Реконструкция сердца

Препа вызвали в Темучилище в начале августа. Будрек, пока свободный, увязался за ним. Договор аренды маленького голубого домика с садом они расторгли, а больше ничего не связывало с К-Домом. – Говоря откровенно, не могу выделить каких-либо значительных плюсов планеты, – вещал Преп возлюбленному, пока они, отправив багаж на грузовой паром, ожидали пассажирский. – Но я и не объективен. Как всю жизнь проведший в кутерьме эстет-городков, я испытываю к К-Дому зависть и презрение. Мы провели здесь хорошее время, не отрицаю, но лишь благодаря комфортным условиям, нежному безделью и любви друг к другу. Считай, это заслуженный отпуск, и неважно, где бы мы его коротали: если вдвоём, то ощущения везде оказались бы одинаковы. Будрек нежно провёл по волосам профессора и жалобно сказал: – Я не хочу называть тебя Хлорин. – Ни в коем случае! Зови меня только именем, которое ты услышал в нашу первую встречу. Преп был не в восторге от того, что господин Броский поселится в Темучилище. Профессору психосоматомии сразу дали учебные часы в двух группах, а соответственно, его снабдили жильём. То есть покоями, как две капли воды похожими на сотни других жилищ преподавателей, включая одного недавно усопшего. Этот пыльный балдахин, расшитый звёздами, и лампа с приятным на вид и ощупь зелёным абажуром вызывали у Препа душевную тошноту. Что тогда чувствует Будрек, он и подумать боялся. Затем несколько недель думал, будто зря боялся. Студент отделения физической культуры никогда не жил в подобных комнатах, и их образ плотно увязаться с трагической историей молодого химика не успел. Они обедали лобстером в ресторанчиках с претензией на роскошь (высокие потолки, огромные люстры, вышколенные официанты), прогуливались по широким и светлым проспектам да бульварам Темучилища, целовались украдкой под разноцветными фонариками в аллеях. Оба в такие моменты вспоминали «Зелёное пламя» Верелакса – загадочное, укромное место, где у них состоялось странное взаимодействие, тем не менее приятно щекочущее нервы. Преп жалел, что они не вернулись туда снова и не покрыли те события новым слоем: жаркими поцелуями и лёгкими шалостями в пределах дозволенного. Будрек же в своих мечтаниях выходил за рамки дозволенного... Преп об этом догадывался. И очень надеялся, что его предположения верны. Впрочем, что касается парков (официально именуемых здесь зелёными рекреационными зонами), то один из них неожиданно стал местом подработки культуриста. Он по приглашению администрации зоны «Фотосинтез» проводил занятия аэробикой на свежем воздухе. Едва это стало общеизвестным фактом, сюда стеклись добрых три четверти клиентов «Каждый – атлет». Пришлось, во избежание столпотворения в парке, вести предварительную запись желающих. Наблюдая издалека за грациозными движениями, полными плавности и силы одновременно, за мускулами, перекатывающимися под гладкой кожей здорового телесного цвета, Преп думал: всё-таки не скрыть, что Будрек-Арс родом именно из этого города. Больше нигде такого человека не сотворить. Не исключено, что в детстве и юности его пичкали какими-нибудь таблетками или кололи – для роста и укрепления мышц, бодрости, выносливости и так далее. Но этот эксперимент определённо вышел весьма удачным. Преп же, будь он прежним, тайком подмешивал бы атлету седативные. Будрек очень тревожно спал. Да и разве могло быть иначе с его-то бэкграундом? А ещё его почти хватал удар, если возникали неполадки со светом – вырубался или мигал. Будрек в такие моменты думал, что снова теряет зрение... Но Преп, пересмотрев свои старые взгляды на жизнь, уже не стал тайком экспериментировать над возлюбленным. Он просто уговорил того сходить к какому-нибудь из темучительных мозгоправов. Если уж сеансы и выписанные специалистом лекарства не помогут, тогда... Тогда можно смотреть по обстоятельствам. * Лидир в самом конце июля выписали из рехаба. Дали сертификат, мол, прошла курс лечения от контент-зависимости. С этой бумажкой девушка прикатила к Плане на К-Дом, и они жили вместе до 14 ноября – в этот день члены администрации Актиниды освоили новый эстет-городок, став его первыми жителями. Плане пришлось несладко. – Я жертва науки! – провозглашала она и вздымала стакан виски, будто сказан тост. – Я агнец, брошенный на каменный алтарь, что построили бездушные очкарики! Преп реагировал совершенно спокойно. – Ты сама прискакала на алтарь и улеглась под нож. Или я что-то неправильно помню? – Правильно, – сверкала глазами девушка, и спустя секунду сверкал её стакан в лучах барного прожектора. – Но ты, как сознательный жрец науки, должен был меня отговорить! – Почему же? Я ведь был уверен, что обряд, разработанный мной, не причинит тебе вреда. И жертва окажется лишь символической. Плана махала свободной от виски рукой, и разговор перетекал в иное русло. Антиинъекция действовала гораздо медленнее, чем обычная. Плана просила запирать её комнату на ключ в ночи, чтобы не сорваться к Далегляду и не пасть на порог его напичканной технологиями, эргономичной и очень тесной капсулки. Домик девушек стоял на краю скалы, и Лидир специально переехала в комнату, откуда окна выходят на море: вдруг Плане взбредёт в голову гениальная идея сигануть прямо в водный мрак? Кроме того, пока ещё любившая отправляла нейрохирургу сообщения. «Мои чувства ярки, будто луна на весеннем небе... Но так будет лучше для всех». «С благом. Скучаю по тебе, родной. Вспоминаю твою улыбку, глаза. Ты неприступный, сахарный – а таю я». «Смотришь на человека и думаешь лишь о том, как бы его поцеловать... Хотя бы во сне. Чистой ночи». И тому подобное. Часть из этого позже удаляла для обоих участников чата сама Плана, часть – Лидир, имевшая доступ к профилю. К их везению, Далегляд редко заходил в мировую сеть. 95 процентов сообщений он так и не увидел, остальные 5 – проигнорировал. В свою очередь Плана строжайше следила за тем, чтобы Лидир не проводила больше часа в день у экранов (неважно каких устройств). Если они шли в кино – значит, в этот день из контента только кино. Садилась Лидир в гостиной за книгу – после двух часов чтения в коридоре слышались шаги, не предвещавшие ничего хорошего. За ручку двери решительно дёргали, и на пороге появлялся грозный силуэт: ноги расставлены, одна рука на поясе, другая – требовательно протянута. Лидир с болью в сердце зажимала между страницами сувенирную закладку с красной гоночной «Гордостью» и видами Верелакса и отдавала роман своей надзирательнице. – Да у них же обоюдная тюрьма! – ужасался Будрек, после того как они с Препом впервые побывали у девушек в гостях. Культурист вообще опасался Плану. В конце мая, как и обещала, она устроила парню «серьёзный разговор». То есть вызвала к себе в Телебашню и на повышенных тонах привела несколько веских аргументов в пользу того, что он смертельно виноват перед Лидир. Отчитала и наорала, короче говоря. Будрек и раньше не то чтобы находил общий язык с Планой, но с того момента и вовсе старался лишний раз не обращать на себя внимания в её присутствии. Пару раз он тем не менее ловил на себе её прищуренный взгляд: «Что, шутку решил пошутить? Весело тебе? А ты помнишь, кто по твоей милости сейчас сидит в рехабе? М-м?!» – Сразу видно, что обе руководить привыкли. Плана так вообще... – не унимался Будрек, бреясь в ванной перед сном. Собеседник его переодевался в пижаму в спальне. – Лидир шефствует более мягко... Ненавязчиво, что ли. Как ангел-хранитель. А эта... Тюремщик, не иначе! – Если бы Лидир подобное обращение было не по нраву, она бы не стала с Планой жить, – раздалось из комнаты. Будрек переглянулся со своим отражением в прямоугольном зеркале, обрамлённом тяжёлой позолоченной оправой, и вздохнул. Пожалуй, резонное замечание. Сама Лидир не считала Будрека виноватым, о чём говорила и ему, и Плане, напоминала в письмах и даже, кажется, рассказывала в реабилитационном центре. – У меня есть свобода воли! В Кибербуде я поддалась искушению совершенно сознательно, – повторяла она. Будрек пытался выяснить мнение любимого на этот счёт. – Как думаешь, я правда виноват? – спросил он поздним сентябрьским вечером, когда они прогуливались по бульвару недалеко от «Фотосинтеза». Преп, одетый в своём привычном стиле, подходящем, видимо, под все времена: светлый костюм-тройка, лакированные туфли, федора, – повернулся к возлюбленному с видом стреляного воробья – детектива. – Мы разве не пришли к выводу, что у нас обоих проблемы с совестью и что это не должно мешать жить дальше? Будрек мягко взял его под руку. Он был в одном спортивном костюме (чёрном с флуоресцентными бирюзовыми полосами) и после недавно законченного занятия уже остыл, задрожал на ветру. Преп, заметив это, как истинный джентльмен набросил на плечи спутника пиджак. – Так и есть. Но вот как ты сам считаешь – скажи? – Не виноват, – отчеканил Преп. – Не ты, так что-нибудь другое рано или поздно вернуло бы её на пагубную тропинку. И я полагаю, даже к лучшему, что так всё обернулось: Лидир в очередной раз столкнулась со своей проблемой... Или, как она выражается, чертой характера. И поняла, что, вне зависимости от термина, над этим стоит работать. На мой взгляд, прогресс налицо. Будрек вдохнул полной грудью прохладный воздух и с наслаждением созерцал подплывающие желтоватые клёны. Ему стало спокойнее. * Тревоги Препа насчёт пребывания Будрека в Темучилище по итогу оказались небезосновательными. В октябре ночью парень стал что-то бормотать, всхлипнул и проснулся. В глазах его стояли слёзы. – Что такое? – шёпотом спросил Преп. – Элиум... Будрек прерывисто вздохнул, как после плача, и добавил: – ...Мёртв... – Да, – не мог не согласиться Преп. Он заключил Будрека в объятия, положил его голову себе на грудь, и через несколько минут тот уснул. С тех пор учёный стал давать ему на ночь натуральные успокоительные – валерьянку. Однако время от времени Будрек подскакивал сам не свой – обычно в предрассветную тьму. Преп не был уверен, мучат его кошмары или же Элиум действует во снах иным образом... Профессор не спрашивал, тем более о ревности не могло идти и речи: когда Преп видел бледное лицо, заострившийся нос и потерянный взгляд Будрека, сердце заходилось от боли. К тому же подступал – буквально подступал, словно вражеское войско к беззащитной крепости – ноябрь. И Будрек, и Преп неожиданно начали припоминать, что в Темучилище это самое поганое время года. К счастью, Будреку оставалось промаяться в нём всего две недели. Профессор Хлорин пытался отослать его куда-нибудь – к девочкам на планету или хоть в Девичинск, но культурист Арс – руки в боки и ни в какую. Поздней осенью оба ходили унылые и уставшие. Препу немного помогал витаминный комплекс, а Будреку – антидепрессанты, рецепт на которые был заботливо выписан аккуратным врачебным почерком, не нравившимся учёному безо всякой причины. Но больше всего им подняло настроение, конечно, бракосочетание Рука и госпожи Элеоноры К-Славной. Оно состоялось на планете 11 ноября, и влюблённые смогли укатить в свадебное путешествие в Девичинск лишь на два дня. После Рук превратился в Амбассадора, а госпожа Элеонора осталась верно ждать его на К-Доме и заодно, как и прежде, с любовью ухаживать за саженцами в хвойном лесу-заказнике. Собственно, в их отношениях ничего не поменялось: редкие встречи, каждый занят своим делом. Только теперь оба с гордостью носят на правом предплечье обручальные тату-кольца, светящиеся в темноте. Амбассадорство же чуть не послужило причиной ссоры между Руком и Баем. Прежде никто из бывшей администрации Верелакса не видел, чтобы они когда-либо ругались. Теперь оба отчаянно хотели быть жрецами, чтобы иметь возможность больше проводить время с семьями. Рук понимал, что безобразно проигрывает харизме и прекрасно поставленному голосу Бая, раздражался и ерепенился. – Что? – со смехом переспросил Будрек, когда Преп, описывая перепалки старших товарищей, употребил это слово. – Ба, милостивый государь! Да вы никак из Туманного дёру дать изволили! Преп хотел обидеться, но сам рассмеялся. – Не могу подобрать другой глагол. Но скажи, он подходит! Такая смешная перебранка двух закоренелых уличных котов. С этим спорить Будрек уже не мог. В начале октября точно стало известно, что Рук разгромлен. Он стал новым Амбассадором, Бай – верховным жрецом. После этой битвы соперники сразу примирились и на свадьбе как ни в чём не бывало поднимали, обнявшись, бокалы. В самой же торжественной церемонии вряд ли можно выделить нечто нестандартное. Другое дело, что обитатели эстет-городков нечасто посещали подобные мероприятия – настоящие, лишённые элементов игры. К тому же компания вновь была искренне рада собраться вместе. Когда миссия, объединяющая группу людей, завершается, все неизбежно расплываются в разные стороны, словно цветы из букета, упавшие в воду и лишённые ленточки, их связывавшей. Но благодаря совещанию в вече и свадьбе прибой ненадолго воссоединял их во всё тот же прекрасный букет. Он теперь не украшал чью-то гостиную, а свободно парил в бесконечном океане. Брачащиеся прилюдно зарегистрировались в Комплексе семьи. Потом в арендованных с Туманного белых каретах, обвитых нежно-розовыми и белыми розами, гости и герои вечера прокатились до ресторана, где в отдельно снятом зале устроили скромную вечеринку при свечах. Длинный стол с узкой пурпурной скатертью был заставлен яствами: сочными фруктами и ягодами, пирогами с малиной и капустой, тарелками с цыплёнком и индейкой, лёгкими закусками типа луковых колец, дымящимися горшочками с молодой картошкой, посыпанной сверху лучком. Вино, загадочно искрящееся в графинах, словно бы само разливалось по бокалам, – настолько профессионально неприметны были официанты. В трио скрипки, виолончели и фортепиано музыканты каждые два часа сменяли друг друга, отчего звуки всё время звучали сильно и проникновенно. Рук танцевал с Элеонорой, Бай – со своей супругой Сладией, Будрек – с Препом, Рада – с осанистым биологом средних лет, коллегой Элеоноры, Плана – с Лидир, Веда – с мужем Плясом, бывшим хореографом верелакского кабаре «Чёрная цапля». После церемонии все сошлись во мнении, что было очень необычно. Они привыкли к мельтешению эстетик и правил жизни, а в этот раз действительно будто побывали в ином мире, настоящем. Чуть приглушённом, но полном вкусов, ощущений и запахов – свежего хлеба, воска, начищенного до блеска паркета. Разошлись все перед рассветом. Хлорин взял выходной, и они с Арсом пронежились часов до двух дня в своём скрытом от любопытных глаз гнёздышке. Хотя оба устали, раннее утро не могли не завершить любовью – слишком возбуждающим было марево, из которого только что вынырнули. Оно не отпускало, оставляло на ярко-алых губах сладкий дымок, тянуло за руки, за грудь, талию и лодыжки в тёплый кисель ощущений, и влюблённые тонули в нём – волосы слипались, тела покрывались вязкой субстанцией. Будрек был нетороплив и нежен, и Преп в середине процесса чуть не расплакался от любви к нему. В этот день кошмары не прорвались к культуристу. Его охраняли недавно выпитые до дна ощущения. * Когда Будрек исчез – имя его исчезло, прошлое – тоже, теперь он был гражданином Актиниды, полиса благоденствия, – страшные сны стали кусать уже Препа. Элиум располагался прямо на его постели, и, как заведено, в жемчужном свете луны лицо его становилось цвета слоновой кости. Он был очень тощ, сидел выпрямившись и положив обе руки на колени, смотрел строго и молчал. Профессор психосоматомии не мог разобраться, обвиняет ли его в чём-то покойный, или недоволен тем, что на этом ложе так долго почивал Арс, или просто-напросто собирает данные для какого-то загробного эксперимента. Но спрашивать не хотелось – тогда видение стало бы слишком реальным. Пока месяц не исчезал с небосвода, они в тишине смотрели друг на друга, а затем Элиум всё больше бледнел, становился совсем прозрачным и превращался в воздух, в окружающее пространство. К счастью, спустя неделю после отъезда культуриста на учёном совете утвердили научную работу профессора Хлорина. Он просил командировку на год – дали пока на семь месяцев, по прошествии которых должны быть представлены первые результаты исследования. Если они окажутся удовлетворительными («Неловко применять к вам это слово, но таков протокол», – заметил ректор Литиум), командировку могут продлить по повторному ходатайству. Благодаря этим новостям, а также седативным Будрека, часть которых осталась в Темучилище, профессор химии перестал беспокоить Хлорина. Командировка начиналась в середине декабря, и Преп с каждым днём всё больше проникался чувствами Одиссея, приближающегося к Итаке, или Ясона – к Колхиде. ** За две недели до нового года пошёл снег. Земли он не достигал – как и моря, но воздух стал ощутимо прохладнее. Жители Актиниды облачились в тёплые плащи, отороченные экомехом. При разговоре у актантов изо рта вырывались клубы пара, что оказалось неожиданностью: первые обитатели этого края рассчитывали на роскошное существование в мудрости и спокойствии среди плодородных земель и пышных садов. Выходит, и здесь есть своя зима. Поздним вечером, когда огромное солнце скрылось за горизонтом и полис погрузился во мрак, разрываемый лишь факелами у зданий и городских стен, архонт Азаэс и его гость из далёких земель вышли к морю. По беломраморным ступеням они спустились к самой воде, вглядываясь в черноту, с которой в одиночку сражался маяк вдалеке. – Я не потерплю, чтобы ты жил на постоялом дворе, – нарушил медитативное молчание архонт. – Едва мы вернёмся, я прикажу рабам перенести все твои вещи ко мне, а ты больше не отлучишься от меня ни на минуту. Его спутник помолчал, а потом по-доброму усмехнулся. – Ты отлично вжился в роль. Хотел стать поближе к архонту, но тот вдруг отстранился. – Здесь не приветствуется прилюдное проявление чувств, – молвил Азаэс. Он оглянулся, убедился, что не находится в пределах видимости своих приближённых копьеносцев. Тогда сам притянул к себе гостя и горячо поцеловал. Прибывший из храма науки профессор Хлорин обвил тело сенатора под плащом и с такой пылкостью ответил на поцелуй, что Азаэс вынужден был сделать шаг назад, дабы устоять на ногах. – Я соскучился, – тяжело дыша, произнёс Хлорин. Азаэс, который несколько минут назад блюл правила приличия, ухватился за ягодицы профессора и властно, исступлённо сжал их. – Ты не против, если мы опоздаем на пир в честь твоего прибытия? – спросил архонт. И добавил с интимной хрипотцой: – Я так хочу тебя. Профессор, придерживая одной рукой кремовую федору, другой ощупал под короткой туникой Азаэса его мужское копьё, пребывавшее уже в боевом положении. – Архонту можно предаваться содомии? Это приветствуется? – с лёгкой иронией произнёс он. – Это не запрещается, – сдавленным тоном пояснил Азаэс. – Ах, Преп, ну что ты делаешь! Стоило чуть повысить голос, как послышались шаги копьеносцев, ненадолго оставивших их в уединении. Пока они ехали в колеснице, разнузданный профессор продолжал испытывать терпение сенатора. – Как мне следует обращаться к тебе на людях? Владыка? – поглаживая колено Азаэса, спросил Хлорин. – Вообще, да. Но мы так не делаем, когда остаёмся в нашем кругу. – Хорошо. Тогда я буду награждать тебя этим званием на ложе. О владыка! – Тс-с! Благодаря хорошо вытесанному орихалку, которым мостили дороги, езда не вызывала много шума. Извозчик и стоявшие на подножках копьеносцы вполне могли слышать непристойные речи учёного. – Я хочу испить вашего вина, – и глазом не моргнув продолжал профессор. – И продегустировать ваших афродизиаков. Архонт позволил себе заметить: – В таком случае мы и вовсе не попадём на пир. Однако в опочивальне сенатора они всё же пригубили вина и отведали коктейль из морепродуктов. Помещение хорошо растопили, огонь весело потрескивал на крытом очаге, единственном источнике света тут. На столе стояли глиняный графин, две стопки из зелёного орихалка, виноград, персики и прочие яства. Профессору вспомнилась недавняя церемония бракосочетания, и он украдкой бросил взгляд в сторону ложа сенатора. Оно представляло собой широкую лаву с двумя перинами, щедро одаренную тремя покрывалами. – Смени платье, друг мой, – беззаботно произнёс архонт, сев за стол. – Я подготовил тебе подобающее одеяние. Мальчик тебя проводит. Профессор покинул покои с рабом, а вернулся уже один – в белой тунике по щиколотку и тоге, словно стекавшей жидким золотом с его округлых рамен. Хлорин оглядел себя, затем посмотрел на сидящего за столом и воскликнул: – Всё не могу понять: как тебе не холодно! У тебя же ноги голые! На что архонт польщённо улыбнулся: – Закалка, друг мой, закалка. Mens sana in corpore sano. Завтра или в другой день я покажу тебе мои гимнасии. Здесь я слыву покровителем полезных телу занятий и сам не премину посвятить лишний час хорошей гимнастике. Однако! Я заболтался. Молю, мой дорогой, присаживайся и угощайся. Они выпили по стопке вина в честь долгожданного свидания и слегка притронулись к еде. Затем архонт повелел мальчику принести масло для втирания. Когда тот исполнил приказ, сенатор отослал ребёнка, наказав не беспокоить до утра. – До утра? А как же пир... – произнёс профессор. Спустя несколько минут он совершенно нагим умасливал владыку. Тот, тоже без одежды, лежал на животе, а учёный муж, оседлав его талию, умелыми движениями втирал в упругую шею, широкие плечи и натренированную спину вещество со стойким ароматом мангостина. Закончив массаж, профессор усадил архонта на лаву, а сам стал коленями на толстый ковёр и принялся ласкать его детородный орган руками, губами и языком. Чресла его самого пылали. После того как сенатор исторг животворящее семя, гость снова уложил его, на этот раз на спину. Умаслил и ублажил могущественный меч, и тот в считаные мгновения готов был идти в новый бой. Профессор поместил его в себя, словно в ножны, и, приподнимаясь, как во время скачки, стал неистово стимулировать собственный уд, сочащийся желанием. Архонт находился на самом дне глубокого моря наслаждений. От переизбытка чувств он едва мог дышать, вдобавок с каждым выдохом исторгалось сладострастное восклицание, которому вторил и учёный. Некоторое время сенатор вожделенно созерцал его, а затем попросил переменить позицию. Поставив учёного мужа на колени, владыка обрушил на него бурный шквал своей любви. Тело, зудящее от удовольствия, сохраняло стремительный темп, а профессор вознаграждал своего дарителя громкими возгласами любви. – О владыка! О чёрт, Будрек! О небо! О-о-ох! Крепко придерживая учёного за изящную талию, архонт излился в него и затем освободил, отстранившись и наблюдая, как священная жидкость высвобождается из тела, оставляя порочные следы на ягодицах профессора и покрывале. Последнее сенатор немедля скомкал и бросил в корзину для грязного белья. * – Хочу ещё, – приторно-жалобно произнёс Преп, когда они омылись и немного поели. Будрек помедлил с ответом. Сердце его предательски забилось, но всё же он решился: – Можно тебе кое-что предложить? – Что? – тут же насторожился учёный, замерев с сочной виноградиной во рту. Отведя взгляд в сторону, Будрек произнёс: – Каждому архонту положен раб, который... выполняет прихоти... Деликатного характера. Разумеется, это андроид. Мой – очень изящно сложённый юноша. Не хочешь попробовать? Нам... с ним? Преп несколько мгновений ошеломлённо глядел на Будрека, но затем в глазах его щёлкнул свет. – Дай хоть посмотреть на твоего раба, – с хитрой улыбкой сказал архонтов гость. Будрек взял в руку металлический восьмиугольник, внутри которого перекатывался свинцовый шарик, и потряс им. Актанты использовали такие, чтобы подзывать рабов, а называли рабофонами. – Позови Сладкого, – бросил он мальчику. Меньше чем через минуту требуемый индивид переступил порог опочивальни. На нём не было ничего, кроме домашних сандалий и неопоясанной туники. – Снимай всю одежду, – властно произнёс Будрек. У Препа мурашки пробежали по телу. Но одновременно он почувствовал укол ревности и с укоризной взглянул на архонта. Тот заметил, подошёл к гостю и мягко положил руки ему на плечи, слегка их массируя. Поцеловал учёного в пышную светлую макушку. Андроид, конечно, был нереально рельефен и имел прекрасные, нечеловечески правильные черты лица. Русые волосы его чуть вились, как у Препа, и мягким нимбом обрамляли лицо. – Как тебе, родной? – Словно статуя... И очень в твоём вкусе, – улыбнулся учёный. – Светловолосый, синеглазый. Глаза неестественно синие. Как сапфиры. – Он может меняться. Ну-ка! Сделайся жгучим брюнетом с золотистой кожей. Андроид выполнил приказ и превратился в идеальный типаж Препа. – Ублажи этого господина, – всё тем же властным тоном продолжил архонт. Учёный как под гипнозом переместился на лавку. Он пока не понимал, нравится ему, к чему всё идёт, или нет, но остановиться был не способен. – Что пожелаете, господин? – низким голосом смиренно произнёс Сладкий, не поднимая головы. Преп взглянул на Будрека, и тот ободряюще кивнул. – Возьми его в рот. Без промедления андроид опустился на колени. Понадобилось лишь несколько секунд, чтобы Преп оценил, насколько он хорош. У него никогда не было секса с роботами, но это оказался стоящий опыт. Андроид сосал, время от времени поднимая на учёного покорные глаза, теперь фиалковые. Преп закусывал губу и переводил взгляд на Будрека. Тот, тоже полностью разоблачившись, смотрел на них затуманенным взором, ублажая себя стоя. – Я хочу его взять и чтобы ты смотрел, – дрожащим от вожделения голосом произнёс учёный. – И без рук! Просто смотри. Будрек послушно завёл ладони за спину. Роботическое тело было гибким и послушным. Услышав команду, оно само выделило жидкость, безопасную и для андроида, и для человека. Сладкий – верх совершенства и абсолютный типаж Препа, но всё равно мужчина, жадно толкаясь в раба, огромнейшее моральное удовольствие получал от того, что за ними наблюдает Будрек. Андроид внутри был жаркий и упругий. И сам он хорошо имитировал человека, которому доставляют наслаждение: подрагивал, постанывал, вздыхал. – Господин... Молю, продолжайте. Преп повернул голову в сторону Будрека и прохрипел: – Иди сюда. Тот, изнывавший от мук плоти, в одно мгновение оказался возле Препа. Дрожащими руками нашарил смазку и уже через секунду входил в учёного. Преп оставался в неестественно выгнутом Сладком, и с каждым движением Будрека по инерции толкался тоже. Это было неописуемо. На секунду учёному показалось, что перед ним открываются райские кущи. Из глаз его текли слёзы, он впился в бока робота и чувствовал, как точно так же в него вцепился архонт. Кружилась голова, и профессор подозревал, что забыл, как дышать. Оба кончили почти одновременно. Будрек был весь мокрый, Преп – не лучше. Волосы их растрепались, отдельные пряди прилипли ко лбу. Только Сладкий сиял нетронутой белизной. – Одевайся, и свободен, – бросил андроиду Будрек, падая рядом с Препом и крепко обнимая его. – О-ох! Это было прекрасно, – продолжил сенатор и поцеловал своего гостя в потное плечо. – Господи, Преп, как же я люблю тебя. Учёный перевернулся, чтобы они с Будреком оказались лицом к лицу. – Ты невероятен, дорогой. С тобой я так счастлив... Как того не заслуживаю. И, конечно, я люблю тебя. Будрек цокнул языком. – Всего ты заслуживаешь. Дай мне крепче обнять тебя. Они хотели поваляться, а потом снова совершить омовение, но так и заснули, буквально и фигурально прилипнув друг к другу. * Около полуночи императрица Левкиппа сказала: – Я так и знала, что они не явятся. Бесстыжие любовники. Властительница была облачена в сияющую апельсиновую столу и такого же цвета плащ. На голове у неё возвышалось сложное украшение из золота (сплав был особый, позволяющий не испытывать боли при ношении). Оно немного напоминало трубы оргáна разных размеров, стоящие отдельно друг от друга и соединённые тонкими золотыми паутинками. От кожи императрицы исходил лёгкий запах жасмина – она использовала своё любимое масло. – Полагаю, архонт Азаэс заслужил урок, моя великая владычица, – елейно промолвил верховный жрец. Он сидел по правую руку императрицы в шёлковой белой тунике, доходившей до щиколоток; талию его опоясывал ремень с серебряными нитями, а голову обнимал широкий серебряный обруч с растительным орнаментом. – Ну уж нет, Евенор. За искреннюю любовь в Актиниде никого не покарают. Коль гости не явились на устроенное в честь них пиршество, мы сами повеселимся всласть. Императрица кивнула дуэту музыкантов, и союз лиры и арфы породил на свет нежную мелодию. Прочие сенаторы в белоснежных тогах (девушки – в стóлах) и кровавых плащах восхвалили мудрость императрицы и приступили к трапезе. * Преп прибыл в Актиниду на закате, потому, едва сойдя с парома, застал великолепное зрелище: часть зданий и дорог, сделанная из орихалка, пылала на солнце раскалённой лавой. Этот камень разработали специально для нового эстет-городка, а назвали старинным именем в честь мифической породы. Свойства его ярче всего проявлялись на закате и на рассвете. Преп случайно проснулся ранним утром и увидел, что солнечные лучи мягко прорезают бордовые занавеси, обещая беззаботное утро. Помня про указанные выше свойства камня, учёный подкрался к окну и высунул голову в проём между занавесями. Покои архонта выходили окнами на внутренний дворик. Пол его весь был выложен мозаикой приятного бирюзового цвета, а посреди бил небольшой фонтанчик в виде нереиды, и он-то как раз был из орихалка, только редкого голубого цвета. Под солнечными лучами казалось, будто нереида прозрачная и под кожей её бежит голубая кровь. – Ты уже встаёшь? – сонно проговорил Будрек, приподняв взлохмаченную голову и щурясь от белого света. Преп задёрнул занавеси и вернулся на ложе. – Нет, мой владыка. Только встал посмотреть на камень. Слова «владыка», «встал» и «камень» выстроились в сонном сознании в одни непристойности. – Перед завтраком я докажу тебе, что я действительно владыка. И будешь знать, как смотреть на чужие камни, – пробормотал архонт и мгновенно отправился в царство Морфея. Когда он вернулся в подлунный мир, Преп с самым благопристойным видом лакомился фруктами. – Что ты делаешь?! – вскричал Будрек, аж подскочив на лаве. – Мы едим в трапезной! Это вчера у нас было свидание, поэтому я велел подать яства сюда. Он нашарил под подушкой рабофон и затрещал им так сильно, будто обнаружил пожар. – Пусть накрывают на стол для утреннего приёма пищи. Мальчик, которому были адресованы эти слова, молча кивнул и удалился. – Кстати, – заговорил Преп, – а где мои вещи? На нём не было ничего, кроме позаимствованного у ложа малахитового покрывала. Вчерашнее одеяние тоже исчезло. – В твоих покоях. Да, ты же их ещё не видел! Рабофон вновь оказался терзаем своим владыкой. Поскольку мальчик уже был занят распоряжением насчёт завтрака, появился другой раб, точнее рабыня, – невысокая женщина лет пятидесяти. – Проводите господина Прилеж... господина... Хлорина... в покои, подготовленные для него. И выполняйте любой его каприз. Препа провели по открытой галерее. Его опочивальня находилась в восточной части дома, правее Будрековой. В одном из проёмов, который они миновали, сидел с мечтательно-отсутствующим видом Сладкий. Увидев гостя, он вскочил. – Господин. – Нет-нет, ничего не требуется. – Довольно ли вы были мной в нощи, господин? Преп густо покраснел, хотя прекрасно понимал, что человечество здесь представляет он один. – Благодарю, Сладкий. Всё было волшебно. Прошу меня извинить. Раб-андроид вновь уселся созерцать внутренний дворик с фонтаном, а Преп, переживший микроинфаркт, двинулся дальше вслед за своей сопровождающей. Если Сладкий продолжит так трепаться направо и налево, не скажутся ли на репутации архонта вести о его похождениях? Впрочем, вроде бы не должны. Всё же Актинида – полис свободных нравов, и демос сюда подбирают соответствующий. С каждым кандидатом в граждане Амбассадор проводит собеседование, цель которого – узнать, подходит ли город человеку, а не наоборот. Ну и краткие подготовительные курсы тоже помогают погрузиться в атмосферу. Покой Препа оказался таким же, как у сенатора: камин, лава, стол (только поменьше, чем архонтов), в отдельном отсеке за занавеской – бочка для омовений, откуда вода уходит в проделанный в полу слив. В маленькой пристройке, примыкающей к комнате, – уборная. Но учёный окинул это всё довольно равнодушным взглядом. Он сомневался, что станет проводить здесь много времени. Работать он будет в публичной библиотеке или вовсе в садах лицеев, где обучают молодёжь среди цветущих магнолий и источников с прохладной сладковатой водой. А ночевать... Ну, когда архонт будет в разъезде и не сможет взять его с собой... Может, и проведёт тут пару ночей, созерцая круглую луну и слагая четверостишия с идеальным ритмом. Через четверть часа профессор вернулся в покои Азаэса. Обитатель Темучилища примерил одеяние, услужливо лежавшее на его ложе, – тунику и тогу, на ноги обул сандалии. От вчерашнего снега не осталось и следа, погода стояла такая, как в начале мая. – Погляди, что я принёс. Учёный прижимал к груди стеклянную банку. В ней покоилось сердце, и казалось, будто это Препова собственная грудная клетка стала прозрачной, обнажив его жизненно важный орган. Будрек хмынул. – Зачем ты его притащил?.. О друг мой. К здешнему велеречию пока мало кто привык, но Азаэс старался как мог. – Боюсь оставлять в Темучилище. Пусть лучше тут найдёт покой, подле тебя. Давай поместим его в музеуме? – Ещё чего!.. Нет, о волоокий муж. Никому не готов я открыть своё сердце, кроме тебя одного. Преп уже хихикал над тем, как его обозвали, и Будрек сдался и перешёл на обычную речь: – Пусть стоит у тебя в покоях, ладно? Оно – твоё. Профессор замер, с нежностью глядя на архонта. – Я так рад это слышать, – произнёс он, и в голосе проскочили нотки робости. Азаэс улыбнулся своему гостю: – Я тебе этого никогда не говорил... Но знаешь, в глубине души мне было очень приятно, что моё сердце у тебя. С самого первого дня, что мы познакомились. Преп расцвёл на глазах и поспешил отнести банку назад в покои, надеясь, что Будрек не заметит его мальчишеской радости. Тот заметил. * Когда Азаэс и Хлорин трапезничали, прибежал мальчик от архонта Гадир. Передал, что императрица и сенаторы собираются провести время от полудня до заката в южных термах и будут весьма рады компании двух благородных мужей. Получив ответ, что оба непременно явятся в скором времени, посыльный умчался со всей своей андроидной прытью. – Гадир – это Лидир? – спросил Преп. – Ага. Вообще, имя мужское, но она выбрала его потому, что в нём откликается что-то от предыдущего. Ребята тебе ещё представятся сами. Руку даю на отсечение, – Будрек хихикнул, – ты не запомнишь их имён с первого раза. Я в своём собственном путался, наверное, с неделю. Всё хотел величать себя Аэзис и поправлял других – как оказалось, неверно. – Твоё имя очень красивое. – Согласен. Но знаешь, до конца жизни буду жалеть, что у меня не было верелакского. Мне нравится Актинида, здесь действительно неповторимая атмосфера, разве что чуть перекликается с темучилищной... – С точки зрения хронологии Актинида – колыбель Темучилища, – заметил Преп. – Нас как будто вернуло к священным истокам. Будрек согласно кивнул. – Это хороший полис именно для благоденствия. Но Верелакс... – Я тебя понимаю. Для нас с тобой он был городом второго шанса, и шанс выдался такой, что о лучшем нельзя и мечтать. Преп заговорщически наклонился через стол к Будреку. – Как насчёт воздвигнуть храм в честь бога Верелакса? Покровителя неги. По мере того как архонт обдумывал эту идею, глаза его разгорались пламенем восторга. * Термы для высокопоставленных особ находились на втором этаже. В Актиниде они были общими для всех полов. Когда Азаэс и Хлорин поднялись, компания сидела на терраске за круглым столом, отдыхая от недавнего воздействия высоких температур. Все, завёрнутые в песочного цвета покрывала с ракушечным орнаментом, освежались вином, разбавленным родниковой водой. – О-о-о-о, кто соизволил осчастливить нас своим присутствием! – первой закричала Плана. – С благом, возрадуйся, Азаэс! С благом, Хлорин! Я Амферея. И тут же все, явно издеваясь, стали представляться: – С благом, возрадуйся! Я Левкиппа. – Я Евенор, – произнёс жрец, тоже находившийся в числе присутствующих. Вообще-то, так не полагалось, но и Актинида ещё официально открыта не была, поэтому все тем или иным образом пока закрывали глаза на регламент. – Я Гадир. – Я Клейто, – сказала Рада. – Я Местор, – заключил Экспер. В глазах его Преп прочёл некоторое снисхождение. Но не был уверен, что просто не спроецировал собственную неприязнь к экс-руководителю Холмов из погибшего города. – Почему вчера не явились на пир? – поинтересовалась императрица, когда они сели за стол. – Устал с дороги, – не моргнув глазом произнёс Хлорин. – Боюсь, в таком состоянии не смог бы осчастливить своим обществом многоуважаемую аудиторию. Ответом ему были ехидные улыбки. * Как ранее Будрек в Темучилище, так и ныне Преп в Актиниде нашёл себе дополнительное занятие. Местор, прекрасно осознававший его ценность, предложил читать лекции по анатомии и предмету с размытым названием «устройство души», а также вести практические занятия по хирургии. Темучилище, прознав об этом, тут же организовало что-то вроде программы обмена для студиозусов. Темученики едут в лицей вдохнуть свободного духа и познакомиться с лектором-легендой, на изысканиях которого строится современная химия и который при этом прекрасно разбирается ещё в нескольких областях. В свою очередь, юные умы из Актиниды, а равно их преподаватели (в основном философы, в прошлом обитавшие в Туманном) отправляются в университет знакомиться с передовыми достижениями научной мысли. И как-то так это всё складно вышло, что в душу Препа стала закрадываться надежда: может, его оставят здесь – уже не для исследований, а в рамках программы? На ближайшей встрече с ректором Литиумом он решил это всенепременно обсудить. Архонт Азаэс, как и прочие сенаторы, жрец и императрица, пребывал в волнении накануне открытия эстет-городка. Он надеялся, что Актинида станет ему настоящим домом, где он счастливо проведёт отмеренный ему срок бок о бок с любовью всей жизни. Здесь нет верелакской суеты и жадности, и можно, наслаждаясь приятным климатом и вкусной пищей, совершенствовать тело и душу. Всех немного пугал будущий уход Актиниды под воду – но первый планировался в 2034 году, и казалось, до этого срока ещё как до К-Дома. Пока же солнечные часы будто замерли и декабрь длился бесконечно. Хлорин и Азаэс проводили безумные ночи в покоях архонта, путаясь во временах, именах и телах друг друга. А ещё вместе с прочими власть имущими прогуливались под луной, катались на колеснице, читали в библиотеке, отдыхали в термах, созерцали гладиаторские (андроидные) бои в колизее, выступали на форумах, совершали жертвоприношения в храмах (кололи на алтаре агнцев с искусственной кровью) и веселились на пиршествах. Основа обиталища бога Верелакса уже была заложена. Статую божества взялся делать один из лучших скульпторов Актиниды, бывший гражданин Туманного. Верелакс он представил бесполым человеком, андрогином с ослепительной улыбкой, явно позаимствованной у Будрека. Но проницательные очи были Преповы, осанка – Рады, щёки – Лидир. Счётная табличка в одной руке отсылала к Плане, грива волос развевалась аки у Рука. Тело Верелакса скрывал ярко-красный хитон – цвет был точь-в-точь такой, как носила Амбассадор города. А ещё он говорил – голосом Бая произносил предсказания, созданные на основе четырёхколёсных историй. Статуя имела добрых 20 метров в высоту. Увидев её впервые, Рада расплакалась, да и Бай с Руком украдкой утёрли слезу. Но все почувствовали облегчение – словно срок скорби истёк. Оплакав близкого, они воздвигли ему прекрасный памятник. И устремились в настоящее. * Азаэс сказал как-то на закате, когда они любовались горящим камнем и морем: – Последние месяцы я чувствовал себя героем книги. Столько всего произошло за такой короткий срок... А теперь всё успокаивается. Тут и сказочке конец, получается? Хлорин улыбнулся и, не стесняясь копьеносцев, взял архонта за руку. – Конец. Но мы переходим в другую книгу с другим жанром. Назовём его... любовная летопись. – Да будет так, – провозгласил архонт и поцеловал руку учёного, которую держал в своей. Никто в этом мире не имел власти противиться его указу.