Пьеса

Канон делает единственный шаг навстречу всему этому балагану, хотя и не планировала. Школа уже полупуста. Теплой осенью, в начале учебного года, все в основном желают проводить внеклассные занятия своих кружков на улице. Эта же странная, исключительно мальчишеская компания, заперлась здесь как в темнице, даже окна зашторили, приглушив естественный свет. Тсунегава не отрывает от нее пронзительного тяжелого взгляда, а она даже не может вспомнить его имя. Помнит только, что этот мальчик очень хорошо разбирается в математике, физике, экономике. Блещет на всех тех ненавистных уроках, на которых Канон жаждет слиться со стенами аудиторий. А этого высокого юношу в очках, состоящего всего словно бы из одних острых углов и прямых линий, учителя вызывают к доске только когда уверены, что едва не каждый второй, кого они спросят сейчас, начнет подрывать репутацию их учительского авторитета, забыв все за одно несчастное лето. Бесконечное лето, последнее лето их четырнадцати лет. Взрослые сами что ли забыли, что были такими? Мама Канон гордо говорила этим летом совершенно каждому знакомому их семьи: «Канон собирается поступать в политехнический университет, пойдет по моим стопам.» Отец безучастно, угрюмо кивает, не вникая особо. Его можно понять. Его отпуск еще короче, чем тот, что у его жены, и уж не сравнится с бесконечным трехмесячных летом дочери Канон. Канон поднимает глаза на мальчиков, осматривает каждого, улыбаясь, и говорит. — Извините, мне правда пора. — Почему-то она боится как бы за ее спиной не закрылись двери. И не зря. За спиной ее, за левым плечом, ее уже собрался подбадривать на действие длинноволосый юноша со вкрадчивым голосом демона. Он носит женские духи. Несомненно дорогие, многослойные, приятные настолько, что ими можно дышать, но Канон кажется, что так не должен пахнуть мужчина, о которых она знает по рыцарским романам. Правда, запах войны, крови и смерти, тяжелой работы, копоти и заводов — ей тоже вряд ли бы понравился. Канон не может понять, привлекателен ли этот парень, или он более — ужасает ее. Наверное, скорее ужасает: как же свободно он может приобнять незнакомого ему человека и подтолкнуть — к любой пропасти. Умный юноша в очках, имя которого она так и не вспомнит, вступается за нее. Наверное. — Амэя. Остановись. Не нужно. Если леди не хочет, — он произносит что-то и вовсе непонятное для Канон, — то она присоединится к нам позже, по своей воле. Как-нибудь в другой раз. Канон понимает, что буквально уворачивается из чужой хватки, что за миг обернулась аккуратным, невесомым, почти что приличным касанием. Настолько нежны пальцы Амэи, что ей непонятно — а была ли хватка вообще? — Извините. — Она не знает почему, зачем извиняется перед этими едва знакомыми ей ребятами, когда пятится назад, а затем идет прочь, не обернувшись ни разу. Что это, к черту, было? Дома ее допросят: записалась ли она в клуб машиностроения и робототехники? Мать наседает, отцу — как всегда — все равно. Ноутбук раскрыт перед ним даже во время их ужинов. Канон честно признается, что вообще-то так она и хотела. Но, придя в указанный в школьном расписании кабинет, нужного клуба на месте не оказалось. Вместо него она столкнулась с какой-то группой мальчишек, обсуждающей непонятно что. Перед ними не было — ни деталей, ни станка, ни чертежей. — Ты спросила их, почему так? — Нет. — Сказала Канон, и не желая рассказывать дальше, она почему-то вспомнила необъяснимое чувство подсознательного животного ужаса, сковавшего ее тогда в моменте. — Мама, папа, я скучаю за своей старой школой, где были только девочки. Отец молча стучит по клавиатуре и тихо ругается, ибо какой-то набранный им программный код выходит из-под контроля. А мать как всегда урезонит Канон. — Скучаешь? Да у тебя ведь никогда не было подруг. И мама права — как всегда. * Тамия читает сценарий на следующий день, на уроке истории. Тихо, украдкой, подложив бумаги под учебник и рабочую тетрадь. Дома читать не удалось. Сначала уборка, от которой не сбежать, потом настойчивые расспросы сестры Тамако, с которой он до сих пор делит комнату, которую они давно переросли (но как объяснить это неумолимости семейного бюджета?). — А Норимизу Амэя… какой он вблизи? На расстоянии вытянутой руки? — сестренка протягивает руку вперед и почти достигает пальцами кровати Тамии. Она настойчиво дергает его за край футболки. Тамия не хочет отвечать. Спросила бы что-то полегче. Он уже последних года два, с тех пор как этот загадочный тип примкнул к их компании, точнее навис каким-то необъяснимым дамокловым мечом над их Тсунегавой, а Тамия все не может ответить на тот самый вопрос. Ни себе, ни Канэде с Дафу. А теперь — и Тамако. Пусть задаст вопрос полегче. — Он — странный. — Это — как? Тамако-Тамако. Задай вопрос полегче. Ну, да, конечно. Легких вопросов уже не видать. Ты ведь растешь и становишься женщиной. С каждым годом Тамия все больше ощущает эту пропасть между ними, они все больше молчат и замалчивают даже необходимое, и больше слушают тишину в ночной комнате. С широко раскрытыми глазами. А раньше — смеялись вместе, хохотали над невинными, детскими шутками, которые им обоим казались смешными. — Тамия! — она бросает в него плюшевую игрушку. — Когда я говорю странный, я имею ввиду, что он словно немного помешанный. Словно он то ли не в ладах с головой, то ли… умнее их всех вместе взятых. — Как это романтично, Тамия! — вздыхает Тамако. — Я видела его сидящим на бетонном заборе у школы. Пока хулиганы старшеклассники курили у его ног и обсуждали голых женщин из журналов, он читал Шекспира. «Гамлета» и «Макбета». Раньше его от Тсунегавы было просто не отлепить. Даже на всех этих конкурсах, на которые такую личность как Амэя не затащить никогда, Амэя словно растворялся в его тени, был ею, дышал внутри самых неизвестных мыслей Тсунегавы. Странно. Странно — повторят про себя Тамия, на уроке истории окунаясь в текст недоделанной пьесы. По сюжету они все те же люди, что и сейчас. Но Тсунегаву не просто любят, как сейчас, в пьесе — его уважают как какого-то северокорейского или советского диктатора времен тридцатых годов прошлого столетия. Они носят все те же форменные кители и фуражки. Вот только там, на бумаге, это все приобретает смысл чуть ли не военной формы какого-нибудь Третьего Рейха и она — лишает их всего человеческого. В первой же главе они ловят и обезвдвиживают своего одноклассника (и да, у него тоже — имя абсолютно реально существующего, порядком надоевшего им хулигана из параллельного класса). Там Тсунегава зачем-то называет себя Зэрой, вскидывает руки в картинном жесте всевластия. Он носит белые перчатки с черными звездами. Такая же звезда — венчает его трон, скованный из железа. И он — в центре зала какого-то заброшенного то ли цеха, то ли завода, о котором не знает никто, кроме них. А потом они выжигают глаза своему школьному врагу. Это приказ, и его выполнит Нико, у которого и самого… одного глаза почему-то не имеется. Тамия оборачивается и бросает выразительный взгляд на Нико, сидящего позади. Нико уже в курсе. В этой реальности — у него оба глаза живы и невредимы, а еще он явно смущен происходящим, и пожимает плечами. И только одна черта у него совпадает с этим Нико из пьесы — Нико поддерживает Зэру без оглядки. Он шепчет Тамии, не дожидаясь конца урока: — Тамия, но ты же понимаешь, что — это просто искусство, и с реальностью оно не имеет ничего общего. Да и к тому же, ты хоть раз видел, чтобы Зэра заставлял нас делать что-то лишенное логики?! — Нико даже немного зол. — Знаешь, Тамия, ты, конечно, можешь и не играть, твоя семья может позволить тебе определенную свободу, но у меня от такой самодеятельности зависит возможность выехать из такой дыры как Кейко и стипендия в каком-нибудь достойном колледже… Над ними нависла их скандальная историчка. Амэя Норимизу дал в свое время ей прекрасную психологическую характеристику (это стоило признать, в этом ему равных не было). «У нее никого не было, наверное еще с древних университетских веков.» Будто у них, пятнадцатилетних, хоть кто-то когда-либо был. Вздохнули все тогда, кроме Амэи. И Зэра — как обычно, повел себя куда сдержаннее чем остальные ребята Хикари Клуба. — Что здесь происходит? Комиксы листаем? Тсунегава молчал в стороне, словно не он — автор. Амэя, сидящий рядом с ним, по своему обыкновению, нагло усмехнулся. Тамия понимает: это можно оправдать. Он сам же был неосторожен, штудируя текст их внеклассного занятия на уроке истории. — Прошу меня простить, сенсей. Это… — он пытается вытянуть папку с бумагами из-под учебника с тетрадью, но на учительницу выглянули совершенно неожиданные иллюстрации. Они изображали ее саму. Со вспоротым животом. Вываливающимися на пол кишками. А нож в руке держал некто, чье лицо перечеркнуто словом Джейбо. А за ним стоял кто-то, восхвалявший это, снизошедший до жертвоприношения император. Зэра. — Что это?! — она уже почти сотрясает «этим» перед лицом Тамии. Девочки в классе тоже замерли, но на удивление Тамии, их глаза загораются тихим восхищением. В основном. Кто-то отворачивается, кто-углубляется в учебник, игнорируя происходящее (Тамии сложно и обидно признавать, что адекватнее всего реагируют самые непривлекательные девочки). Канон не отрывает неопределенного взгляда от него. Изучает, разбирает на молекулы. Зэра подает Амэе знак, коснувшись его пальцев своими. Ладно, действуй. — Это, — улыбается Амэя, поднимаясь во весь рост, отвечая на вопрос сенсея. — Это — искусство. Небольшое эссе на тему истории. Мы говорим в нем о римском императоре Элагабале. Помните такого, сенсей? Учительница тяжело вздохнула, пытаясь вобрать внутрь себя весь гнев, дабы не выпустить ни капли. На Амэю Норимизу срываться нельзя. Его отец — один из редких и немногочисленных спонсоров этой школы, а еще она помнит, как он протянул копию одной немаловажной медицинского назначения бумаги — ей на прочтение, и так — каждому учителю. «С ним нельзя так как с другими детьми, понимаете? Его можно бить, наказывать, запирать на чердаке, молчать и не говорить с ним год — с ним это не работает.» — Нет, такого как этот твой Элагабал не помню не то что я, не помнит сама история, Амэя-кун. И знаешь, почему? — учительница терпеливо поясняет. — Потому что он ничего не создал за пару лет своего нелепого правления. Он даже разрушить все толком не мог. Он ничего не мог, кроме как смотреть, как все вокруг пожирает друг друга, и получать от этого какое-то странное, необъяснимое, понятное только дураку удовольствие. Она уже жалеет, что подняла эту тему. Что тронула Норимизу Амэю. Почему она просто не может отшутиться и с энтузиазмом продолжить урок, как учили ее менее проникновенные коллеги: их математик и сенсей по литературе? Проклятие. Зато Тамия спасен. Тамия невесомо кивает Тсунегаве. И тот приподнимает уголки рта, принимая благодарность. Амэя подходит ближе, к центру арены. К учителю, тексту пьесы, Тамии. — Вы ошибаетесь, сенсей. Вы скажете что помните Нерона и Калигулу, ибо от них было много шума и действий. Вы помните Тиберия, потому что мир помнит эхо его репрессий. А Коммода мы знаем, потому что он бросал свои же войны дабы вернуться побыстрее к развлечениям и разврату… Можно говорить вечно о великих, но Элагабал всегда будет возвышаться над ними как птица, как бог: ибо он убивал не потому, что хотел, а просто потому что мог… …Элагабалу было плевать на Рим, интригу и политику. На театры, праздность актеров и вино. Элагабал был первым и последним императором, который просто убивал, потому что мог, а не желал разрушить мир. Вы меня спросите, как же так, почему он не хотел разрушить его, обладая для этого всем?! Наверняка же — подумывал! А я отвечу: нет, на самом деле Элагабал не хотел ничего, потому что был подобен богу, которому на все плевать. Вот только ему было — четырнадцать, а этому вашему богу, которого никто не видел — бесконечность лет… — Немедленно к директору, Амэя! — Не выдерживает, забывает о данных самой себе и администрации школы обещаниях учительница, а Райзо, сидящий неподалеку, по сигналу Тсунегавы, прячет оброненную на парту Тамии сенсеем папку с пьесой. — Немедленно вон из класса! Амэя стремительно и со смехом направляется к окну, распахивает его, и ставит ногу на подоконник, когда класс завороженно смотрит на него. И с непонятным восхищением — молчит. Учительница уже готова бросится к двери — голосить во всю глотку. Звать на помощь. — Я пошутил, — улыбается Амэя за секунду до, покорно направляясь к двери. Канон почему-то понимает, что не он — корень зла. Если он — вообще зло. Наверное, у некоторых мальчиков такое бывает в подобном возрасте. Дикое, остервенелое желание жить и умереть одновременно. Она читала такое в «Страданиях юного Вертера» и где-то еще. Райзо неожиданно протягивает ей пьесу. — Пожалуйста, спрячь у себя. И Канон покоряется — сама не зная, зачем. А еще зачем-то она смотрит на Тсунегаву — это же его вещь. Она ведь правда может подержать ее у себя? Он кивает ей, не сводя пристального взгляда, который внушает ей то ли спокойствие, то ли тот самый тихий животный ужас, которого она не знала прежде чем ощутила, впервые в жизни очутившись едва не запертой с мальчиками один на один в актовом зале школы, а тем временем, пришедшая в себя учительница объявляет классу: — Урок окончен, но не для всех. Всем мальчикам класса — вывернуть портфели. Куда делась эта ваша история с кровавыми картинками?! Не могла же она испариться…