Пьеса

И когда они собираются снова вместе впервые, полным составом, теперь с Нико и Канон, все замечают, что Джейбо, кажется, самый смелый из всех людей на планете, выглядит жутко подавленным. И он, кажется, еще больше похудел за какую-то ничего не значащую неделю-вторую, нос, скулы и подбородок заострились, глаза темные и горят черным пламенем. Волосы не уложены, а заправлены за уши в художественном хаосе. Впрочем, его не портит это. Говорят, всю неделю он провел в клинике. Это не было полноценным стационаром, это было позором для влиятельного отца юноши. Говорят… Боги, как же он нем так много и плохо говорят… А Тсунегава тем временем позволял себе куда более свободно распоряжаться временем. За последнюю неделю-вторую-третью он успел так много, если не считать того, что действительно имеет значение для пользы дела. Канон он объяснял это так: сейчас все их занятия такие еще по-летнему, бессмысленно легкие. Потом будет напряженней, ближе к экватору года, и придется окунуться в учебу с головой. Канон справедливо заметила однажды, когда они проводили в зале городского кинотеатра еще один бархатно теплый вечер: — Думаю, тебя не испугает школьная программа, какой бы она не была. Кажется, что ты знаешь все. Возможно, она права. У него на все вопросы есть ответы. Они сидят на последнем ряду в кино, и совершенно не смотрят на то что происходит на экране. Там какая-то жуткая, кровопролитная война. Хорошо, что они не смотрят. Канон говорит, что ей бывает страшно от того, что некоторые люди могут сделать с другими людьми. На смерти смотреть отвратительно. По правде говоря, во время этой ее жизни, на ее глазах еще никогда никто не умирал, или она была еще слишком маленькой, чтобы понять, насколько это сложно. Что-то вроде того… Он, Тсунегава, о себе не говорит почти никогда, как будто только это может испортить их совместные вечера. Тсунегава проводит рукой по ее волосам, и Канон не может сказать ему, что это рано. Это их третье свидание за неделю, а было их всего шесть, и, наверное, каждый взрослый и разумный человек на ее пути сказал бы, что это много — так часто видеться, так без умолку говорить. Но таких людей в арсенале Канон нет, взрослых. Тех что были бы на ее стороне. Тсунегава тянется ее поцеловать и останавливается, потому что где-то на уровне инстинктов он догадывается, каким надо быть с такой как Канон. Где нужно вовремя схватить себя за горло, оттащить за шкирку, чтоб не наброситься. — Я могу…? — Хорошо, что ты спросил. — Канон опускает глаза. Они оба не замечают, что зал уже давно пуст, а на экране бессмысленными белыми линиями одиноко блуждают титры. — Меня еще не целовали. Никогда. Он наклоняется к ней ближе. Но она останавливает его, кладя руку ему на грудь. — Я боюсь, что после этого что-то может поменяться, Тсунегава. Он улыбается. — Поверь, после этого совершенно ничего не меняется. Чтобы человек не сделал с собой и с другими, он всегда останется тем, чем он есть. Почему-то эта простая и логичная мысль звучит ужасающе зловеще. Хотя — это простая правда, поясняющая, наверное, любую истину, любой жизненный парадокс и задачу. Тсунегава — умнее ее, пора бы Канон к этому привыкнуть. Она допускает его к себе, пусть и подождала бы еще немного, а может — и подольше, и жалеет. Не то что бы он не умел этого делать, нет. Одна его рука уверенно держала талию Канон, другая — гладила ее затылок, спустилась ниже, и чуть сильнее чем стоило бы, повелительно замкнулась на ее загривке. Словно Канон собралась бы сбежать, а он бы знал, как сделать так, чтобы этого не случилось. Он знал, как касаться ее губ своими губами, чтобы это не было слишком сухо или мокро, чтобы соблюсти золотое правило баланса. Со взрослой мужской настойчивостью он засунул в ее рот свой язык, и в этот момент он держал Канон руками особенно крепко, почти в замке. Все это оказалось для Канон немного страшным. Словно для него — это и правда слаженная механика, словно у него все уже было, и даже как-то зашло все намного дальше простого поцелуя. Хотя взгляд его все же сделался немного расфокусированным, словно опьянел от алкоголя. Все-таки проявляется иногда в нем что-то живое, мальчишеское. Человеческое. — Это было так хорошо, — он сказал после. — Но ты начала дрожать как птица, которую пленил охотник. Возможно, иначе — ему было бы тяжелее остановиться. Их впечатления разнились, и все же Канон не любила расстраивать людей. — Прости, я совсем ничего не умею. Он попросил ее очень странную вещь, пока проводил домой по вечернему Кейко. Он просил, чтобы она не слова не обмолвилась об этом в школе. Школа — место для занятий, а не глупостей, и он сам — презирает людей их возраста с несерьезным подходом к учебе. Зато когда мама Канон видит их двоих на пороге дома, Тсунегава подает руку ее матери и знакомится с ней он почти что профессионально уверенно. Словно Канон и правда — его девушка. Как-то между других своих строк он даже обмолвился, что это подразумевает то, что Канон более ни с кем кроме как с Тсунегавой встречаться не будет. Он говорит об этом, и словно Америку ей открывает: Канон и в голову не приходило, что такое возможно, сразу с двумя. Да и зачем? Спрашивает она его риторически… Почему-то сейчас, на их клубном собрании, на котором Канон сидит между Райзо и Тамией, с младшей сестрой которого она теперь дружна, Канон хочет спрятать глаза. Ей неприятно смотреть на чужую боль, а здесь происходит явно что-то плохое. Пока Амэя отсутствовал или все же, как они понимают между строк, лечился, он взял на себя ответственное решение закончить пьесу самому. То что они более недели прикидывали разные финалы, где разворачивается настоящий триллер, где правосудие взрослых торжествует, но именно оно заставляет детей примириться с их родителями, и наоборот; или же, где в робота внедряется настоящее человеческое сердце главы клуба, и это делает его с одной стороны — вечным, а с другой — бесконечно уязвимым в этой новой, непонятной его уму плоти, но Амэе плевать на это, плевать на все варианты. Он предлагает другое. Он зачитывает свой черновик. Но снова — не прямо, а намеками набросков. Машина — останется машиной, а люди — людьми. А среди людей — Амэя выдерживает паузу — появится предатель. — А давай-ка побольше деталей. — Тсунегава как обычно говорит с ним таким тоном, когда хочет расслабить его. — Актерам нужен четкий текст, который они вызубрят. Сценарий — это всегда своего рода команда. Не более. — Деталей не будет. — Говорит Амэя. — Сценарий будет следовать за актерами. Так будет честнее. Вот представь, Зэра, чтобы ты сделал, будучи диктатором. Будучи абсолютом и богом над всеми нами. Тсунегава окинул их взглядом, пытаясь не задерживать его на Канон. — Я бы придумал для вас законы, что не позволят вам быть людьми. Шахматными фигурами — вот более точная формулировка. Он ужесточил свою изначальную идею о клубном кодексе чести, что-то между рыцарским, тюремным или военным. Этот — шахматный устав, под видом идеалов, не позволял адептам клуба фактически ничего. Даже мечтать. — Прекрасно, — впервые за долгое время улыбнулся Амэя. И все каким-то образом догадались, что именно это — улыбка Джейбо. Того самого героя пьесы, которого он создал для самого себя. * Канон направляется на очередной урок в полном одиночестве. Они договорились с Тсунегавой, что нужно так, дабы не подрывать их авторитет в школе, не создавать их честной, порядочной молодости легкомысленный образ. Сейчас он идет на несколько десятков шагов впереди нее, и Амэя Норимизу буквально повис на Тсунегаве, опираясь на его плечо. Канон пытается заметить признаки того, что Тсунегаве дискомфортно, но не видит — в упор. На нее саму со стороны сваливается Тамако Хироши. Канон рада, что у нее появилась первая в жизни подруга, пусть даже так — как снег на голову. Наверное, именно так в твоей жизни оказывается очень не вовремя — самое лучшее. — Ну, и расскажи, как это было?! Ты обещала! — Тамако шепчет ей в ухо, уволакивает в сторону. Канон правда обещала. Она должна была кому-то рассказать. И все это оказалось в каком-то смысле страшнее огня, и больнее ожога от пламени. Тсунегава был не прав — поцелуи меняют. Но как-то Канон чувствует: он никогда не будет способен выслушать о своей неправоте. С грустью в голосе, по телефону он отменил оба их свидания на эту неделю, зато прислал ей и ее матери подарок. Таких цветов я никогда и от твоего отца не получала! Сказала мать. У него деньги водятся, у твоего мальчика? Откуда? Канон помнит, что он никогда пытался не завести разговор о своей семье. Она понятия не имеет, откуда у него деньги. Она видела, украдкой смотрела на свидания их ровесников — те смущенно уводили глаза от каждой траты, в то время как Тсунегава вообще не позволял Канон скромничать. Канон честно отвечает Тамако: — Мне не понравилось. — Ей становится очень больно, обидно. За все. — Мне сказали, что я буду играть роль девушки номер один. Рабыни на троне. Я хотела обсудить этот вопрос, но мне сказали, что главные роли не должны смущать, какими бы они не были. Канон сама от себя не ожидает, как начинает плакать. Тамако успокаивает ее. Но роль-то главная. Канон станет звездой выпускного класса. Главная женская роль главного события этого года. И это всего-то ее первый год в этой смешанной школе! Канон обнимает подругу, вспоминая, что совсем о ней не подумала. — Но я обещаю, там будут еще женские роли! Я придумаю что-нибудь. Этот его товарищ, этот Амэя, он никому слова сказать не дает, когда у него… Канон едва ли не употребила учительское, жесткое «буйная фаза». Тамия подошел к ним незаметно. Он сделал вид, что не понял, по какому поводу выступили слезы Канон, но только потому что она начала сама быстро-быстро вытирать их ребром ладони. — Тамако, почему бы тебе не сыграть роль моей сестры, раз уж я играю роль самого себя? В этой пьесе они дали мне роль хорошего домашнего мальчика, и у меня просто обязан быть реквизит, состоящий из непослушной, взбалмошной сестренки. Канон была благодарна ему. Она сразу заподозрила в Тамии хорошего человека, уже тогда когда он так по-честному, и потому немного нерасторопно, не смог придумать какую-либо хитрость, чтобы выманить у их сенсея по истории папку с черновиком их пьесы. И сейчас он не выдержал натиска собственной порядочности. — Все хорошо, Канон? — Он не может по-другому. — Если не хочешь, ты можешь не играть. Тсунегава — творец, у него не бывает провальных проектов, но это не значит, что ты не можешь при этом оставаться свободным человеком. — Нет, — она улыбнулась натужно, но даже после такой улыбки ей стало немного легче. Просто по инерции движения лицевых мышц. — Мне нравится наша пьеса. Ей нравится Тсунегава. Как же гении могут не нравиться? — Мама сегодня готовит фруктовый пирог, как и обычно, встречая нас по пятницам с Тамако. — Он спрашивает неуверенно. — Ты… придешь? Она будет рада гостям. Канон замялась, но Тамако решила за нее. — Это ты ко мне приходишь в гости. — Тамако при желании оправдает что угодно. — Ко мне. Я — твоя подруга, Канон, забыла? Канон никому не изменяет, если просто всего-то навестит Тамако, а ее брат окажется там совершенно случайно. Тамия неловко смеется. Через две недели у Канон — первая экскурсия с новой школой, где-то подальше от ненавистного, скучного города. С ночевкой. Канон думает, как бы ей пережить эти две недели, обещающие быть отвратительными. И вспоминает свой текст, сценарий, что написал для нее Амэя Норизиму. В общих чертах. Она проведет эти дни в репетициях. Ведь она должна сама придумать, прожить собственные реплики. Так, чтобы люди поверили. Или хотя бы она — самой себе.