Пьеса

— Почему здесь? Куда делось грациозное прекрасие нашего актового зала? — воскликнул Райзо. Райзо был эстетом. О нем ходила разная молва, но он реабилитировал себя тем, что с девушками в классе он ладил прекрасно. А на все остальные вопросы — он мог и отшутиться. По крайней мере, его лучшим другом в клубе Хикари, да и вообщем-то в классе, был Яков. А уж тот — настолько мужчина в миниатюре — смешливый, ленивый, поверхностный, словно сворованный из глупых бытовых анекдотов — что все вопросы в классе угасали так же быстро как и появлялись на устах. И возникали только тогда, когда Райзо вновь заводил свои тирады о красоте… Вот как сейчас. — Я не буду здесь работать. Нет, — он с откровенным ужасом проводил взглядом пробегающую по периметру всего заброшенного склада упитанную крысу. — И не просите. — А тебя и не просят, — Нико бесцеремонно хлопнул его по плечу. Ему надоедала эта возня вокруг, ибо он знал, что все что делал для них Тсунгева, любая его идея, выдумка, проект — обречены на успех. Для Нико — это единственный шанс на будущее, которое ему и не снилось. Вчера Нико убирал мусор и мыл сортиры в общепите, а по приходу домой его выздоравливающая после затяжного гриппа мать уже принялась договариваться на кухне с их соседкой, о том как бы Нико пристроить на местный завод. Из огня — да в полымя. Нет уж. Нет. Ад можно вытерпеть до своего совершеннолетия. Но дальше — все в руках твоей свободной и сильной воли. Так говорит Тсунегава. А Нико верит. И потому сейчас он так груб к Райзо. — Будешь делать то, что тебе приказывают, а не то заставлю тебя попробоваться на женскую роль, понял?! И пока Тамия с миролюбивой улыбкой пытается их успокоить, примирить, Тсунегава впервые ловит себя на мысли: он ведь никогда не приказывал, ибо не мог бы. Они — школьники, ровня, мальчишки. Но до чего же это красиво звучит: приказывать. Так делал Зэра. Его герой. Тот, кого придумали они с Амэей, задолго до того как пьеса была создана. Они переглядываются. Амэя смотрит на него так протяжно, долго и страстно, что хочется его встряхнуть за плечи… и поцеловать одновременно. Аристотель когда-то говорил, что отношения между мужчинами — самая высокая материя, ибо не содержит в себе ни страсти, ни корысти. Как же он, мать его, ошибался. — Мы пробовали играть в нашем актовом зале, но это обречено на провал. По ряду причин, — начинает Тсунегава, и неожиданно сильный голос его разлетается эхом. Амэя был прав: здесь говорить легче. По правде говоря, если вспомнить, что этот заброшенный склад — на отшибе их городишки, то можно быть уверенным, что даже если бы они решили здесь кого-то убить, и их жертва изошлась бы криком, никто бы ее не услышал. Тсунегава перечисляет их преимущества, говорит громко, а жестом указывает джентльменам выстроиться в стройный ряд, ибо стульев тут нет. — Акустика здесь — великолепна. Можно и не орать, а звучишь как божество с небес. Поле действия — огромно. Можно организовать все требуемые сценарии: акты погони, драки, борьбу. А — главное… здесь есть Трон. Он и правда был. Оставленное кем-то из бывших владельцев склада — воистину царское кресло. Удивительно, как оно не нашло своего покупателя, владельца. Обитый несколько потускневшим красным бархатом каркас из дорогого сорта дерева. И словно знак судьбы — на спинке — резьба эмблемы предприятия — пятиконечная звезда. Останется только заполнить пустоту внутри звезды черными чернилами. А бархат сидения — собой. — Возьмите его, уважаемые, и взгромоздите на это возвышение, платформу. Это не сложно: здесь есть лестница. Почему бы и нет? Тамия, Нико, Яков вызываются вперед и делают все как нужно. Затем прибивают ножки гвоздями к деревянному пьедесталу. Странный приказ: но Тсунегава же знает, что делает. И вот еще минута-вторая: и Тсунегава уже сидит на красном бархате, а они стоят как солдаты у его ног. — Забавно получилось, — смеется Тамия. — А кто будет роботом? — Каждый из нас, — отвечает Тсунегава с высоты своего трона. Он рассказывал им об основах той программы, которую пишет. Она может быть кем-угодно, и даже самой выбирать нужную социальную роль, исходя из надобности быть тем или иным существом, которого потребуют обстоятельства. Программа блестяще оптимизирует уже имеющиеся алгоритмы, подойдет для банковских систем, для защиты государственных порталов, а, может, даже и криминального профайлинга, когда полиция застрянет на очередной несостыковке фактов во время дознания. Программа, она — хамелеон. Все и ничто. А потому играть робота — никогда не сможет один. Живой человек. И потому — каждому придется надеть маску, за которой не видно лица и глаз, и задавать собственные вопросы. Ребятам — это понравилось. И не удивительно. Никто не будет в обиде, когда каждый сможет надеть черный плащ и зеркальную, жутковатую маску, отражающую смотрящего (такую Тсунегава с Амэей нашли во время каких-то их бесконечных летних блужданий по ночному Токио, а уж как они обрели ее — это слишком запутанная история, и с ее последствиями все — разберутся потом). — А когда здесь появятся девушки? — спрашивает Дафу, и тут же сам испугался своего вопроса. Но Тсунегава с радостью отвечает: — Вряд ли они поедут с нами сюда, за город, в заброшенное здание, и прямо сейчас. Сперва мы сделаем так, чтобы они поверили нам, что все хорошо, и мы джентльмены достойные. Патриции — в их представлении. Женщинам — все это важно. Обмануться или поверить, что в принципе — одно и то же. — Верная мысль, — поддерживает Нико. Плебеи, на тему высоты духа, как известно, выражались всегда особо охотно. А Тамии тем временем становится неспокойно. Он не может представить свою маленькую сестру, блуждающую на полузаброшенной улице, где нет ни одного целого фонаря или дороги, на которой бы не треснул асфальт, забытые, опасные шоссе, по которым так редко проезжают машины. Тсунегава поясняет ему, будто неразумному. — Ну, конечно, Тамия. Ведь эта часть города не попала под субсидию указа префектуры о модернизации. Теперь эта зона, совершенно легально, признана мертвой. Ненужной никому. — И абсолютно поэтому — нашей. — Подсказывает Амэя Норимизу как всегда вовремя. * Канон ждет звонка. Да, все обещанные им математические задачи разобраны до костей — Тсунегава держит свое слово. Крепко, и как говорит, мама, так умеют лишь настоящие мужчины. И да, интересно все-таки, кто же его родители? Тсунегаве вроде как это даже и не сложно решать — сложнейшие из задач. То над чем Канон и подавляющее большинство их класса сломало бы голову, Тсунегава делает за одну перемену. Словно бы рукой Канон, придвигаясь поближе к ее телу. Тебе понятно? Она не льстит ни ему, ни себе, потому что ей — и правда — понятно, как никогда ранее. Канон говорит ему, что у него — большое будущее, и ее мама и отец, наверное, были бы чрезвычайно рады, будь у них на месте Канон такой ребенок как Тсунегава. Любой родитель был бы счастлив.. Это вызывает его искреннюю улыбку и легкий румянец, что очень ново для Канон. Она уже привыкла думать, что он белый и бескровный как сама смерть. Она хочет отблагодарить его, она не может только принимать и принимать, не отдавая. Но она также и знает, что он постоянно куда-то убегает, пропадает без вести на неопределенное время, а в школе предпочитает производить самое холодное и безучастное впечатление. Будто он никого не любит, и никто не любит его. — Скажи, Тсунегава, что я могу сделать для тебя? Так, чтобы это тебе никак не навредило. Я не могу остаться в долгу. — Говорит ему Канон, когда они задерживаются однажды где-то между стеллажами в городской библиотеке перед самым ее закрытием. Прежде чем Тсунегава снова посмотрит на часы, и скажет, что настало время провести Канон домой. Пора. Сегодня, наверное, все иначе. Он говорит ей, когда они остаются одни: — Поцелуй меня сама. Это — много? Это — сложная просьба? — Что ты?! — восклицает Канон, смущаясь. — Вовсе нет. Да, для нее это очень непросто, учитывая то, какой Тсунегава в поцелуе. И когда она невинно тянется к нему, кладет свои теплые ладони на его ледяные плечи, и прикасается к его губам своими, он не в силах сдержаться, и буквально вжимает ее в себя, словно хочет, чтобы они стали одним телом. Он вроде бы продолжает вести себя как джентельмен, не спускаясь руками ниже ее талии, но та твердость его тела, с которой сталкивается бедром Канон, когда между их телами совсем не оказывается расстояния, пугает ее. Конечно, она знает, что это. Об этом пишут в книгах. Об этом говорят девчонки в школьных коридорах. Об этом мама шепчет их соседке вечерами на кухне, со слезами, говоря, что муж уже совсем не думает об этом, либо у него просто «это» не работает. На нее, законную жену, но наверняка, все продолжает быть в силе где-нибудь, подальше от дома, на стороне. Канон удается отстраниться, и она не ожидает, как пошло будет выглядеть то, что между их распахнутыми губами повисает невесомая ниточка прозрачной слюны. Она презирает себя за свою наивность и глупость, просто ей почему-то и правда — очень страшно. Что-то здесь не так. Не так пишут об этом в романах, не это воспевают в поэзии, пусть и лучшего парня чем Тсунегава — невозможно и пожелать. Он красивый, он умен как взрослый, он знает, что делать. Всегда и со всеми. — Ах, что это? Прости, я… — Это — нормально. — После следующих его слов она чувствует вину, хотя он примиряюще целует ее в лоб, вновь притягивая ее себе. — Было бы хуже, если бы этого не было. Это бы значило, что ты совершенно мне равнодушна. Разве ты хотела бы так? Канон точно знает. Нет, не хотела бы. Она не хотела, чтобы Тсунегава, прикоснувшись к ней раз, ее отверг. Она слышала от девочек, что такое бывает, и в такие моменты душа разрывается на части. Собираясь с силами, она обнимает Тсунегаву. — Прости меня, прости, пожалуйста. Ты… — Я нравлюсь тебе, Канон. Все эти твои метания говорят об этом. Это — хорошо. — Очень. — Она знает, что признаваться на опережение — нехорошо, девушке нельзя так. Но она сама не ожидает такого от себя. Их присутствия в далекой комнате бесконечных залов библиотеки, наверное, не заметили, потому что свет выключают. Тсунегаву и Канон в миг окутывает лишь тьма. Ее глаза мягко блестят. Но Канон не видит его глаз, а лишь то как в стеклах бесцветных линз отражается ее страх. Он улыбается своей острой улыбкой, когда ее сердце забилось чаще. — Если мы не хотим, чтобы нас заперли здесь на целую ночь, мы должны поспешить. С того дня прошло еще три. Канон не беспокоится о математике и тем более — о других уроках. Она разучивает свою роль, и решается добавить одну деталь. «Девушка номер один» должна предаться сну на троне, а не бодрствовать. Иначе — сердце ее не выдержит. А мальчики Клуба Хикари из пьесы ведь не станут набрасываться на нее голодными волками, пока сознание покинуло ее, не так ли? Не волки ведь они в самом деле, а — люди? Канон решается. Десять вечера, еще не так поздно. Она набирает домашний номер Тсунегавы. Тот что, как он выразился, только для крайних случаев. Поднимает трубку женщина с очень уставшим, равнодушным ко всему голосом. На фоне голосит какой-то ребенок, наверное, младший брат, и звучит какое-то поражающее идиотскими шумными возгласами ток-шоу, которое — опиум для народа. — А Тсунегавы нет дома, — отвечает его предполагаемая мать, о которой Канон никогда ничего не слышит. — А кто его спрашивает? Вряд ли я вас знаю, девушка. Канон думает, что можно представиться, назваться, рассказать о том, какие Канон связывают отношения с Тсунегавой, и принести это в жертву тому, чтобы только узнать, где он, и, возможно, даже — почему. Почему он не находится в родном доме, когда за окном так поздно, и что заставляет его бежать так далеко... Давай, Канон, соберись. Вдохни и выдохни. — Простите, госпожа Хироюки. Я… я позвоню позже… Не говорите Тсунегаве ничего. Не беспокойтесь об этом.