Реконструкция сердца

Старая часовенка стояла в чистом поле, позади неё – маленькая треугольная келья, почти землянка. Со всех сторон подступал дубовый лес. Кузнечики вовсю стрекотали от июньской жары, а с молодого человека в светлом льняном костюме и соломенной шляпе сходило семь потов. Он стоял среди былинок, достававших ему по пояс, вытирал лоб и загривок белым носовым платком с инициалами Б. Б. и ждал, когда святой Стефан пригласит его войти. Подул долгожданный ветерок, принёс сладкий аромат клевера. Молодой человек вдохнул в грудь побольше воздуха: здесь он был свежий, вкусный, пьянящий. Дверь часовни отворилась, вышла пожилая дама в монашеском одеянии. Глазами отыскав посетителя в высокой траве, кивнула ему: – Можете заходить, молодой человек. В часовенке на стенах висело несколько икон: две с изображениями Богородицы с Младенцем, одна – взрослого Христа. Окна, немного грязные, выходили на лес и на землянку. Стояли две скамейки по обе стороны входа, а у окна напротив него находилась тумба, на которой лежал раскрытый Псалтырь. Святой Стефан стоял у этой тумбы спиной к дверям. Одет он был в простое холщовое платье, доходящее до щиколоток. Ноги – босые. Сему человеку было тридцать два года – ещё не дотянул до возраста Христа. С семи лет его посещали видения, и благодаря покровительству священника в его родном селе мальчика признали не больным или бесноватым, а одарённым. Из приходской школы он поступил в Главную Туманную семинарию, но учёбу не закончил – ушёл в монахи-отшельники. Сперва был столпником, однако его жилище пять лет назад погибло в пожаре. После этого Стефан переселился в келью в укромном уголке этого мира. Как и часовню, выстроили её на деньги верующих. Стефана никогда – ни в зной, ни в лютую стужу – не забывали те, кому он помог советом. Он не говорил, какое людей ждёт будущее, не напускал таинственный вид, как гадалка. Просто давал рекомендации, следуя которым люди становились счастливее. А некоторым и отпускал грехи, чем, правда, была недовольна официальная Церковь. Но пока отшельник против неё не выступал, он пребывал в безопасности. – Вхожу с благом, – неуверенно проговорил Преп. Он не знал, уместно ли здесь традиционное приветствие. – Аминь. Человек, неофициально величаемый святым, повернулся лицом к вошедшему и указал рукой на скамейку слева от входа. Учёный взглянул на Стефана и сразу успокоился. Запахи трав, естественные звуки, умиротворённый лик святого, понимающие светло-карие глаза – пожалуй, всё вместе создавало впечатление, что ты в безопасности, рассудил Преп. Он как мог старался не рассуждать, потому что это место для подобного не создано. Всё же иногда был не в силах сдержаться. Стефан не стал возвышаться над сидящим, а расположился рядом на скамье. Глядя перед собой, он произнёс: – Слушаю тебя. – Кхм. Преп вдохнул ещё раз сладкий природный аромат и заговорил: – Честно признаться, я не совсем уверен, с какой целью пришёл. Наверное, исповедоваться... Покаяться. И... просто. Меня давно увещевали, что неплохо бы мне побеседовать с философом или священником. Понимаете, я учёный, мало что смыслю в этих темах. В философии ещё ладно, но религия... Религиозная картина мира мне очень... Не близка. Святой слегка склонил голову, показывая, что он слушает. Глаза он прикрыл, как делают священнослужители на исповеди. – Я учёный, – повторился Преп. – С малых лет воспитывался в Темучилище. Оно полностью создало меня. Но затем я переехал в Верелакс, город неги. Бывший город... Там, мне показалось, больше возможностей проявить себя. Плюс он гораздо светлее. Ну, вы понимаете меня. Мы создаём... создавали мегаполис для счастья. Несмотря, конечно, на некоторые спорные элементы эстетики, такие как культ потребления. Преп невольно оглядел пространство вокруг себя. Кажется, здесь по-настоящему свободны от этого культа. Хотя привержены другому. – Не буду скромничать: я довольно известен среди собратьев по ремеслу. Но мой круг научных интересов несколько... спорен. Я профессор психосоматомии. Это не совсем точная наука. Мы стремимся сделать её таковой, конечно, это не шарлатанство и не лженаука. Просто она совсем ещё молода, зародилась в начале нулевых. И кроме того, она касается непосредственно сложных эмоций человека и возможности их вызвать либо ликвидировать. А где эмоции, там мораль. Это ближе уже философии, религии и в некоторых аспектах – искусству. В общем, такова первая причина, по которой я обратился к вам. Мне интересно ваше мнение: стоит ли неестественным образом менять чувства человека? Превращать равнодушие в любовь, одержимость – в холодность, зависть – в восхищение? Или лучше эту область оставить так называемому Творцу? – Второе, – без промедления тихо и ровно ответил святой. – Лучше оставить Творцу. – Ну, я не удивлён вашим ответом. Преп поёрзал на скамье. Действительно, разве стоило ожидать какой-то неординарной реакции? Что ещё мог сказать служитель божий! – Человек наделён свободной волей, – продолжил Стефан. – Он может взрастить в себе любовь к каждой твари земной. Он способен победить и одержимость, и зависть. Это тяжкий путь наверх, не без срывов и падений. Зато как куётся дух в такой плавильне! Вы ведь хотите сотворить улучшенную версию человека, я правильно понимаю? Но ведь если такое создание появится эволюционным путём, а не революционным, эффект будет гораздо сильнее, не так ли? – Мы этого не знаем наверняка. Подобное выявляется лишь эмпирически – к сожалению. Мы бредём по дорожке эволюции несколько тысячелетий, а теперь у нас появилась возможность прокатиться на эскалаторе – попробовать, по крайней мере. – Я не исключаю того, что вы правы, – заметил обитатель Туманного. – Однако я придерживаюсь мнения, что такой «эскалатор» подойдёт не всем, а лишь тем, кто готов работать над собой и без различных инородных вмешательств. Слабому же духом, не желающему укреплять его, это устройство не поможет. Ведь если человек просто стоит на месте и не хочет подниматься – зачем ему лифт? На новой высоте он останется стоять точно так же, недоумевая, зачем его сюда приволокли. А помимо того, может быть, ваше устройство вовсе и не поднимает, а ведёт вниз – во грех или, если угодно, к деградации. Преп кивнул. – Об этом я думал. Но, опять же, без проверки не обойтись. Тесты на симуляторах высшей нервной системы дают положительные результаты. Однако, сами понимаете, это лишь предварительные итоги. Учёный замолчал и стал рассматривать квадратики света на полу и звёздочки пыли в солнечном столбе. Он понял, что запутался в моральном аспекте ещё сильнее. – Если ты хотел услышать моё мнение, то вот оно: мне кажется, в вопросах рождения, чувств и смерти следует целиком полагаться на Создателя. На этой фразе солнце зашло за тучи. Посетитель вспомнил, что не только напыщенные беседы пришёл он сюда вести. – Слушаю, – сказал святой. Он будто прочитал мысли собеседника. Преп горько вздохнул. Опустил голову и произнёс: – В смерть я тоже вмешался. Вернее, готов был это сделать. Сам себе удивлялся. Оказывается, так легко... стать чудовищем. – Что толкнуло тебя на это? Подавшись вперёд и сцепив пальцы обеих рук, лежащих на коленях, Преп стал думать. – Наверное, если выделять главное... Желание победить. Идти вперёд. Я хотел... увидеть разрушение. Падение города-соперника. На этих словах учёного молнией пронзила мысль о том, что Будрек прав. Они действительно очень похожи с Элиумом. Преп согнулся ещё больше, коснулся лбом скрещённых пальцев. – К чему привело твоё желание? – Да ни к чему, – раздался горький смешок откуда-то из-под локтя вопросившего. – Победы не случилось. А если б обстоятельства сложились иначе, я был бы виноват в смерти соперника. Преп резко выпрямился, откинулся на спинку скамьи, отчего та аж заныла. – Понимаешь, я не стал преступником не по своей воле. А по капризу случая. Вот что приводит меня в недоумение! С точки зрения морали я должен быть наказан. Но... не за что? – Ты называешь это «каприз случая». А можно сказать: «воля Творца». Как тебе мысль о том, что Создатель подсказывает: надо пересмотреть взгляды на жизнь – свою и ближнего? Преп застыл, обдумывая эти слова и глядя на солнечную метку, вновь проступившую на полу. – Здесь так спокойно, – сказал он. – Так... натурально. Я думал, только на К-Доме бывает подобное. – Ты в любой момент можешь приходить сюда. Туманный соткан не из тьмы, а из переплетения сумрачной и светлой нитей. – Красиво сказано, – усмехнулся Преп. Они отдалялись от главного. Это приносило облегчение, но тогда цель визита оставалась недостигнутой. Преп опёрся обеими ладонями о скамью, выпрямился и сказал: – В общем, я пришёл покаяться. Ты... отпустишь мои грехи? Стефан встал. – Идём, – сказал он. Двое вышли на улицу. Жарой дохнуло в лицо, и по-прежнему исступлённо стрекотали кузнечики. Стефан кивнул в сторону землянки. – Побудь внутри за молитвой и размышлениями. Постарайся, даже если не привык молиться. Там есть фрукты, но по возможности воздержись от пищи и проведи как можно дольше в бодрствовании. Свежая вода – в графине. Бумагу, перо и чернила также найдёшь. На закате следующего дня я приду за тобой. Преп посмотрел на хибарку и оглянулся на Стефана. – Разве ты не в ней живёшь? Тот с лёгкой улыбкой мотнул головой. – Это комната для покаяний. Прихожане, как ты, останавливаются в ней. У меня же есть шалашик в лесу. * Препа с десяток дней прогрызало насквозь чувство вины. Он думал, когда останется один, в тишине и без отвлекающих устройств, мысли накинутся на него, будто пираньи, обглодают и сведут с ума. Но оказалось, здесь думается иначе, чем в Верелаксе и на К-Доме. Первое время он просто сидел на земляном полу, спиной упершись в жёсткое ребро подобия кровати, и смотрел в деревянную стену с дырами, проделанными жучками. Потом он неожиданно понял, что больше не винит себя ни в чём. Просто не моглось прокручивать по кругу «да из-за тебя», «да ты», «да вы с Планой» , «да ради победы человека чуть не угробил!». Все эти неоновые надписи исчезли за поворотом односторонней дороги, по которой он ехал, и увидеть их снова невозможно, при этом не нужно. Преп повернул голову, чтобы взглянуть в маленькое круглое окошко над столом. Есть не хотелось: слишком жарко. Из земляночки видна была всё та же высокая трава, цветы: колокольчики, клевер, иван-да-марья – и буро-зелёная стена деревьев неподалёку. Препу было здесь неожиданно хорошо. Дышалось глубоко, и жизнь ощущалась поразительно простой и чистой, как кубик льда. Взгляд молодого человека упал на стопку листов бумаги, желтоватых, наверное, нарочно состаренных. Он стащил их вместе с пером со стола, рядом на пол поставил чернильницу. Прислонившись к кровати, согнул колени и так прямо на них принялся выводить закорючки. Ему стало интересно: можно ли привить человеку глубокую веру? какие ингредиенты нужны для такой прививки? Чисто теоретически. Вот есть, например, священник, пастырь. В одно утро он просыпается и понимает, что больше не верует в того, кого по долгу службы обязан прославлять. Если бы он просто сделал инъекцию... Всё было бы весьма легко, разве нет? Но из головы не выходил разговор со святым. Слишком легко, получается. Избавление от симптомов, но не от причины. Преп взглянул на бумагу и понял, что не написал ни единой формулы. Вместо этого рука вывела портрет. Черты мало распознаваемы, но для автора совершенно очевидно, кто здесь изображён. Господин Броский, не далее как вчера сетовавший: «Так жаль! Я не успел получить верелакское имя. Так навсегда и останусь Будреком». – «Если нас командируют в новый городок, тебя назовут иначе одновременно со всеми», – ответил ему Преп. – «Да, но всё равно жаль. Я бы хотел иметь что-нибудь на память о любимом Верелаксе». Учёный стукнул чашкой с чаем по столу и воскликнул: «То есть я не считаюсь?!» Будрек массажем заглаживал свою вину, одаривая голую спину профессора лёгкими поцелуями. По лицу человека, сидящего в землянке, растеклась светлая улыбка. Последние дни ему казалось, что он лишился всего. Верелакс он считал домом, действительно своей жизнью. Он был безумно рад и горд, когда его – не президента Холмов! – назначили представителем учёных города неги. Преп вдохновлялся мыслью, что его научные изыскания не только помогают двигать прогресс вперёд, но и прославляют Верелакс. Теперь считаные недели остались до исчезновения этой весёлой, блестящей, немного бесшабашной, однако и умеренно серьёзной планеты. Какой эстет-городок займёт место ретрофутуристичного сна, пока неизвестно. А Преп завис в пустоте, потеряв и дом, и себя. Превращение в злодея – таковым он себя теперь воспринимал – нанесло его самолюбию удар, тяжёлый, нелегко поправимый. Он всегда считал, что он хороший мальчик... Как же так? Но да – сейчас он улыбался. Даже теперь рядом с ним оставались люди. Это... бесценно. Вдруг Преп сполна прочувствовал, что его любят. Будрек каждую ночь засыпал бок о бок с ним и каждый день с ним практически не разлучался. Преп какое-то время назад перестал верить, что найдёт того самого, но, судя по всему, – нашёл. Плана ежедневно созванивалась с ним... Ох, Плана! Удивила всех. – Я поеду в Кибербуд, – заявила она, когда все обсуждали, кто где обоснуется. В дайнере их жилого дома будто рубильником оборвали все звуки. – Да, да, – возведя очи горе, продолжила Плана. В своём стабильном состоянии она с трудом выносила раскрытые от изумления рты и выпученные глаза. – Есть у меня новости, я собиралась поделиться, но, сами понимаете, в последнее время было полно других хлопот... Никто не перебивал. – В общем, я съезжаюсь с Далеглядом. Только, Преп, мне нужна твоя инъекция. – ... Ага, – после паузы откликнулся тот. – Но... это так... – Просто прими моё решение. Он мне сразу понравился, с первой секунды, представляешь? Я думала, со мной такого никогда не будет. Высокий, стройный, вежливый, целеустремлённый. Да и умненький. Эм... Будрек, ты ведь не в обиде? – Нет, конечно, – ухмыльнулся тот и метнул взгляд в сторону своего учёного. – Мой краш на господина Острого давно в прошлом. – Но зачем тебе препарат? – спросила Рада. – Ты только что сказала, что ты от него без ума. Плана опустила глаза и прикусила губу. – Я – да. Он от меня – нет. Все почти в унисон сочувственно вздохнули. – Да что вы начинаете! Я прямо так и растолковала ему: «Эй, ты мне понравился! Будрек говорил, ты ищешь партнёра для лакшери-жизни в Кибербуде, городе смрада и греха. Хочешь попробовать со мной? Я, вообще-то, здесь главный цифровой инженер, так что без работы точно сидеть не буду». И он такой: «Хм, звучит как дельное предложение». Ну да, мы тогда выпили... Но на следующий день списались, он подтвердил, что всё в силе. Лидир переглянулась с Препом, Радой и Будреком. – Я не могу понять, кто из них более безумен, – призналась она. Через два дня господину Прилежному пришлось вновь встретиться с господином Острым. Под надзором профессора доктору одновременно с госпожой Чёткой Рез впервые в истории ввёл инъекцию любви. Вот так и вышло, что Плана первой из администрации покинула город неги – ещё когда он был довольно-таки густо населён. Но с каждым днём людей убывало. В монорельсах без труда можно было отыскать свободное место. В дайнерах сидело по два-три человека. У драйв-инов парковались от силы три машины, и только для них актёры с ангельскими личиками и актрисы с глубокими декольте и томно-хриплыми голосами выкладывались на полную. Потом монорельсы перестали ходить, дайнеры закрылись, а большой экран в парке «Зелёное пламя» показывал только огромный белый холст, напоминая занавешенное в доме покойника зеркало. Деревья не светились абсентовым зелёным, реклама по всему городу погасла. Пятого июня в восемь ноль-ноль Будрек и Рада в последний день провели общегородскую зарядку. – Поехали, – мягко сказал Будрек около полудня того же дня. – Хватит себя мучить. Я не хочу застать момент, когда в Верелаксе останутся одни андроиды. Последние находились в ведении вече и были в каждом эстет-городке в соотношении от 30 (в Туманном и Темучилище) до 45% (в Девичинске) от всего населения. В Верелаксе, как и в Кибербуде, их числилось 37%. Теперь андроиды во всех городках ликвидировались, чтобы дать возможность людям Верелакса обрести новый дом. Когда представитель учёных и представитель атлетов взяли билеты в один конец, из администрации здесь оставались только Рук и Бай. Эти двое были старожилами города: первый отслужил тут 15 лет, второй – 17. Бай воистину превратился в легенду и ходячий символ – а точнее, звук – Верелакса. Четырёхколёсные истории, колыбельные, лучшие рекламные ролики, утренние новости по радио и вечерние по ТВ, важные общегородские объявления – всё это не существует без Бая Бездонного. На всех междугородних форумах и ярмарках стенды Верелакса говорили его голосом. Когда кто-нибудь из чужаков смеха ради хотел спародировать город неги, самым простым способом было сымитировать неторопливую и чёткую, но мягкую, как войлок, полную достоинства речь Бездонного. Сам Бай, казалось, вместе с речевым аппаратом отдал сердце и душу своему городу. Его жена и дочь были гражданками Девичинска, и еженедельно он их навещал, но ни за что по своей воле не переехал бы в другое место. Преп подозревал, живи он на пару десятков столетий раньше, мегадиктор отказался бы покидать Верелакс и погиб бы прямо на его развалинах, обнимая пыльные камни, как подобает трагическому герою. К счастью, в эпоху здравого смысла он согласился отправиться к своим родным. Чуть раньше туда же, в Девичинск, уехала Лидир. Она тоже писала каждый день всем им: Веде, Руку, Баю, Плане, Раде и Будреку с Препом. Профессор надеялся, она делала это и по собственному желанию – не только потому, что в реабилитационном центре «Долой грёзы!» обязательным заданием было рассказывать близким, что чудесного произошло с тобой за 24 часа в реальном мире. Рада же сейчас находилась лишь в нескольких километрах от учёного. Всё думали, она тоже рванёт в Девичинск – ей, идеальной, это место отлично подходит! Но оказалось, в Туманном у Рады живёт тётка, с которой они в хороших отношениях. Так что теперь первая красавица неги носила корсет и длинную косу, каталась в каретах с завидными женихами округи и присылала бывшим коллегам дагерротипы со своим изображением. Судя по длинным посланиям, писанным пером при свете свечи или керосиновой лампы, она пребывала в полном восторге. Рук, после того как остановится последний винтик в прекрасном и до боли любимом механизме под названием Верелакс, собирался лететь на К-Дом. У него здесь была дама сердца, они знали друг друга, кажется, дольше, чем живёт звезда, и вот наконец Рук решился сделать ей предложение. Та догадывалась, но делала вид, что нет. В итоге даже воздух вокруг тех двоих трепетал от ожидания, а каждый из администрации уже подумывал, что бы такое подарить на свадьбу. Преп вынырнул из светлого бассейна мыслей и понял, что улыбается со слезами на глазах. По возвращении на К-Дом... Или нет, раньше! По пути, прямо на пароме, он напишет каждому, о ком сейчас подумал. Он расскажет, что ценит их, думает о них каждый день. Восхищается ими, их профессионализмом и талантами. И просто сходит с ума, когда понимает: он в кругу своих. Ни в Темучилище, ни среди коллег в Холмах он подобного не чувствовал. Да, привыкаешь к людям, сживаешься с ними. Но одно дело – привычка, а другое – настоящее счастье. Это когда в Телебашне все смеялись над шуткой Будрека. Когда в хонки-тонке пили на спор с Баем. Когда смотрели трансляцию футбола с Лидир и Радой, притворяясь, что ярые фанаты (на самом деле никто из них в игре не смыслил ни бельмеса). Паром приземлится, Преп помчится домой – в одноэтажный снежно-голубой домик с молочной крышей. Будрек, скорее всего, будет разминаться в саду, дабы не растерять форму. Надо бы что-то ему привезти из Туманного... Может, забавное полосатое трико, как у здешних атлетов? Или вещь поэлегантнее? Об этом можно подумать позже, где-нибудь на местной ярмарке. Суть в том, что, вручив презент, Преп схватит Будрека в объятия и не будет выпускать три дня и три ночи. Если тот захочет, пусть так и делает свои силовые упражнения – с учёным на шее. А что, неплохая допнагрузка. Туманный накрыла ночь. Преп прислонился лбом к стеклу, пытаясь высмотреть звёзды. Нашёл на видимом краешке неба. Искусственного освещения здесь, разумеется, не было – ничто не мешало людям любоваться кусочками космоса, затерянными во времени и пространстве. Преп почувствовал, что значит быть по-настоящему спокойным. Ни вчерашних печалей, ни будущих тревог не существовало. Только теперешняя полнота бытия. Счастливый, он лёг на койку и – * Через секунду открыл глаза – солнце ласково пробивается сквозь окошко. Видимо, заснул младенческим сном. Преп воспользовался ночным горшком, умыл лицо под рукомойником, висящим у порога. Съел две сладкие груши – больше не хотелось. До заката, казалось, ещё много часов. Учёный проводил их в каком-то беззаботном блаженстве. Тоска по Верелаксу никуда не делась, конечно. Он отдал этому городу своё время и свою душу, здесь встретил близких людей и любовь. Сердце ныло при любом воспоминании о Верелаксе – все они оказались хорошими и заканчивались мыслью: «Каким же чудесным был город неги!» Но боль уходила глубже в нутро, а Преп, будто сбросив десяток лет, радовался солнечному утру, возобновившемуся стрекоту насекомых и возможности испытать нечто новое, а заодно прочувствовать сполна старое. Ему не хотелось, чтобы часы покаяния заканчивались, и одновременно до смерти желалось увидеть перед собой Будрека, прижаться к нему и целовать до бесконечности. На закате, как и обещал, святой Стефан открыл дверь снаружи и произнёс: – Выходи. Когда профессор психосоматомии, слегка осунувшийся и побледневший (а может, лучше сказать – светящийся), выбрался на свет божий, Стефан сказал: – Твои грехи прощены. Ты чувствуешь это? Преп энергично кивнул. – Честно говоря, – сказал он, – я не думал, что искупление будет таким... приятным. Неторопливая улыбка растеклась по лицу святого. – Жизнь – это счастье. И очиститься через радость можно не хуже, чем через страдания, – ответил он. * Когда учёный действительно отворил калитку, ведущую к голубоватому домику, Будрек, отжимавшийся у крыльца, встал и несколько секунд озадаченно глядел на пришедшего, будто и узнавая его, но не совсем. Преп подошёл ближе и протянул любимому букет полевых цветов (заранее извлёк презент из капсулки, в которой тот пережил полёт). Лютики и колокольчики, васильки и зверобой, иван-чай и ромашки рассматривали удивлённо Будрека, а тот – их. – Взращены плодородной землёй Туманного! – возвестил молодой человек в светлом льняном костюме. – Это тебе, мой дорогой. В глазах культуриста скакали озорные огоньки. Он принял подарок и сказал с восхищённой улыбкой: – Ты вернулся другим, ты понимаешь это? Не жалеешь, что съездил? Преп помотал головой. Потянулся к Будреку и нежно чмокнул его в щетинистую щёку, а потом в губы. Тот улыбнулся в поцелуй. – Что? Замявшись, Будрек ответил: – Ты пахнешь жизнью. Не знаю, как сказать точнее. Чем-то светлым и сладким. И от тебя так и веет любовью! Или я слишком самонадеян? Они стояли в обнимку в своём небольшом саду, где росли две свежепосаженные яблоньки и где Будрек упорно разбивал цветник: он хотел, чтобы под ногами был яркий ковёр из пронзительно-синих цветов, например горечавки. – Я правда вернулся исполненным любви! – ответил Преп. – Я рад, что это заметно. Будрек легонько погладил его по волосам у левого виска и сказал ласково: – Переодевайся в домашнее, ангел мой. Я испёк вишнёвый пирог к твоему возвращению. – Ты просто чудо, – откликнулся профессор в той же сладкой манере, даже не замечая этого. Ещё за калиткой он вытащил из почтового ящика письмо, отправитель – междугороднее вече. Рано или поздно их должны были позвать на собрание, но сейчас о делах совершенно не хотелось думать. Преп бросил примятый конверт на кухонный стол и отправился в столовую, чтобы помочь своему Будреку, воистину мастеру на все руки, расставить тарелки и разложить вилки.