Очки

      Щипание пересохших от долгого неморгания глаз сделалось невыносимым, и сидящая на неудобном крохотном табурете худощавая темноволосая девушка с двумя косичками раздраженно отпрянула от глазка жужжащего электроприбора, демонстрирующего приторную картинку цветастого воздушного шара. Приятный успокаивающий полумрак врачебного кабинета безжалостно убила вспышка флуоресцентных ламп, резанув по глазам и заставив ее зажмуриться, и она в который раз пожалела, что решилась посетить окулиста. Жгучие капли, невозможность нормально моргнуть, куча слепящих назойливых аппаратов и ежеминутный дискомфорт буквально от всего превратили рядовой медицинский осмотр в самое настоящее садистское испытание, и она с болью думала о том, почему вместо помощи врача не догадалась сократить вечернее сидение за печатной машинкой в полумраке спящей комнаты общежития, когда на сером, плохо освещенном листе бумаги едва ли удавалось разглядеть хоть что-то.       В конце концов, не настолько уж серьезными были ее проблемы, справиться с которыми она вполне могла пока еще сама.       Массивный авторефрактометр выключился, и показавшийся из-за его блестящей пластиковой поверхности молодой врач развернулся к рабочему столу, чтобы достать из принтера результаты обследования. Что там было, девушка и так уже знала.       – У вас близорукость слабой степени, мисс Аддамс, – деликатно сообщил он то, о чем хмурая неприветливая брюнетка сама давным-давно догадалась. – При зрении минус две диоптрии многие пациенты продолжают сохранять четкую зрительную функцию, однако вам я бы настоятельно рекомендовал к постоянному ношению очки.       – Che cazzo?! Извините, – Уэнсдей прикусила язык, чтобы вслед за случайно соскочившей с языка фразой не выдать весь запас матерных слов на итальянском, а заодно английском, в знак возмущения и протеста против озвученного врачом предложения.       Вот только стремной выпирающей стекляшки на носу ей для пущего счастья не хватало!       – Очки необходимы для стабилизации вашего зрения и предотвращения его дальнейшего снижения, – терпеливо пояснил врач и аккуратно вклеил итоговые документы в медицинскую карту пациентки. – В подростковом возрасте этот риск особенно велик из-за того, что органы зрения находятся в стадии активного роста и подвержены большим учебным нагрузкам, поэтому очень важно не допустить усугубления негативного процесса. В противном случае миопия будет прогрессировать, пока в конечном итоге не достигнет высокой стадии, при которой вернуть стопроцентную видимость будет возможно только посредством лазерной операции.       Вскинув темные брови, девушка недовольно фыркнула. Просто чудесно. Мало того, что ей и так не посчастливилось выглядеть, как унылая полумертвая ботанка, так теперь еще и долбаные очки грозили окончательно превратить ее в жалкую четырехглазую зубрилу.       Четырехглазая Уэнсдей. Вот же гадство! Ни красоты, ни эстетики, ни тем более ума.       И ради этого она сегодня сюда пришла?       – Рецепт я вам выпишу, очки сможете заказать в нашей клинике. Уже завтра они будут готовы, – сделав необходимые замеры пробной оправой, офтальмолог подписал и скрепил штампом бумаги, после чего с улыбкой передал их бледной, мрачной, выглядящей темнее дождевой тучи девушке. – Через четыре месяца жду вас на повторный прием. Не волнуйтесь, мисс Аддамс, при правильно подобранной оправе очки вас ничуть не испортят.       Уж в это-то огорченной и раздосадованной студентке верилось сейчас меньше всего. Как может посторонний предмет, да еще и носимый аккурат на лице, не испортить внешность? Как может не бросаться в глаза и не раздражать ее и окружающих, если закрывает лучшее и самое заметное, что было дано природой? Уэнсдей никогда не считала себя красивой, но находила, что в идиотских фигурных окулярах станет выглядеть еще нелепее и чуднее, еще более пугающе и отталкивающе, чем когда-либо, в первую очередь для самой себя.       Станет выглядеть, как настоящий фрик.       Издевок и насмешек окружающих девушка не боялась, а вот смотреть на себя в зеркало, первым делом замечая уродливый оптический причиндал, она с завтрашнего же дня поклялась себе как можно меньше.       Захлопнув дверь кабинета, Уэнсдей уныло побрела по коридору в сторону ресепшена, где приветливая миловидная медсестра приняла у нее заказ на индивидуальное изготовление оптики. Пообещав к завтрашнему вечеру готовый результат, она любезно помогла ей выбрать оправу. Из десятков представленных на витрине образцов Уэнсдей ожидаемо не понравился ни один, но она стойко переборола жгучую неприязнь и отторжение к новому аксессуару и остановилась на аккуратной и изящной женской модели, в которой ее лицо, естественно, не блистало оригинальностью и позитивным преображением, но и по крайней мере не слишком заметно портилось.       Увы, но свыкнуться с обновленной внешностью ей явно было суждено нескоро.       Через день, после появления в школе особенно мрачной и насупленной брюнетки, первой оценила ее преображение добродушная и веселая Энид.       – Мне нравится, как ты смотришься в очках, Уэнсдей, – радушно прощебетала она. – Они тебе очень идут!       Оттолкнув от себя напарницу, Уэнсдей хмуро прошествовала на свое место в аудитории, стараясь ни на кого не смотреть и не замечать заинтересованных взглядов в свой адрес и активных перешептываний за спиной. Будучи никогда не любящей и не признающей чужого внимания, ей очень хотелось верить, что одноклассники быстро привыкнут к ее новому незавидному очечному образу и она сможет начать чувствовать себя как обычно. Хотя куда больше близорукую девушку волновало собственное отношение к случившимся так некстати переменам. Стеклянные линзы постоянно мешали, оправа неприятно давила на нос, пластиковые дужки натирали уши, и девушку то и дело подмывало сорвать и забросить ненавистные очки в ближайшее мусорное ведро.       Вместе с тем, несмотря на существенные неудобства, Аддамс-младшая не могла не признать, насколько проще благодаря им стало видеть вокруг себя. Насколько четче, ярче и полноценнее стал казаться ей окружающий разнопестрый мир с его любопытными деталями, элементами и нюансами. Больше не нужно было напрягаться, щуриться и моргать в попытках разглядеть очередную учительскую закорючку на классной доске, наклоняться ниже, чтобы рассмотреть записи в тетради или осторожно влить капельку ядовитого формальдегида в колбу во время лабораторной по химии. Уэнсдей видела ясно абсолютно все, быстро отвыкая от привычки всех слепышей прикрывать ресницами глаза и сгибаться в погоне за лучшим обзором, и девушка нехотя отмечала про себя тот факт, что уже давно забыла, каково это – иметь зрение на твердую и стабильную единицу.       Однако наряду с высокой четкостью и полноценным видением всех предметов вдали новый оптический атрибут странным образом наделил инертную, равнодушную, апатичную ко всему вокруг хозяйку способностью замечать ранее неприметные и незначительные вещи. Например, мельчайшие волоски, родинки, царапины, шрамы, акне и прочие несовершенства и особенности чужой внешности, ранее при ее миопии незаметные от слова совсем. И если прежде ее сосредоточенное лишь на личных аспектах и проявлениях внимание не фиксировало даже серьезных внешних изменений в ком-либо, то теперь Уэнсдей Аддамс бросалось в глаза буквально все, начиная от новой прически строгой и консервативной директрисы Уимс и заканчивая ворсовыми катышками и капельками кофе на чужом студенческом блейзере.       Но куда больше странностей и отличительных черт Уэнсдей стала замечать в своей соседке по парте и комнате Энид Синклер.       Так, неожиданно для себя жгучая брюнетка обратила внимание на то, как аккуратно и скрупулезно белокурая девушка-оборотень убирает за ухо выбившуюся в процессе конспектирования прядь светлых волос, как задумчиво ведет указательным пальцем с цветным маникюром сначала вдоль тонкого губного желобка под носом, затем смещается ниже, очерчивая женственные контуры нежно-розовых приоткрытых губ, движется к миниатюрному подбородку с милейшей, почти детской ямочкой и начинает виртуозно рисовать на нем замысловатые, понятные лишь одной ей узоры, уходящие витиеватыми нательными росписями далеко вниз вдоль зоны кадыка.       Наряду с этим Уэнсдей заметила, как трепещут и подрагивают подобно порхающим крыльям миниатюрной бабочки самые кончики длинных иссиня-черных ресниц, встряхивая в прозрачный осенний воздух невидимые частички юношеского очарования и шарма; как пьянящие своей безупречностью и совершенством линии рта расходятся и сходятся воедино, время от времени изгибаясь и формируя неосознанную, мечтательную, навеянную какими-то тайными воспоминаниями улыбку, и как заманчиво постукивают по деревянной полированной поверхности парты ухоженные, покрытые свежим пастельным лаком ноготки в те мгновения, когда хозяйка внимательно слушала лекцию или о чем-то крепко задумывалась.       А еще Уэнсдей Аддамс заметила, как соблазнительно и аппетитно покачиваются при ходьбе на длинных ногах под юбкой ее юные рельефные бедра, которых так и хотелось коснуться обеими руками сзади и прижать к своему напряженному, разгоряченному, вспыхнувшему неведомым доселе влечением и чувствами телу.       Сидя рядом с Синклер на лекциях, у Уэнсдей, к глубочайшему ее стыду, не получалось игнорировать взявшуюся будто из ниоткуда привычку Энид покусывать и посасывать кончик пишущей ручки или карандаша, задумчиво дотрагиваться, проводить и тыкать в них языком, а порой чуть ли не имитировать облизывание ее любимого клубничного Эскимо в жаркий солнечный день в парке… или же чего-то другого. Возможно, Синклер пристрастилась к данной привычке совсем недавно, а может, Уэнсдей просто никогда раньше не акцентировала на ней свой взор, поглощенная собственными мыслями и делами и теперь посредством очков воспринимающая данное свойство в сто раз острее.       И, самое ужасное, неравнодушнее.       Как бы там ни было, подобное приобретенное качество с каждым днем нравилось хмурой, озадаченной новым зрением брюнетке все меньше и меньше. Ей никогда раньше не доводилось испытывать ничего подобного, никогда раньше даже не приходила мысль фокусироваться на таких мелочах и тем более видеть в них что-то пикантное и двусмысленное, а перспектива тяготения к собственной соседке по комнате – девушке, прежде всего, – подавно выбивала ее из колеи, вынуждая молиться о том, чтобы очередной урок в непосредственной близости от нее закончился как можно скорее.       По известному всем закону подлости уроки тянулись дольше, чем резина. С трудом улавливая смысл темы, монотонным голосом рассказываемой на очередной лекции по физике, младшая наследница четы Аддамс пыталась чертить и разгадывать на полях тетради самодельные судоку, высчитывать число Пи, слагать акростихи, медитировать и пробовать массу других способов, чтобы забыться и выпустить провоцирующую уже едва ли не каждым своим жестом блондинку из поля зрения хоть на пару минут. Вопреки ее усердным стараниям это получалось из ряда вон плохо, и уставшая, измученная, потерявшая напрочь покой от непроизвольных соблазнений и заигрываний Уэнсдей была готова завыть похлеще, чем сама Энид на полную луну.       Едва заметив боковым зрением случайный поворот головы Синклер и тоненькую полоску шрама у нее на шее, дразняще выглянувшую из-под белого форменного воротничка, она едва сдержала в себе порыв, чтобы не наброситься на него и не засосать чертов рубец своими губами. Ей хотелось сжать эту несчастную хрупкую молочно-белую шею, грубо приспустить с нее воротник и покрыть несдержанными горячими поцелуями всю поверхность шелковистой, сладкой, благоухающей фруктово-цветочным парфюмом кожи, непременно слыша при этом одобрительные вздохи и стоны самой Синклер… слыша при этом ее желание. Ей хотелось запустить обе руки ей под юбку, чтобы наконец пощупать и обвести эти восхитительные фигурные бедра, очертить пальцами кромку нижнего белья, скользнуть под него, чтобы удостовериться, что Энид правда приятно, а потом дотянуться и сжать до упора две потрясающе упругие, круглые, жаждущие ее неотрывного внимания половинки ягодиц…       Ей хотелось, чтобы вслед за этой прелюдией Энид оседлала ее сверху, скинула к чертовой матери свой пиджак, расстегнула блузку и позволила ей насладиться видом своего полуобнаженного, пылающего, просящегося лишь к ее рукам и ее губам тела, которое так нескромно, так запальчиво, так сексуально начало бы тереться в подтверждение этого влажной промежностью о ее собственное. И плевать, плевать бы было на всех вокруг – Аддамс знала, что готова будет ублажить Синклер на глазах у всех, ибо при таком раскладе ее ничто и никто уже не смог бы остановить.       И пусть хоть кто-нибудь в классе посмеет пикнуть что-либо в то время, пока Энид будет получать от нее удовольствие. Прямо здесь, прямо за этой партой, прямо ее языком.       Уэнсдей сглотнула, и непристойная, возмутительная, окончательно лишающая рассудка картинка рассеялась.       Интересно, Энид могло бы это понравиться? В том, что это понравилось бы ей самой, брюнетка со стыдом была уверена на девяносто девять процентов, а потому она в отчаянии искала способ, как заставить себя отвлечься от возобновившей свой умопомрачительный кусательно-сосательный контакт с шариковой ручкой соседки.       Нет, это просто невыносимо!       Может, пора уже попросить миссис Куинси отсадить ее в другую часть аудитории, хоть к тому же Торпу? Пускай рисует ей свои оживающие страшилки – они в любом случае помогут ей хоть чуть-чуть отвлечься от вездесущей, обольстительной, неприлично облизывающей перед ней свою ручку Синклер.       Или отпроситься на пять минут в туалет?..       Пытаясь как-то успокоиться, Аддамс сняла очки, и дразнящий образ соседки в черно-синей форме академии Невермор слегка расплылся. Именно такой она привыкла ее видеть: чуть нечеткой, размытой и неприметной – обычной и ничем не примечательной, если говорить в целом. Без переливающихся в теплом воздухе прямо перед ее носом магических частиц искусного обаяния и тонкой девичьей красоты, без томных вздохов ожидания заветного звонка на перемену и бросаемых на часы, как на единственную в жизни любовь, взглядов.       И, конечно, без всех этих соблазнительных, не к месту выглядывающих и подталкивающих на грех рубцов, веснушек и родинок.       Просто поразительно.       Возможно, стоило бросить все к чертовой матери и перестать использовать преображающие все вокруг и искажающие мир в эротическом ракурсе окуляры, но Уэнсдей прекрасно понимала, что в этом случае грозит начать терять зрение еще быстрее и больше. Умышленно превращаться в слепого крота как-то не хотелось, и она судорожно раздумывала над тем, как вернуть привычную и обыденную видимость, сохранив очки, но при этом избавившись от навязчивых желаний и мыслей.       Избавившись от Энид Синклер в голове… чтоб ее.       – Ты не могла бы перестать так делать? – наконец не выдержала и резко выпалила Уэнсдей, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме нежно-розового девичьего язычка, игриво скользящего вдоль и поперек кончика шариковой ручки. – Пожалуйста…       – Как? – невинно осведомилась блондинка и, повернувшись к ней, зажала искусанный пластиковый наконечник зубами. – Ой, прости, Уэнсдей. Это старая привычка, но ты заметила ее только сейчас.       «В том-то и дело!» – чуть было не сорвалось с пухлых, обведенных темно-вишневой помадой губ, но брюнетка вовремя сжала их и благоразумно сдержалась от комментария. Ей не хотелось, чтобы Синклер заподозрила неладное и в особенности – чтобы ее наивную блондинистую голову посетила абсолютно ненужная сейчас мысль сопоставить это с приобретением Аддамс нового оптического атрибута, который та не раз и не два уже успела проклясть за наделение ее излишней концентрацией на вещах, до которых ранее ей не было никакого дела. Бессознательное покусывание Синклер ручек, карандашей, собственных пальцев, увлеченное, почти похабное сосание Чупа-чупсов, конфеток и леденцов, выдувание ярко-розовых жвачных пузырей, бесконечные касания и поглаживания своего белого холеного личика, поправление волос, аксессуаров, одежды и прочие элементарные и естественные абсолютно для любого человека действия выводили без того недовольную Уэнсдей из себя, с каждым разом импульсивно вынуждая ее едва ли не бить блондинку по рукам, дабы заставить ее прекратить делать то, что немыслимым и неуместным образом в самом что ни на есть прямом смысле возбуждало ее беспокойную, неравнодушную и стопроцентно зрячую теперь соседку.       То, что казалось той раздражающим, докучливым, неуместным, как крохотная заноза, застрявшая в одном месте.       То, что одновременно ощущалось таким мучительным и таким приятным.       То, что безжалостно и безбожно сводило юную Уэнсдей Аддамс с ума, постыдно понуждая ее все сильнее и настойчивее желать близости с Энид.       Желать ее совсем не как с подругой и одноклассницей.       И чем больше проходило времени, тем больше брюнетка понимала, что в один прекрасный момент ее несчастный, одержимый, кипящий запретными фантазиями мозг, сломленный под натиском чужого, скрытого от безоружного глаза, но отчетливо видимого сквозь призму увеличительного стекла обаяния, просто-напросто свихнется от этого.

***

      В понедельник лекции закончились рано, и, просидев до вечера в тихой безлюдной библиотеке за чтением любимого латинского фолианта, утомленно-апатичная Аддамс наконец устало доволокла ноги и портфель с учебниками до спальной комнаты в Офелия-холл. Будучи совершенно вымотанной не столько нудными лекциями, сколько собственным воспаленным, изъеденным нездоровыми прихотями умом, ей очень сильно хотелось верить, что сегодня Энид останется у Аякса, и этот хоть и не вызывающий у нее симпатии и доверия, но определенно очень нужный сейчас парень увлечет яркую заводную блондинку в долгое и поистине стоящее их обоих занятие.       Просмотр какой-нибудь сопливой мелодрамы, например.       Войдя в комнату, брюнетка обреченно вздохнула. Энид как ни в чем не бывало уже находилась там и, подпевая какой-то энергичной танцевальной мелодии, вокалом напоминающей очередное попсовое нечто наподобие Деми Ловато, увлеченно занималась расстиланием на сон грядущий своей кровати. Свежий чистый постельный комплект, подаренный ей ее семейством на день Рождения, цвета бэби-пинк превосходно гармонировал и дополнял общую цветовую гамму ее кричащего пурпурно-розового жилого угла, равно как и окрашенное в последние дни той же самой палитрой настроение возникшей на пороге спальни, словно унылый призрак, соседки. Уэнсдей честно не хотелось думать о том, что здесь, в уютной просторной комнате, где жили они одни, никто не смог бы увидеть и услышать того, чем они с Энид могли бы в случае обоюдного желания заняться, а потому она, всецело сосредоточившись на своей половине пространства, скинула тяжелые кожаные ботинки и, не переодеваясь, рухнула на кровать.       – О, Уэнсдей, ты наконец вернулась, – обрадованно проворковала Синклер, взбивая подушку и облачая ее в новенькую розовую наволочку. – А я как раз готовлюсь ко сну. Знаю, что ты не любишь этот цвет, поэтому обещаю, что днем буду застилать его покрывалом.       Аддамс безучастно кивнула, едва ли вслушиваясь в беспечную малосодержательную болтовню соседки. Всеми силами стараясь не поворачиваться к ней, дабы не вызвать из недр взбудораженного сознания новую красочную лесбийскую вспышку, грозящую оставить ее в преддверии ночи без спасительного сна, она прикрыла лицо предплечьем и постаралась расслабиться.       – У тебя все нормально? – как назло, продолжала попытки вывести ее на разговор Энид. – Ты какая-то удрученная последнее время. Очки сделали тебя еще более серьезной, чем прежде.       Уэнсдей понуро выдохнула.       – Не очки. Ты, – чуть слышно пробормотала она, чего Синклер через всю комнату, естественно, не расслышала, и повернулась к тумбочке, чтобы их снять.       Всего на долю мгновения уронив взор в сторону одноклассницы, сердце хмурой молчаливой брюнетки совершило болезненный резкий прыжок, а дыхание предательски оборвалось на полувдохе.       Энид стояла к ней спиной, в процессе старательного расстилания своей кровати склонившись над шелковой простыней. Склонившись над ней так, что ее без того коротенькая белоснежная спальная сорочка приподнялась еще выше, оголяя кромку таких же белых ажурных трусиков-танга, невообразимо притягательно и эффектно пролегающих между двух сочных и округлых половинок ягодиц и открывающих застывшей в ошеломлении на своей кровати Уэнсдей фантастический, полный и крайне наглядный их обзор.       Своей неприемлемо тонкой полупрозрачной тканью открывая обзор на гораздо бóльшую часть женских прелестей, чем ей было дозволено и вообще должно было быть интересно видеть.       В эту роковую, убийственную, решающую ровным счетом абсолютно все секунду разум Уэнсдей Аддамс помутился и распрощался со стойкой трезвостью окончательно.       Не отдавая себе отчета, Уэнсдей поднялась со своей кровати. Будучи в одних носках, она, как призванный колдуном зомби, бесшумно двинулась в направлении занятой приготовлениями ко сну соседки, не сводя озабоченного взора с ее завораживающего, будто светящегося в ореоле зада и остатками истошно кричащего ей остановиться ума понимая, что теперь сделать этого уже ни за что не сможет. Невинная, чистая, воздушная, искренняя, как ребенок, Синклер пленила ее, манила, обольщала и совращала уже одним только своим видом, и истерзанная непозволительными фантазиями и намерениями Уэнсдей очень сильно старалась не думать о том, что будет в случае, если блондинка не сможет по какой-либо причине ответить ей взаимностью.       Ведь отвечать за свои поступки и действия Уэнсдей Адамс больше не могла.       Чужие вспотевшие ладони по-хозяйски легли на изящные бедра юной прелестницы и в мгновение ока повалили ее на не до конца заправленную кровать. Энид взвизгнула и рассмеялась, тотчас обнаруживая на себе накрывшую ее сверху Аддамс и, вероятно, думая о некой игре, которую задумала ее своеобразная, чудаковатая, нелюдимая, облаченная в непривычные очки для дали соседка. Едва ощутив под собой мягкую податливую поверхность тела, едва вдохнув в себя волшебный, пьянящий, выбивающий остатки разума аромат волос, Уэнсдей скинула с себя мешающие идиотские очки и прильнула губами и языком к сладкой бархатистой коже затылка Энид.       Прильнула к ней так, как сама Энид любила будто назло взаимодействовать и играться на ее глазах со своими чертовыми конфетами, ручками и карандашами.       Доигралась.       – Уэнсдей… уф! Что ты делаешь? Так щекотно, – хихикнула Синклер, бессознательно ворочаясь под сжимающей ее в странных, словно уже не только дружеских объятиях брюнеткой и еще сильнее упираясь своей задней частью в ее стремительно мокнущую и ноющую от желания с ней слиться промежность. Аддамс убрала в сторону душистые светлые волосы Энид и слегка прикусила передними зубами чувствительную область у самой границы их роста, чем вызвала еще более сильную и несдержанную реакцию напарницы.       – Мммф! Уэнсдей… так хорошо…       Покрыв легкими трепетными поцелуями весь задний участок шеи блондинки, Уэнсдей сместилась к ее уху и принялась ласково посасывать мочку и щекотать теплым носовым дыханием маленький изогнутый хрящик. Энид не знала, чтó на ее соседку вдруг нашло и почему именно сейчас, но с замиранием сердца понимала, что никакими силами не может прервать и остановить этот восхитительный, долгожданный и самый-самый желанный ею момент, который в течение стольких долгих тяжелых месяцев существовал лишь только в ее воображении.       Момент, который она уже не знала, каким еще способом можно было к себе приблизить.       Момент, ради наступления которого она испробовала почти все возможные методы и средства.       Момент, который, как она боялась, упрямая, вредная, кажущаяся почти фригидной девушка по имени Уэнсдей Аддамс так и не захочет никогда рядом с ней испытать.       Не в силах совладать с собой и затапливающими все ее естество чувствами, Аддамс застонала и почти грубо укусила Синклер за ухо. Вздрогнув всем телом, Энид подскочила на смятой простыне и машинально перевернулась под кусающей и целующей ее брюнеткой на спину, непроизвольно разводя бедра в стороны и фиксируя разгоряченную Аддамс между них в самой что ни на есть классической миссионерской позе. Сталкиваясь с горящим, почти одержимым взором пронзительных темно-карих глаз, блондинка польщенно выдохнула и обхватила обеими руками сосредоточенное, бледное, смотрящее на нее в упор лицо.       – Если ты не… – попыталась было исправить свое неловкое и отнюдь не свойственное ей поведение Аддамс, краем угасающего в пучине ярко-розового влечения сознания понимая, что совсем не хочет брать юную симпатичную одноклассницу силой, однако теплые женственные пальцы с цветным маникюром тотчас зажали ей рот.       – Нет, Уэнсдей, нет… мне нравится то, что ты делаешь… очень. Мне нравишься ты, – Энид выронила робкую улыбку, и девушка с косичками обнаружила, как заходится и трепещет от этих простых незамысловатых слов ее черствое, скупое, не знающее настоящей любви и тепла сердце. Трепещет от того, что их говорит именно Синклер. – Но я не знала… не представляла, как привлечь к себе твое внимание до тех пор, пока ты не стала носить очки и… не начала наконец смотреть на меня… по-другому.       Она моргнула, всматриваясь в привлекательные, почти родные, известные ей каждой своей родинкой, мини-веснушкой и мимической морщинкой черты, но в этот самый момент видя их будто совершенно по-новому, видя их будто впервые. Видя впервые настолько близко. Видя впервые ответно и безошибочно заинтересованными в ней.       И Энид честно не знала, может ли для нее теперь быть что-либо дороже этого.       – Non importa, ti voglio.       Аддамс предполагала, что Синклер ни слова не поняла, но ей было уже плевать. Ее близость, ее объятия, ее поцелуи, ее расположение поверх нее говорили обаятельной, сластолюбивой, лежащей под ней в неприличной позе блондинке лучше каких бы то ни было слов и объяснений, и измученная, дрожащая, не справляющаяся с собой Уэнсдей Аддамс столкнулась с мягкими, раскрытыми, зовущими ее губами Энид Синклер в нежном, глубоком и невероятно чувственном поцелуе. Кончик мягкого девичьего языка неторопливо прошелся сначала по верхней, а затем нижней губе девушки, изучая и пробуя их на вкус, прежде чем скользнул в ее теплый и влажный рот, почти сразу же обнаруживая в нем ожидающий его появления язычок Энид. Сплетаясь воедино в головокружительно приятном и заводном танце, Уэнсдей максимально углубила оральный контакт, превращая его в полноценное и неотрывное взаимодействие с полным блокированием возможности нормально дышать, и параллельно двинулась правой рукой вдоль горячего, подрагивающего, прикрытого лишь тонкой ночной сорочкой и положительно откликающегося на каждое ее прикосновение стана. Шумный и одобрительный возглас вырвался из чужого горла, наполнив волнующими вибрациями ее рот и доходчиво давая понять, что она все делает правильно, и брюнетка, уперевшись одним коленом в матрас, освободила между ней и Энид немного места и скользнула рукой в пах своей изнывающей в нетерпении и тихонько постанывающей под ней в течение поцелуя одноклассницы.       Характерное обилие жара и влаги, скопившихся в самой чуткой, самой нуждающейся в ней области говорили сами за себя, и Уэнсдей не требовалось более каких-либо доказательств. Синклер хотела ее, и настолько сильно, что, похоже, грозила в самом ближайшем будущем высвободить долго удерживаемое внутри напряжение даже без помощи ее рук. Жадно сглотнув, Аддамс совершила несколько пробных скользящих движений вверх-вниз по белым шелковым трусикам девушки-оборотня, сминая и пропитывая выработанной интимной смазкой тонкую ажурную ткань белья, прежде чем запустила под нее свои пальцы и продолжила полномерно ласкать ее там уже без каких бы то ни было препятствий и ограничений.       – Господи, малыш, да! Уууммммффф, отлично…       Жадные, страждущие, обведенные темно-вишневой помадой губы с чуть более выразительным контуром сместились к атласной шее блондинки, в то время как теплая женственная ладонь Аддамс немного усилила нажим на ее пылающий под ней огнем участок и коснулась самыми кончиками пальцев пульсирующего в предвкушении бурного оргазма клитора. Мелко задрожав, Энид постаралась сдержать себя, дабы не излить всю свою любовь, желание и потребность на работающую ради нее руку уже сейчас, и обхватила обеими ногами Аддамс за талию. Фактически повиснув снизу на ней, белокурая соблазнительница прижала темную голову с двумя косичками к своей груди и в слепом эротичном забвении пламенно зашептала ей в самое ухо:       – Давай, Уэнсдей… давай… давай…       Как можно крепче прижав Синклер к себе, Уэнсдей ласково захватила губами и стала посасывать сладкую молочно-белую кожу шеи своей девушки, оставляя на ней яркие, красочные, несомненно заметные уже завтра абсолютно всем засосы, одновременно принимаясь медленно, миллиметр за миллиметром входить в ее влажное, обжигающее, вибрирующее, просящее внутрь себя как можно больше и глубже лоно. Аддамс знала, что Синклер уже не была девственницей, а потому не боялась испортить столь тонкий и деликатный момент какими-либо неприятными ощущениями. Особенно если учесть, как старательно и активно сама Энид поощряла ее на громком языке тела к тому, чтобы ничего не бояться, ничего не ждать, ни с чем не церемониться.       Когда два женских пальца полностью вошли в восхитительно узкое, тесное, плотно сомкнувшееся вокруг них чрево, полный чистейшего и неподдельного удовольствия стон сорвался с нежно-розовых губ уплывающей все дальше и дальше на волнах сексуального забвения блондинки. Ощущать Уэнсдей Аддамс в себе было до исступления и безумства правильно и приятно, и она несдержанно принялась двигаться на смятых незаправленных простынях вместе с ней в восторженном и энергичном ритме, усиливая заветное проникновение и все больше подталкивая себя к тому, чтобы разразиться самым ярким, самым насыщенным и самым качественным оргазмом из всех, что у нее когда-либо были. Девушка прекрасно знала, что ее бывший парень Аякс – вечно мнительный, вечно неуверенный, вечно тормозящий – никогда бы не смог подарить ей столько незабываемых, жарких и чудесных мгновений, сколько удалось подарить в течение одних лишь прелюдий Уэнсдей – девушке, к которой она так давно и отчаянно тяготела всем сердцем и душой, – а потому счастливая и окрыленная Энид сделала глубокий вдох и сплошь превратилась в ощущение активно и усиленно скользящих внутри нее пальцев. Ввиду сексуальной неопытности Уэнсдей двигалась несколько хаотично, неловко и чуть боязно, стараясь растирать и стимулировать стенки чужого влагалища как можно более ощутимо и приятно, и впитывающая в себя каждую миллисекунду их впечатляющего единения Энид импульсивно дернулась, в один неосторожный зыбкий момент грубо и до предела насаживаясь на пальцы Аддамс и тотчас обильно кончая ей в руку.       Громкие, мелодичные, полные неподдельного наслаждения и сексуального экстаза стоны заполнили просторное, дышащее плотской страстью и вожделением помещение женской комнаты на третьем этаже Офелия-холл, заставив случайно находящихся в коридоре учеников в непонимании остановиться и начать прислушиваться к доносящимся из-за темной полированной двери подозрительным и необычным звукам. Забившись под брюнеткой в мощных конвульсиях, Энид до боли вцепилась острыми, как бритва, ногтями в ее затылок, в порыве пронзающего насквозь оргазма царапая и протыкая его, хватая горящими легкими воздух, выплескивая на трудящуюся ради нее ладонь все новые и новые порции своих самых потаенных и подлинных чувств и желаний и шепча лишь:       – Еще, еще, еще…       И Уэнсдей продолжала. Продолжала входить и выходить, входить и выходить, снова и снова, быстрее, глубже, напористей, жестче, с упоением отмечая энергичные податливые телодвижения Синклер в такт каждому ее толчку и безумно жалея, что она не может войти и трахнуть эту волчицу по-настоящему; продолжала проникать в нее до тех пор, пока распростертое под ней и принадлежащее лишь ей одной тело немного не успокоится и не затихнет. Она не предполагала, что Синклер способна кончить так много, обильно и горячо благодаря ей, неопытной и несведущей, а потому, аккуратно вытащив из нее свои пальцы, жадно и с чувством выполненного долга досуха облизала их. Ее божественный изысканный аромат она не смогла бы передать никакими словами. Не в силах скрыть своей благодарности и восторга от доставленного ей удовольствия, Энид привлекла темноволосую девушку к себе и настойчиво поцеловала, быстро слизывая и поглощая остатки собственных соков с ее губ и параллельно расстегивая и стаскивая с ее плеч надоевшую и такую ненужную им обеим сейчас рубашку. Аддамс послушно помогла юной волчице и, полностью избавившись от одежды и избавив от ее остатков Синклер, вновь нависла над сжимающей ее в своих объятиях партнершей, сливаясь с ней в новом феерично-сказочном поцелуе и понимая, что ей пора начать оставлять эти поцелуи уже ниже, намного ниже уровня ее фантастических, пленяющих неповторимой мягкостью, кротостью и чувственностью губ.       Плавно сжав хрупкие девичьи запястья, Уэнсдей прижала их к матрасу по обе стороны от подушки, не позволяя Синклер пошевелиться, и вновь прильнула к нежной, алеющей свежими сочными засосами шее. На сей раз не став задерживаться долго на одном участке, она последовательно, но предельно усердно и с должным вниманием проложила от нее неровную дорожку из поцелуев вниз вдоль зоны узких филигранных ключиц; на долю мгновения остановилась в ложбинке между двумя небольшими округлыми бугорками груди, прежде чем принять в рот и тщательно пососать каждый из ровных набухших светло-коричневых сосков; затем спустилась к точке солнечного сплетения и плоскому спортивному животу, пока наконец не достигла восхитительной, гладкой, влажно блестящей и источающей непередаваемое женское благоухание промежности.       – La mia ragazza…       Она хотела насладиться, впитать и посвятить себя этой девушке сполна – начиная с этого вечера и заканчивая общей и незыблемой бесконечностью, где никто и ничто не сможет им помешать делать это вместе снова и снова.       – Ммммффффхх! Уэнсдей, о, Боже, да-а…       Едва только ощутив горячую полость чужого рта и чуть-чуть шероховатую поверхность языка глубоко между интимных складок, Энид Синклер машинально свела колени вместе, невольно зажимая начавшую энергично трудиться между ними чужую голову и запуская обе руки в густые, темные, неизменно сплетенные в две длинные тугие косички волосы. Вне себя от начавшего повторно затапливать каждую крохотную клеточку тела тепла и сексуального напряжения, она в отчаянии выгнулась навстречу даримым ей оральным ласкам и почти вскрикнула от пробирающей ее до самого дна души мысли о том, насколько ей сейчас хорошо. Насколько чистым и заслуженным было для нее это чувство, этот момент, это объединение, эта любовь, случившаяся наконец между ними – двумя совершенно разными и непохожими друг на друга девушками, двумя уникумами и равными половинками одного целого, которое, как ей искренне хотелось верить, больше никогда, ничьими силами и ничьими злобными умыслами не распадется порознь на части. Мысленно скрепляя и благословляя в эту секунду их с Уэнсдей союз, она молилась о том, чтобы еще потерпеть, чтобы еще подождать, чтобы еще хоть немного вобрать в себя и насладиться каждым волшебным микродвижением предельно ласковых, деликатных и учтивых губ и языка Уэнсдей Аддамс, чтобы запомнить и запечатлеть на себе каждую миллисекунду их самого первого и оттого такого ценного интеркурса, чтобы продолжить себя отдавать, даровать, раскрывать, посвящать… Всецело сосредоточившись на источающем феромоны и прочие молекулы любви лоне Энид, Уэнсдей ощутила, как вот-вот разразится колоссальным оргазмом сама даже без какой-либо вспомогательной стимуляции. Каждодневные мастурбации до сих пор не приучили ее организм к отсрочке апогея, зато наделили его возможностью достигнуть его без использования рук. Хрупкое субтильное тело брюнетки задрожало, и, стремительно сдающаяся под натиском терзающего интимное нутро зверя, она глухо застонала и, старательно облизав еще раз пульсирующий под ней клитор, буквально врезалась лицом в спазмированную вульву своей подруги. Эротическая эйфория помутила без того малоадекватный, затуманенный бурным сексом рассудок, на короткий промежуток времени полностью лишив ее сил, и бьющаяся в блаженной агонии Уэнсдей с упоением отметила, как почти одновременно с ней вторая волна наслаждения настигла и Энид.       Смешавшиеся сладострастные стенания двух полностью обнаженных девушек на скомканных нежно-розовых простынях в украшенном яркими ленточками, постерами и игрушками углу пронзили звенящий однополым соитием и близостью воздух. Тяжело дыша после целых двух испытанных друг за другом в полной мере оргазмов, Энид откинула со лба влажные спутанные волосы и, ухватив обмякшую, плохо соображающую что-либо Аддамс под мышки, притянула ее к себе.       – Это был лучший… лучший день в моей жизни, Уэнсдей, слышишь? – теплое ласковое дыхание объяло кожу лица брюнетки и легкий, почти невесомый поцелуй упал на гладкую раскрасневшуюся поверхность ее щеки. – Пожалуйста, останься сегодня со мной.       – Sei un miracolo, – невнятно пробормотала она в ответ и, прижавшись к Синклер, обессиленно уткнулась носом в мягкий участок между ее плечом и шеей, будучи наполовину уже во сне.       Энид не помнила, с каких пор и по какой причине ее соседка по комнате, полиглот, эрудит и живая энциклопедия, стала разговаривать на итальянском, но ей безусловно нравились эти простые, красивые, звучные, кажущиеся в данной обстановке особенно возвышенными слова, что, как ей искренне хотелось верить, полны романтики и тайных завуалированных признаний. Получив этим вечером четкое и убедительное подтверждение чувств и неожиданно открывшегося к ней истинного отношения Уэнсдей Аддамс, белокурая девушка все равно мечтала о том, чтобы в один прекрасный день услышать из ее несговорчивых, по обыкновению неприветливо сомкнутых уст и вербальное их свидетельство.       Неважно, на каком языке и в насколько лиричной форме – важно лишь, чтобы от чистого сердца.       А в том, что отныне в нем есть для нее свое особое сокровенное место, Энид Синклер больше не сомневалась.       Ну а пока, укрыв их с Уэнсдей теплым одеялом, которое успела-таки облечь перед приходом соседки в пододеяльник, юная светловолосая девочка-оборотень крепче обняла мирно посапывающую на ее плече одноклассницу и погрузилась следом за ней в блаженную полуночную дрему, снова и снова благодаря судьбу за этот знаменательный, долгожданный, подаренный им двоим день и с улыбкой думая о том, как все-таки вовремя и кстати мрачной темноволосой девушке с двумя косичками выписали эти странные, магические, заставившие ее по-новому взглянуть на весь мир и, самое главное, на ее давно влюбленную в нее подругу очки.