутри выскальзывает длинное, гладкое, щекочущее, и Юта, смаргивая слёзы, шепчет хрипло.       — Пожалуйста, учитель Со, пожалуйста…       — Что любовь моя? — тот смотрит, чуть склонив голову.       Огонь внутри Юты горит с такой силой, что кажется скоро прожжёт насквозь и подпалит к чертям весь мир вокруг.       — Пожалуйста, трахните меня, возьмите, пожалуйста, — Юта понимает, что по щекам текут слёзы, когда Со берёт его лицо за подбородок и медленно, мокро, сладко, слизывает с щёк влажные дорожки.       — Моя сука хочет, чтобы её дырочку отымели?       Юта скулит от чужих слов, краснея и часто кивая.       — Да, учитель Со, прошу Вас, — Юта всхлипывает и ёрзает в воздухе, прогибаясь в пояснице.       — Я растяну тебя так, что кулак можно будет засунуть, — он крепче стискивает Ютин подбородок, — открой рот.       Юта подчиняется, да и как иначе, когда учитель Со больше не играет в невинность? Как иначе, если Юта чувствует, как между ягодицами скользит что-то скользкое, юркое, подбираясь к колечку мышц. Он шире рот открывает, чувствуя на вдохе солоноватый привкус, словно дышит полной грудью в жаркий день у морской кромки.       — Какая прекрасная, послушная шлюха, — Со гладит кончиками пальцев по лицу и Юта льнёт к этому прикосновению. — Мне уже нравится больше всех тех стеснительных невест, что раньше бывали в этом доме.       Юту словно вилкой тыкают.       — Не надо других невест, я самая лучшая, — возмущается было, как тут же вскрикивает — в его задницу пробирается пара пальцев по ощущениям, но руки Со всё также на Юте: одна подбородок сжимает, другая по груди гладит.       — Я не разрешал разговаривать, — он давит пальцами на подбородок, заставляя снова открыть рот. — Вот так, шире.       Он тянется к губам и Юте кажется, что его поцелуют, но с резким звуком Со плюёт в его открытый рот, затем проталкивает палец, размазывая слюну по языку Юты. Одновременно с этим, то, что толкалось между его ягодиц, начинает скользить легче.       — Твоя дырочка такая тугая, пришлось смазать её получше.       Юта чувствует, что чуть соскальзывает вниз, а вокруг талии плотнее сжимается тугое кольцо.       — Ты так возбуждаешь, что у меня мокнут щупальца, — хрипло шепчет учитель Со и Юту переносят на кровать, опуская на колени.       «Щупальца?» — проносится в его плывущем сознании, но эта мысль тут же улетучивается, когда Со подходит к краю кровати и, поймав Юту за волосы, тянет к своему паху, однозначно давая понять чего он хочет, что тому следует делать.       У Юты дрожат колени от того, что в него часто и мелко толкается что-то. Ему тяжело дышать из-за возбуждения, затапливающего всё выше и выше. Кажется, что ещё мгновение и желание поглотит его без остатка, оставив лишь комок нервов. Он тянется руками к штанам, едва не теряет равновесие, но что-то подхватывает его и удерживает на весу, пока Юта стягивает чёрный шёлк с бёдер учителя Со. От открывшегося зрелища у Юты дыхание перехватывает — перед ним самый шикарный член из всех, что Юта в жизни видел: увитый крупными венами, толстый, длинный, с тёмной глянцевой головкой. Он такой большой, что несмотря на очевидное возбуждение, не до конца налит кровью и чуть свисает перед носом Юты словно напряжённое щупальце. Юта сглатывает гулко и облизывает головку по кругу, постанывая от удовольствия, когда задницу начинает чуть тянуть от ощущения заполненности.       — Давай, ты справишься, я подготовил твоё горлышко, — Со сгребает вьющиеся волосы на затылке Юты, и надевает его рот на член, упирая Ютин нос в гладкий лобок. — Вот так, сука, соси.       У Юты слёзы проступают. Он чувствует, как огромный член распирает горло, доставая ниже кадыка, что приподнимается, когда Со начинает резче и чётче вбиваться в горло Юты, пытающегося при этом податься назад и раскрыться больше для того, что толкается и извивается между его ягодиц.       — Хотел бы я, чтобы ты видел себя со стороны, — довольно тянет Со, придерживая Юту за голову. Тот хнычет и мычит, потому Со вытаскивает член, мазнув по губам, но вслед за ним всё равно тянется струйка чего-то вязкого. Юта почему-то уверен, что это не его слюна.       — Я хочу, очень хочу, — скулит, хватая воздух ртом и насаживаясь назад.       — Ну так смотри, — Со за волосы натягивает его обратно на член и накрывает глаза Юты своей ладонью.       Сначала Юта видит только тьму, слышит только влажные хлюпающие и чавкающие звуки, которых почему-то не слышал, затем картинка начинает проявляться перед глазами, и он видит себя со стороны: платье задралось и смялось, перемазанное в какой-то перламутровой слизи, отливающей неоново-синим. Венок валяется на полу у кровати, у ног крепкого мужчины, из-под чьего халата по комнате расползаются чёрно-фиолетовые щупальца. Они извиваются по кровати, скользят по телу Юты, оставляя тот самый склизкий след. Несколько из них, Юта приглядывается — три, тонкими концами входят и выходят из его растянутой задницы, по очереди то углубляясь, то почти выскальзывая. Юта давится стоном от этого зрелища и от того, что учитель Со ритмично втрахивается в его горло, сжимая в ладони медно-рыжие волосы Ютиной макушки. Юта весь словно каменеет от дикого возбуждения и тут же кончает прямо на подол платья.       — Да, любовь моя, ты именно настолько прекрасен, — Со гладит по волосам, всё не убирая ладони с глаз, потому Юта со стороны видит, как с платья на простыни стекает сперма, капая в лужу перламутровой слизи, скопившейся под его бёдрами. — Ты хочешь и дальше смотреть?       Юта со стороны видит, как кивает в ответ. Конечно он хочет! Это самое дикое, возбуждающее и прекрасное, что он видел. Со хмыкает и Юта видит, как вместо ладони, его голову обвивает одно из щупалец, закрывающее глаза. Он чувствует его скользкую влажность, чует лёгкий запах моря.       — Ты достаточно растянут, я хочу другую твою дырку, — Со выпускает его волосы из пальцев, а Юта капризно хнычет, когда во рту становится пусто. — Что такое?       — Пожалуйста…       — Говори нормально, — отрезает Со, вставая ногами на кровать.       — Пожалуйста, Господин, — он вспоминает, что может обращаться так, и это кажется ему самым естественным в этой обстановке, — я хочу Вас везде.       — Ты плохо просишь, — Со скидывает шаровары и халат, которые тут же оттаскивает в сторону одно из щупалец.       Юта давится слюной — он готов был ждать эти десять лет. Учитель Со прекрасен. Широкоплеч, высок, мускулист. Всё самое сладкое, что Юта мог вообразить, воплотилось в этом мужчине.       — Прошу Вас, Господин, — умоляет Юта, пока по щекам текут от отчаянного голода слёзы, — наполните меня, — он всхлипывает, понимая, что сейчас разрыдается самым позорным образом, умоляя о члене или щупальцах, какая к чёрту разница, когда внутри горит ядовитым, фосфорным огнём желание. — Трахните меня, трахните свою шлюху, выебите во все дырки, я Вас прошу… пожалуйста.       Последнее слово роняет лишь эхом на выдохе, давясь плачем. С глаз соскальзывает щупальце, и Юта ощущает, как его приподнимают за подбородок, стирая слёзы со щёк тёплым пальцем.       — Ну-ну, любовь моя, ты всё получишь. В конце концов, ты ведь теперь моя жена до конца своей жизни.       Юта смаргивает слёзы со слипшихся ресниц и смотрит вопросительно.       — Как это до конца? — шмыгает носом.       — Это у вас браки — явление временное, а у божеств они до тех пор, пока живы их человеческие пары, — Со чмокает Юту в покрасневший от слёз кончик носа.       — А божества с другими божествами женятся?       — Ни за что на свете, — хохочет тот в ответ. — Это ведь было бы навечно, — проводит пальцами по лицу Юты, улыбаясь мягко, — да и вместо детей от таких кровосмесительных браков рождаются уродливые химеры.       — Детей? — переспрашивает Юта, забыв о своих недавних слёзах.       — Конечно, — кивают ему. — Жаль, конечно, что ты не понесёшь. Обычно женщины получают от меня в подарок самых прекрасных, воспитанных и талантливых детей, но для тебя я приготовлю что-то не менее ценное, любовь моя, — он целует губы Юты, отстраняясь спустя мгновение. — Я трахну тебя так, как ты того просил, — он поднимается, а голову Юты снова обвивает щупальце.       И снова он видит себя словно со стороны: мокрого, отчаявшегося, дрожащего от похоти на огромной кровати в смятом подвенечном платье.       Со возвращается к его заднице, смотрит какое-то время на результат трудов своих щупалец и подносит пальцы, вставляя в Юту сразу четыре.       — Я люблю тебя, моя дорогая, — он проталкивает руку глубже, а крик Юты тонет, не родившись, когда в его горло проскальзывает толстое фиолетовое щупальце без присосок.       Юта кончает снова и снова, когда чудище с телом и голосом учителя Со яростно вколачивается в его задницу, когда толстое щупальце входит в рот в том же ритме, а несколько тонких обхватывают член Юты, чтобы быстро начать скользить по нему. В какой-то момент Юта понимает, что собственные руки и ноги дрожат настолько, что не в состоянии держать его, тогда его подхватывают новые щупальца, выползающие из тёмного облака, дрожащего за спиной Ёнхо.       — Ты самая лучшая шлюха из всех принцесс и самая изысканная принцесса из всех шлюх!       Слышит Юта восторженное за спиной и кончает снова, уже насухую, с такой силой, что опустошённые яички болезненно поджимаются. Юта мычит, давая понять, что хочет сказать что-то. Откуда-то из глубин горла выскальзывает щупальце.       — Пожалуйста, остановитесь… прошу Вас, накончайте в меня уже, наконец… я так больше не могу, — сипло бормочет он, не сдёрживая слёз, текущих по щекам от удовольствия и бессилия.       — Я ждал, когда ты насытишься, любовь моя, — ухмыляется Со и снова проскальзывает между раскрасневшихся и припухших губ. — Я могу трахать тебя без остановки все эти четырнадцать дней, пока ты не попросишь остановиться.       Юта мычит и чувствует, как в его растраханную задницу выплёскивается горячая сперма, но это не идёт ни в какое сравнение с тем, что он чувствует, когда по пищеводу вниз стекает что-то густое и холодное. Закатив глаза, Юта вырубается.       Мир к Юте возвращается отдалённым пением птиц и шумом прибоя. Юта возвращается к миру липким, скользким, обессиленным.       Он садится на кровати, пьяно глядя в окно на то, как, прогреваемые ярким солнцем, неподалёку плещутся бирюзовые волны. Он отдирает от себя грязные простыни и плетётся к порогу как был: взъерошенный, блестящий от перламутровой слизи, в скомкавшемся платье и с опухшим лицом.       В голове фоном проносится мысль: не выходи, но Юта игнорирует её. Ему очень надо к морю. Зайти поглубже и больше никогда не выйти. Воспоминания о ночи настолько же прекрасны, насколько ужасающи.       Он выходит на крыльцо и передёргивает плечами от прохлады. Платье ощущается ледяным, приросшим к коже, и Юта с надрывным криком стягивает то через голову, отшвыривая подальше. Топиться — так хоть в первозданном виде. Он опускает ногу на обточенную водой гальку перед домом и с немым криком валиться наземь, корчась в муках.       Каждый камушек, каждый его округлый бок ощущается словно тысяча раскалённых лезвий, вспарывающих тело до самого мяса там, где оно касается камней. Юта пытается кричать, но кроме тихого свиста изо рта ничего не вылетает. Он пищит, словно проткнутый воздушный шарик, выпускающий воздух сквозь маленькую дырочку, вот только облегчения это не приносит. Юта сквозь боль тянется к крыльцу и цепляется за него пальцами, отталкиваясь от раскалённых, убивающих его камней. Рука, другая, корпус, бёдра, ноги. Он вскарабкивается на деревянный настил и с душераздирающим воем обнимает себя за плечи.       Если ночью жемчужина была его благословением, то сейчас она стала проклятием.       Спустя какое-то время Юта, нарыдавшись вдоволь, возвращается в дом и сразу идёт в ванную комнату. Пока он с остервенением трёт себя жёсткой мочалкой, словно сдирая кожу, его накрывает тошнотой. Он хватается за высокие бортики и, содрогаясь всем телом, отхаркивает откуда-то изнутри самую большую, самую гладкую жемчужину, что когда-либо видел. Та переливается графитово-чёрными разводами в его ладони и словно жжётся, хоть и остаётся ледяной. Юта помнит из рассказов скупщиков ювелирки, что чёрный жемчуг — самый дорогой и редкий. Он хмыкает и, положив жемчужину на полотенце, трёт себя с чуть меньшим усердием.       Перестелив кровать, Юта засыпает, не удосужившись ничего надеть. Очевидно, сегодня его ждёт новая ночь, за которую он получит новую жемчужину. Уж лучше эти чёрные бусины, чем сдохнуть в муках.       — Я пришёл, любовь моя, — доносится с порога спальни, едва на улице окончательно темнеет.       Юта в какой-то момент понимает, что человек может привыкнуть абсолютно ко всему.       И к тому, что щупальца могут подвесить его под самым потолком, бесстыдно и жадно вторгаясь с обеих Ютиных сторон. И к тому, что «учитель Со», ужалив его одним из щупалец, чтобы лишить чувствительности, будет трахать его задницу и членом и несколькими щупальцами одновременно. И к тому, что Юте нужно будет умолять, чтобы в него наконец кончили и оставили в покое до следующего вечера.       К чему Юта не привыкает, так это к их разговорам. Со приходит по вечерам и спрашивает как прошёл день Юты. Тому хочется ответить, что сегодня он снова пробовал трогать гальку, но теперь лишь кончиком пальца, что ему хочется нормальной еды, просто чтобы чувствовать себя нормальным, но аппетита нет, и он давно выбросил полусгнившие фрукты и угощения крикливым чайкам, что Юта уже устал отхаркивать чёрные жемчужины каждое утро, а те становятся всё больше и больше в размерах и, кажется, что в следующий раз они разорвут горло изнутри в попытках выйти. Но Юта лишь улыбается, льнёт к крепкой груди и шепчет нежно.       — Чем я ещё мог заниматься, кроме как думать о тебе весь день?       Иногда, в особенно тихие ночи, как эта, Со становится болтлив и Юта старается расспросить его. Так он узнаёт, что деревушка неподалёку раньше была пристанищем культа, поклонявшегося морскому дьяволу. Узнаёт, что их потомки, позабывшие наставления прародителей, не позаботились о том, чтобы узнать жива ли последняя жена морского дьявола, и в наказание им, не-Ёнхо спрятал весь жемчуг и утащил в море женщин детородного возраста.       — Хорошо, что одна женщина вспомнила истории своей бабушки, и пришла к этому дому в полнолуние, — Со гладит Юту по волосам, с которых почти смылся медно-рыжий цвет после ежедневных оттираний слизи. — Я напомнил ей, что она должна привести мне невесту, иначе я утащу и мужчин деревни тоже. Но если она исполнит свой долг — я щедро награжу её и всю деревню.       — Почему ты её не трахнул? — лениво спрашивает Юта.       Со смеётся и продолжает.       — Она выглядела старой и не способной родить, да и стояла на гальке, не заходила в дом, старая лиса. Видимо, хорошо запомнила бабкины рассказы.       — То есть, ты не можешь ходить по камням? — уточняет Юта, приподнимаясь с чужой груди, чтобы заглянуть в глаза чайного цвета.       — Да, также как и ты, пока Луна не умрёт на небе и не начнёт расти снова. Тогда я уйду в море, а ты вернёшься домой.       — У меня нет дома, — вздыхает Юта.       — Ты всегда можешь прийти сюда, — Со целует его в висок, — это ведь теперь твой дом.       Юта улыбается игриво и тянет пояс шароваров вниз. Ещё три ночи и он будет свободен.       В ночь, когда тонкий серп месяца едва заметен, Со приходит позже, чем обычно. Он хмур и недоволен, подходит к Юте, сидящему нагишом посреди кровати.       — Жемчужина внутри тебя почти растворилась, потому ты будешь чувствовать иначе.       Что такое иначе, Юта понимает, когда спустя десять минут хочет выть в голос от ощущения толстого щупальца, хозяйничающего в его заднице. То не впервые заполняет его так, что живот Юты вздувается и ходит буграми, но впервые Юте хочется сбежать не только днём. Ему хочется попросить о новой жемчужине, чтобы окунуться в блаженное ощущение заполненности и отсутствия контроля за собственным телом, которое снова поднимают в воздух за руки и ноги, чтобы с силой насадить на огромный член не-Ёнхо. Юта плачет и умоляет кончить. Его демонический муж впервые отказывает в просьбе, снова и снова доводя Юту до болезненных оргазмов сквозь слёзы.       Когда на горизонте занимается заря, Со нависает над Ютой и заглядывает в самую душу чёрными, как ночь, глазами.       — У тебя уже есть тринадцать жемчужин, сегодня будет ещё одна, — он откидывает с заплаканного лица Юты выцветшую прядь. — Но у меня есть для тебя ещё один подарок, — он склоняется к левой ключице, под которой оставляет дорожку из четырнадцати горящих поцелуев. — Прикоснись и загадай желание. Я обязательно его исполню.       Юта не чувствует, как Со невесомо касается губ, потому что снова отключается.       Ближе к вечеру в отдалении слышится рёв мотоциклетного мотора.       Юта встречает бабулю, сидя у самой кромки воды, зашвыривая вдаль гладкие, округлые камешки. Та кидается к нему и падает на колени, бьётся лбом о каменистый берег и повторяет:       — Спасибо-спасибо-спасибо-спасибо!       Юта, меланхолично глядя на тёмную линию там, где небо касается воды, трёт горящую под ключицей кожу и роняет задумчиво.       — Замолчи ты.       Бабка и правда замолкает, хватаясь за горло, пытаясь кричать, но выходит лишь сдавленно шипеть.       Юта даже сильно не удивляется, лишь думает, что надо не тереть кожу там, где вместо поцелуев морского дьявола рассыпаны вросшие в кожу маленькие бусины чёрных жемчужин.       Когда он проезжает мимо деревни за рулём мотоцикла, то видит, как возле домов и по улицам ходят молодые и не очень женщины. Бабка хлопает его по плечу, сидя в люльке, и указывает на море. Там, недалеко от берега стоят несколько лодок, с которых ныряют вглубь люди.       Юта смотрит на старушенцию. Та беззвучно повторяет «Спасибо-спасибо-спасибо».       Осень в Пусане выдалась дождливой. Юта, тщетно кутаясь в куртку в попытке согреться, оглядывался, пока шагал по тёмному переулку. За эти несколько месяцев он успел истратить почти все желания и каждое оказывалось с подвохом. Когда он пожелал себе крутую машину, за ней через день явилась полиция с обвинениями в угоне. Когда он пожелал, чтобы копы от него отстали с этой тачкой, те вытащили из его карманов пакетик с несколькими звёздочками и помахали перед носом. Он тогда ушёл еле-еле, без таблеток, без тачки, с вымотанными нервами и несколькими потраченными желаниями. В следующие разы он загадывал скромнее, но каждый раз вмешивалась какая-то неведомая сила, что обгаживала любое приятное чувство, что приносило исполнение этих желаний. А уж когда он попытался сбагрить чёрные жемчужины, на него объявила охоту якудза, крышующая рынок таких редкостей.       — Накамоооото, — пропел позади мерзкий голос, — сколько лет, сколько зииим.       Юта знал, что одно лето, осень, и ни одной зимы.       — Иди нахер, — крикнул он, не оборачиваясь, и припустил по переулку.       — Парни, держите его! — донеслось сзади визгливо. — Можете стрелять, всё равно эта сука таблетки не вернёт, так хоть позабавимся!       Раздалось несколько громких хлопков, и Юта, петлявший из стороны в сторону, схватился за бок, заваливаясь за какой-то вонючий мусорный бак.       — Ты сдохнешь как бездомная собака!       Юта прижал руку к влажному боку и посмотрел на пальцы, что во тьме переулка казались чёрными от крови.       — Ну же, Накамото, выходи!       Он, со свистом вдыхая холодный воздух, оттянул ворот футболки, нащупывая пальцами последний бугорок под ключицей, и закрыл глаза.       — Пожалуйста, забери меня домой.       Жемчужина обожгла палец и ушла куда-то глубже в кожу.       — Опачки! А это чё за клоун? — послышалось неподалёку. — Э! Мужик! Ты чё?! Мужик! Ты чё?!       Юта закрыл уши ладонями, чтобы не слышать хруста, криков и каких-то чавкающих звуков. Он просидел так, должно быть, пять минут, чувствуя как немеют пальцы от потери крови, как кружится мир вокруг, пока не почувствовал лёгкое дуновение морского бриза.       — Я пришёл, любовь моя, — его не-Ёнхо стоит напротив, протягивая руки, по локоть перемазанные в чёрном. Чёрным блестят его демонические глаза и губы, с которых Со плотоядно слизывает капли. — Нам пора домой.