Пьеса

— Значит, это — возможность попасть в хороший колледж? — Отныне ты должен быть всесторонне совершенным, или что-то вроде того. Так они пишут — в статье для столичных абитуриентов. — Как я ненавижу всю эту суматоху. Как всегда: много шума из ничего. После Тамии и Дафу, третьим в очереди традиционно принялся ныть молчаливый, меланхоличный Канэда. Он уже долго и искренне верил, что никуда, ни в какой хороший университет не поступит. Вот Тамия — да, у того ума палата, или Дафу — это черт молчаливый, но усидчивый. А Канэде только бы о юбках вздыхать. Вот еще и только первый день учебы — настоящей, смешанной, где девочек в классе — напополам с мальчишками — и вот они проходят навстречу — одна, вторая, третья. Шелестят юбками, перебрасываются смешками и взглядами. Канэде кажется, что они все смеются над ним. Проклятье. — Нет. Все-таки, ребят, нет, и не просите. Наш технический кружок и так меня измотал весь. А кружок политических дебатов, а? Этот ваш Тсунегава еще и заставил меня выступать! Дафу вздохнул, хлопнув товарища по плечу. — Выступали все, дружище! Это условия каждого клуба. — И демократии. — Добавил Тамия с видом знатока, обняв Канэду с другой стороны. Это хорошо, что Тсунегава попал к ним в школу два года назад. Ну и что что он с легкостью обогнал Тамию в шахматах и академическом рейтинге во всех предметах, кроме физкультуры? Зато Тсунегава так хорошо разбирается в перспективах будущего. С ним — не пропадешь. Уже в конце прошлого года директор похвалил их дружную компанию из восьми совершенно разных, непохожих друг на друга ребят, ведь они собрали мотор какого-то ретро автомобиля. А потом — еще что-то более основательное — для местного сталелитейного завода. А затем... написали код к какой-то компьютерной программе. Победили в дебатах активистов за введение какого-то экологического закона местного назначения. Вместе. Он, Тамия, он, Тсунегава Хироюки. Канэда и Дафу. А еще Дентаку. Конечно же, Нико. Райзо. Яков. Это выглядело бы как идеальная, школьная дружба, о которой помнишь вечно. Та самая дружба, которая подвигает в сторону горы, разверзает моря и доходит до финиша первой, если бы не одно совершенно непонятное Тамии «но»: — Тебя не раздражает, что ты — больше не лидер, Тамия? Неужели никогда? — донимает его Канэда, когда они почти завершают свой путь к пустому актовому залу, который так щедро уступил им господин директор для внеклассных мероприятий самой выдающейся компании в школе. Тамию пугало отнюдь не это. Зачем править, если это получается неэффективно? Тем более, что Тсунегава решил данный вопрос более чем миролюбиво. «А что если мы оба с тобой будем главными, Тамия? Ты хорош — в понимании людей. А я — в машинах, и мире мертвого.» Звучало, конечно, зловеще, но Тсунегава — такой хороший парень. Справедливый как никто другой. Поэтому… — Даже если он будет единственным лидером — то почему бы и нет? — Тамия выглядит счастливым. Не понимает он, то есть смущает его, совершенно другое. И это другое уже ждет их в актовом зале. Вспорхнуло на сцену черной, ловкой демонической птицей, прямо на пьедестал рядом с вытянувшимся, повзрослевшим за лето Тсунегавой. Юноша, сидящий с ним вальяжно и нагло, как королева (отвратительно думать об этом) городская легенда. Норимизу Амэя. Сумасшедший сын богатых родителей, не участвующий ни в одной из забав, которыми курирует их школьный кружок по интересам. Зато сидит подле Тсунегавы, что-то невесомо шепчет ему, посмеивается, а все остальное время — проводит за школой, особняком, потроша каких-то зверей, что так часто сбивают насмерть машины на городском шоссе. О нем многое говорят, многое умалчивают, и, наверное, почти за все уплачивают его родители школьной администрации. Многие девочки, включая Тамако, младшую сестру Тамии, смотрят на изящные, артистичные руки Амэи, его утонченные пальцы пианиста, его неприлично длинные волосы и правильное, бледное лицо, сладкую, странную улыбку, словно утаивающую страшные секреты, и месть еще страшнее — как у наследного принца в изгнании. Девочки помладше смотрят, и не могут оторвать взгляд. Девочки постарше попросту боятся Норимизу Амэи, и пытаются держаться от него подальше. Теперь, когда новым городским указом в контексте образовательной реформы префектуры, их школа за пару последних лет стала смешанной. Единственная такая в своем роде в Кейко. Эксперимент — не более. Или как трезво выразился об этом Тсунегава: «Наш директор всегда сообразит, куда девать все эти государственные субсидии.» И правда — Хироюки Тсунегава прав, как впрочем и всегда. (О деньгах — откуда они берутся, и куда их собственно девать, когда они, наконец, появляются — Тсунегава догадывается прекрасно.) И все же, справедливости ради, школа-то стала смешанной. А вот тратить какие-либо вложения, чтоб создать общие классы, вплоть до этого самого года, рискнуть с парочкой групп постарше — это вряд ли — и в остальном эволюция их школьной педагогики возьмет курс на замедление. Этой осенью их класс, класс Клуба Хикари, стал частью эксперимента. Это было так неприятно. Такое странное чувство. Половину парт занимали девчонки. Они были совсем другими. Многие из них даже смотрели в упор на парней, со смелым интересом, а кто-то с грустью или украдкой. Одна только из них, девчонок, не рассматривала юношей никак — а была погружена в раскаленный осенний полдень за школьным окном. Ее запомнили все юноши как-то просто и сразу: облик и имя. Канон. Она была другой. Даже в том новом мире, где чужие — все. А сейчас, после первого дня уроков, день Хикари Клуба снова стал более чем привычен. Кроме разве что единственного элемента — кажется, наконец, в клубе их внеклассной самодеятельности решился поучаствовать печально известный Норимизу Амэя, который ранее предпочитал все же находиться лишь в тени всегда разумного, гениального Хироюки Тсунегавы. Тамия понимает, что отвратительно, недопустимо прослушал, все о чем Тсунегава сейчас говорил. Каждое его слово. Их всех ожидают... Какие-то очередные публичные выступления. Монологи. Диалоги. Инсценировки. Обыкновенные игры, в которые играют люди. Они, кажется, все уже это где-то проходили. В году прошлом, или позапрошлом. — Ты не слушаешь Тсунегаву, Тамия, а у него — между тем появился прекрасный план, как сделать школьное портфолио для твоей ужасающе ленивой задницы идеальным. Амэя так отвратительно подкрался сзади к Тамии, и шлепнул ему какую-то стопку прошитых пружинами бумаг прямо на колени. Канеда и Дафу смотрят внимательно. Что-то определенно поменялось. Неуловимо, непонятно. Что-то стало другим, пусть все они вместе видятся впервые за бесконечное лето. Другие мальчики, Дентаку, Райзо и Яков замерли тихо, будто мнения не имеют, а Нико… Нико не пришел. Говорят, он нашел работу, и ему будет сложнее чем остальным. У него болеет мать. И ему уже пятнадцать. Он может работать — сразу после школы и до глубокой ночи. Говорят, Тсунегава провел лето в Токио. С Норимизу Амэей. С его богатой семьей, в летнем доме. Интересно… и как им удается общаться, точнее оставаться самыми близкими в их кругу друзьями? Им, самому трезвомыслящему на памяти Тамии, и самому жуткому, непонятному в мире человеку. Как? Тамия не знает. — Извините, ребята. — Он отшучивается. — Прости, Тсунегава. Лето все еще не покинуло мою голову. Почему-то оправдание скорее напрягло Тсунегаву, чем порадовало своей учтивостью. За это лето он сделался немного грубее. А, может, таким просто стал его голос. — Не теряй времени, открывай папку. — Тсунегава прокашлялся, словно собственная интонация стала ему поперек горла. — Пожалуйста, взгляни на бумаги, Тамия. Ничего себе. Дафу подал знак Канэде, ущипнув того за локоть. Но Тамия смотрит на них теплым, мягким взглядом. Он ведь первый начал, в облаках витая. А меж тем, если бы не все эти бесконечные выдумки Тсунегавой, собрали ли бы они такое великолепное портфолио из конкурсов, соревнований и олимпиад, в которых они, казалось, так просто, одним махом, побеждали?! Тамия смотрит и видит. Реплики. Действующие лица. — Это что, пьеса? Драма? — С элементами ужасов, фантастики и утопии, — уточняет Тсунегава все тем же, немного незнакомым Тамии голосом. Как же это все-таки меняет дело. Всего одна нота, а вокруг будто на десять градусов холоднее. Нет, почему же Тамия решил так? Голос просто взрослеет. И у него самого — та же беда. Почти. Родная мать порой не узнает. Сестра посмеивается. — Читай. Имена. Это их имена. Тамия с интересом листает. У всех есть имена. Кроме Тсунегавы и Амэи Норимизу. — Ребят, — спрашивает он миролюбиво. — А вы — что, просто режиссеры? Вас — здесь не будет? — Мы есть, дурень. — Голос Амэи не возмужал, но он тоже неуловимо, невесомо другой. А может Амэя просто научился говорить еще мягче чем прежде. Почти как… женщина? Но пальцем он указывает совсем не по-женски повелительно. — Листай. Видишь? — Джейбо… Зэра. Что за?.. — Тамия не успевает дать справедливую смешливую оценку такому странному выбору имен, что-то среднее между кличками тюремных маргиналов и дворовыми погонялами, от которых становится смешно, когда взрослеешь. Мальчики вокруг и не думают комментировать. И Тамия смотрит испытывающее, в поисках поддержки. Яков сдается первым. — Да хорошая же идея! — он, конечно же, как всегда выступает адвокатом всего, что требует от них меньшего труда. Разумеется. У него-то самого реплик двадцать. — А у тебя, между тем, Тамия почти что главная роль. Радуйся. — В этой пьесе мы вообще-то мир завоевываем… — подмазывает Райзо. — То есть создаем робота, который сделает это, — поправляет его буквоед Дентаку. — Ну, а что?! Эта деталь полностью меняет смысл. Дверь открывается прежде чем все мальчишки сорвутся с мест, чтобы утонуть в споре. Пьеса? Откуда-почему-зачем? А концовка… Концовки-то нет почему? Даже до середины сценарий не написан. За приоткрытой дверью показывается половина тонкого, изящного, девичьего тела Канон. Ее голова — словно снятая с лучших из фарфоровых образцов частных коллекций кукол. Она окидывает все быстрым взглядом. Ее глаза блестят мягко, тепло, и тогда замирают все юноши, но каждый по-разному. Она улыбается. — Извините, мальчики. Я случайно. Что за путаница с этими номерами кабинетов. У Норимизу Амэи блеск в глазах еще погуще. Пока Тсунегава рядом с ним теряет дар речи, Амэя в коронном широком жесте размахивает руками. — А это зря вы, милая девушка. Случайностей — не существует. — Он поднимается с места, освобождая ей стул. Улыбается он до безумия странно, пусть и действует он смелее всех. Говорит он вежливо. Но в каждом слове, в закулисье смыслов сквозит какое-то страшное, вызывающее хамство, которое никогда не схватишь за горло. И пальцем не ткнешь. — Вы проходите к нам. Присаживайтесь, Канон. Вы ведь, Канон, верно?