По Гинзбергу

      Поясница уже тупо ныла. От напряжения меж бровей прорезалась глубокая морщина, а по комнате разнёсся очередной вздох. Душно. Даже открытое настежь окно не спасало от высокой температуры.       Вдруг сквозь створки ворвался ветер, но сделал только хуже. Горячий воздух раззадорил, но никак не остудил. Он прошёлся по письменному столу, Леви услышал, как стопка листов разлетелась, и настиг собой смятые простыни на постели, которую редко заправляли. По напряжённой спине скатилась капелька пота. Мгновенно прозвучал и затих в пыльных углах сдавленный стон.       Леви зажмурился до красных точек в глазах и поджал пальцы на ногах. Ну, ещё немного. Приоткрыл глаза, чтобы убедиться, что всё происходящее по-настоящему, и сдул мешающую чёлку.       Ладно, пора признать, что он сходит с ума.       А ещё, что у него творческий кризис.       Леви уж битый час пялился на белый, не исписанный лист и всё, что он смог сделать — несколько раз взять в руки ручку и тут же отбросить обратно. Он не знал, о чём писать.       Всякий раз, как в голову приходила идея, Леви её отметал, сочтя неудачной или, наоборот, слишком для него сложной, не его профиля, или идеей, которая через несколько страниц изживёт себя. Либо он был не дома, либо его мысли уносились далеко на невероятно важном приёме, а под рукой (как назло, как назло) оказывался только бокал шампанского. Попытаешься поискать — виски или бурбон. В общем, причин масса, а Леви по-прежнему один.       Сначала он думал над тем, чтобы спиться. Присоединиться к не названному кругу богемы и таким образом оправдывать собственную никчёмность, прослыв в узких кругах талантливым писателем, который так справляется с музой и нелёгкой судьбой творческого человека. А на званных вечерах читать что-то из давно написанного, но неизданного, и признаваться только вам одному по секрету, что совершенно не помнит, как написал сие творение, потому что вдохновение не оставило ему выбора, кроме как напиться.       Но не вышло. Алкоголь его не брал, а сам Леви, несмотря даже не вечеринки до самого раннего утра, по-прежнему, по отточенной с юношества привычке, садился сразу после пробуждения за стол и позволял себе прерываться только на чай и сигарету.       И совершенно ничего не писал.       Однокурсник посоветовал ему опробовать печатную машинку. Кто знает, может, ты устал просто писать от руки, попробуй что-то новое, того гляди, и поможет.       Леви последовал совету и выменял у другого сокурсника сроком на два месяца старенькую Олимпию, у которой отсутствовало несколько клавиш. Леви хватило на два дня, после чего сдал аппарат обратно с такими грязными ругательствами, будто виноват сам одолживший. Леви раздражал стук рычагов. То, что постоянно требовалось делать много лишних телодвижений, чтобы просто перейти на следующую строку, а также откровенно выводил из себя сложный механизм печати цифр.       Любовно огладив, Леви достал новую стопку чистых листов и смирился с тем, что технический прогресс — совершенно не его стезя.       Эта стопка всё ещё лежала на его письменном столе. Нетронутая, девственно чистая. Ветер из никогда не закрывающихся окон ласкал её, а время покрывало пылью.       Разумеется, в ход пошли и советы о смене деятельности, и использовании разных приёмов. Извечное «Главное, не дави на себя» Леви съедал на завтрак, обед и ужин. Вокруг всегда собирались люди, которые располагали к тому, чтобы высказаться им, а после не знать, как от них отделаться.       Тут возникла и вторая проблема — Леви ныл всем и каждому при любом удобном случае.       Творческий застой делает тебя уязвимым, помешанным на собственной исключительности и превращает в самого настоящего наркомана. Потому что эйфория от творения не сравнима ни с чем.       Леви заваривает чай, садится напротив окна и обещает себе, что попробует снова чуть позже. Разбрасываться словами не в его правилах, тем более сейчас, когда они для него слишком дороги.       Но дневной свет, благоприятный для работы, уходит, и город погружается в сумерки. За это время Леви успевает разобрать скопившуюся корреспонденцию, прочесть пару глав книги. Затем небрежно стряхивает со стола пепел и… видит, как за окном расстилается ночь.       Он медленно встаёт и подходит к окну, возвращает подхваченные ветром шторы обратно в комнату, и застывает. Смакуя, вдыхает ночной воздух и представляет, как наполняется силой каждая клеточка тела. Сосредотачивает тело на простых командах вдох-выдох и всматривается до боли в чернеющий город, будто возможно увидеть в нём что-то новое.

Будь осторожен. Ты не в Стране чудес. Никто тебя за руку не возьмёт, им не за что тебя любить. Но ты счастливец. В своем неведении и пустоте найди, где прячется любовь. Возьми ее и поделись и потеряй. Умей сходиться. Чтобы не умирать, не зная цвета.

      Нет, не что-то новое. Наоборот, кое-что потерянное или забытое где-то или в ком-то. Оно не даёт опустить руки и в то же время дарит утешение. Леви слишком давно чувствовал себя стариком, чтобы чувствовать надежду.       — Пизды тебе дать надо. Примадонна восьмидесятилетняя.       Частично Леви согласен.       В поисках идей он поддался своей сумасшедшей подруге Ханджи, у которой вечеринки прерывались только на работу.       Пусть Ханджи и говорила, что инициативный Леви — плохой знак, да ещё и в их совместном разгильдяйстве, но Леви решил, что если и искать идеи, то только в людях, особенно там, где их много.       Блондинки, брюнетки и рыжие. Блондины, брюнеты и снова рыжие. Всё не то. В большинстве своём кандидаты ничего из себя не представляли, а максимум чего хотели — показать родителям, какие они взрослые и больше не находятся под их властью. Та же Ханджи. Пусть на дворе и 1943 год, но каждая уважаемая себя леди после (а лучше до) университета выходила замуж, а никак не на первом же поезде уезжала на раскопки. Да еще и в брюках!       Честно, Леви плевать хотел на ущемление чьих-то прав, своих в первую очередь, а потому возражать не стал, когда его после нескольких таких вечеринок вместо подготовки заданий отстранили от учебы на целую неделю прямо перед экзаменами. Суета, которую любила вокруг себя Ханджи, манила больше, и внезапно в Леви проснулся дух авантюризма. Он же и стал причиной смены его приоритетов касаемо университета.       Но довольно быстро и разгульная жизнь наскучила Леви. Как люди двигаются дальше? Как вновь хотят этого?       Как у них получается хотеть хоть чего-то?       Литературный факультет Колумбийского университета как нельзя хуже подходил этому. Злобный старик, бездарный писатель и наставник только и мог, что разглагольствовать о «незыблемых правилах» построения стиха или любого другого произведения.       Но Леви исправно посещал занятия, надеясь хоть так сохранить в своей жизни дисциплину и пустить пыль в собственные глаза, мол, я ещё что-то могу. Не торопись сбрасывать себя со счетов, ты всё ещё — писатель.       Однако время шло, листы пустовали, сминались, рвались и выбрасывались. Истории нет ни сегодня, ни вчера, не будет завтра.       Вместе с тем, Леви сам не понял, как загнал себя в общество подхалимов и лицемеров. Каждый, кто так или начал изъявлял желание продолжать с ним знакомство, рано или поздно, получив желаемое (кусочек славы, замолвленное словечко, «Мистер Аккерман, я тут написал, вы не прочтёте?..»), исчезали. Но не Ханджи. Её даже выгнать не получалось. Леви пробовал.       Примостившись рядом с ней на диванчике, Леви устало вздохнул.       Кто-то достал пластинку The Andrews Sisters, поэтому поддаться унынию в полную силу не получалось, как бы не хотелось. Леви покачивал головой в такт и пытался максимально отвлечься от вновь постигшей неудачи. Ханджи чуть не оборвала телефон общежития, вызванивая его на эту вечеринку, а теперь всё своё внимание уделяла неприметному парнишке младше её точно года на три. Леви скучающе уставился в снующих туда-сюда людей, пока перед ним не выросла очаровательная блондинка с алыми губами. Одетая не по военной моде, она то и дело одергивала плиссированную юбку своего белого платья. Не просто выделялась, кричаще оскорбляла бравых солдат северо-африканского фронта!       Леви поднялся со своего места и направился к ней, намереваясь отвлечь от разговора с подругой. Видимо, его правильно поняли, так как в следующую же секунду подруга исчезла, а на него воззрились хитрыми карими глазами. Леви не теряя времени уже было потянулся поцеловать, как его нагло пихнули в плечо, а затем музыку и гомон разрезал женский вскрик. Белое платье в секунду окрасилось красным от пролитого вина.       Так и появился в его жизни Эрен Йегер — стремительно и до того незаметно, будто не было и дня без него. После Леви словно не мог вспомнить даже секунды, когда картина мира не разрезалась этим человеком. Человеком, в которого совершенно невозможно не влюбиться.