Жемчужина

      Рассвет.       Который раз тэнгу видел его сквозь узенькое окошко под потолком и вновь метался в догадках, что ждет его там, снаружи. Увидит ли он еще хоть раз солнце? Лис словно издевался над ним, оттягивал время, но ради чего?       Прохладный ветерок издевательски скользил по полу, пронизывая влажные от пота штаны ворона насквозь, но тэнгу не вздрогнул. Он даже не пошевелился, лишь еще на несколько секунд прикрыл глаза, позволяя себе коснуться его. Легкая сонливость приятно утекала из тела, когда холодок прошелся от самых кончиков пальцев Кайи до его макушки, наполняя опустевшее, почти что животное тело первородной силой.       Ветер был с ним. Всегда.       Единственный друг.       Он лишь ненадолго оставил его, побывал на воле, дав тэнгу возможность прийти в себя.       Горячка спала. Стоило ворону очнуться, как он уже не чувствовал свинцовую тяжесть во всем теле. Крыло по-прежнему ныло, но больше его ничего не беспокоило, а напротив клетки и вовсе вора дожидалась миска свежего, уже остывшего, но безумно вкусного риса с ломтиком тофу. Не будь Кайа зверски голоден, он бы отшвырнул эту гадость подальше, лишь бы не видеть такое назойливое напоминание о кицунэ. Слабость в теле дала о себе знать: пальцы с трудом держали палочки, а желудок томительно тянуло, так, что тошнота уже подбиралась к горлу.       Увлекшись рисом, Кайа не сразу почувствовал, что крыло было вновь перебинтовано. На этот раз туже, и от белых повязок резко пахло чем-то горько-травяным. Этот навязчивый аромат колол ноздри, отвлекая от еды. Желудок свело в болезненной судороге, и ворон резко потянулся за стаканом, даже не думая, что в нем было налито. К счастью — вода.       Прохладная жидкость смочила иссохшее от длительной жажды горло и принесло долгожданное спокойствие. Учащенное дыхание замедлилось, сердце больше не билось об грудную клетку, как запуганная пташка.       Тэнгу ел, на мгновение даже забыв обо всем. Боль больше не терзала его, никто не стоял над душой и не напоминал лишний раз о том, какое он ничтожество. Эти жалкие минуты мнимой свободы приободрили его, вернули почти погасшую надежду. Может, он еще поживет денек-другой? Теперь у него был шанс.       И все же тревога настигла Кайю быстрее, чем он предполагал. Утро было слишком тихим, подозрительно безмолвным и миролюбивым. Никаких возмущенных криков с улицы, никакой суеты. Окия, казалось, еще спало вместе со всей деревней. А ворон все еще дышал. Здоровел, приходил в себя, а вокруг все встало на свои места, словно ничего и не произошло. Еда вдруг показалась горькой на вкус. Тэнгу поморщился, оттолкнув от себя миску, не став доедать рис. Даже голод отступил, сдавшись перед навязчивой паранойей, окутавшей голову и сердце.       Что если еда отравлена? Или это — его последний «пир»? Не более, чем очередная издевка лиса?       Кайа отполз к стене, прижав крылья ближе к телу. Онемевшее плечо еще плохо слушалось его, но все же боль была терпимой. При желании, возможно, он бы даже смог взлететь через день-два. И только эта мысль не давала окончательно выжить из ума. По крайней мере, так ему казалось.       Неожиданно, как-то сама по себе в теле появилась дрожь, но ворону не было холодно. Он смотрел то на тарелку, то на кружку, вспоминая какой была на вкус еда и питье, словно так он смог бы понять, отравили ли его. Кайа взъерошил спутанные волосы, грязными сосульками свисавшие с плеч, и тяжело вздохнул, не желая даже представлять, как он сейчас выглядел. Наверняка жалко и мерзко. Губы потрескались и болезненно ныли, стоило ему чуть-чуть приоткрыть рот — теперь то он это чувствовал. Его больше волновало собственное состояние, чем маниакальная идея досадить лису.       Стоило тэнгу прожить больше положенного срока, как тяга к жизни вернулась вновь, и теперь-то он не собирался так легкомысленно с ней прощаться. То был второй шанс или глупое милосердие Дилюка — уже не важно. Если сюда еще придут охотники, тэнгу должен продержаться с достоинством, и, может быть, даже сбежать.       Но вместо ожидаемой тошноты или боли, ворон лишь почувствовал, что все еще был голоден, а потому сдался и доел оставшийся рис. Силы и правда были ему сейчас нужнее всего.       А затем — вновь томительное ожидание. К нему невозможно привыкнуть, особенно если ты пленник, не знающий собственную судьбу. Ходить по кругу и то веселее, чем просто сидеть на полу, рассматривая серый потолок над собой и, словно ребенок, пытаясь разглядеть в нем что-то необычное. Хотя, куда уж еще необычнее самого существования ёкаев там мог увидеть тэнгу? Грязные разводы, паутину, кляксы, напоминавшие звезды или полыхающее пламя — всего лишь обыденные вещи. Бесполезно было и прислушиваться: с улицы доносились самые обыкновенные возгласы торгашей, шепотки прохожих и скрип колес, изредка проезжающих телег, а по окия во всю стучали каблуки и раздавалось мелодичное пение девичьих голосков.       Все изменилось в один миг, будто по чьему-то приказу.       И тэнгу догадывался, по чьему именно.       Но, как и прежде, его бессмысленные рассуждения прервал скрип ступенек. С приглушенным кряхтением вниз спускалась старушка-тануки. Она остановилась перед решеткой, смотря себе под ноги, а в руках держала поднос со свежими бинтами, миской с водой и зеленоватой мазью, запах которой был знаком Кайе — так пахло его крыло с того момента, как рану на нем перевязали.       — Дилюк-самма попросил проведать вас и сменить повязку.       Кайе искренне хотелось услышать в голосе старой гейши упрек или презрение, которым так разило от майко, но он не смог. Тануки всего лишь выполняла свои обязанности, и если она и чувствовала что-то по отношению к ворону, то точно не неприязнь.       Тануки отперла замок на решетке и вошла внутрь, поставив на пол поднос. Впервые Кайа не чувствал враждебность по отношению к себе в этом доме, и почему-то эта сухонькая старушка, сильно горбившаяся от тяжести прожитых лет, казалась ему чуточку родной. Она словно собрала в себе образы всех бабушек и не была способна навредить ворону.       — Позволишь? — старушка мягко посмотрела на тэнгу.       Сам от себя не ожидая такой покорности, Кайа сразу же протянул вперед крыло, слегка поморщившись от тянущей, но уже терпимой боли в плече, а тануки тем временем принялась разматывать тугую повязку. Она оказалась промокшей в крови, но та шла давно, успев уже потемнеть и высохнуть, склеив между собой белую ткань. Перья пришлось медленно отлеплять от бинта, смачивая их теплой водой, и вскоре Кайа впервые увидел свою рану. Следы от укуса мощных клыков было отчетливо видно, они покрылись тонкой кровяной коркой, а вокруг этих мест была голая, серая кожа. Ворон поежился, но не от боли, когда старушка стала наносить мазь, а от неприязни и нахлынувших воспоминаний. Он напоминал себе общипанную курицу — так точно не мог выглядеть тэнгу, и это было унизительно.       — У лисиц острые клыки. Ты не первый на них попадаешься, — было ли это сказано ради ободрения, Кайа не понял. В любом случае от этих слов ему не стало легче, зато в голове живо возникли образы охотящегося Дилюка, перебившего не одну сотню пташек за свою долгую жизнь.       Ворон не заметил, как тануки уже завязывала чистые бинты, а после аккуратно сложила все остальное на подносе, поднялась и, немного помедлив, добавила:       — Он тебя ждет, идем.       Бежать. Эта мысль в первую очередь родилась внутри Кайи. Еще ни разу до этого момента его не выводили за пределы клетки, а сейчас, наконец, появился шанс. Но какова была вероятность успеха при таком необдуманном побеге?       Ворон напрягся, но под строгим взглядом старушки вновь повиновался и поднялся, с удивлением поняв, что стоял шатко, даже неуверенно, будто разучился ходить. Ноги предательски дрожали, так что пришлось опереться одной рукой на стену. Тануки кивнула и пошла вперед, а тэнгу двинулся следом, уже даже не пытаясь в очередной раз теряться в догадках, что взбрело в голову этому взбалмошному лису.       Но одно он знал точно: сегодня Дилюк его не убьет. Кайа не позволит разделаться с собой так просто.       От непривычно яркого света тэнгу закололо глаза. Он зажмурился, мелко задрожав от свежего, теплого воздуха, окутавшего его с головы до ног, стоило сделать шаг за порог того злосчастного подвала. Кайа с жадностью задышал, до онемения в кончиках пальцев наполняя свои легкие ароматом пряной еды и горячего чая. Ворон, казалось, почти позабыл, каким был мир по другую сторону решетки. Звуки стали ярче, громче, будто шумели внутри его головы, хотя на самом деле все майко были тихими, такими, какими их учили быть. Но для пленника, едва не потерявшего самого себя, любая мелочь казалась раем. Каждый шорох, каждый запах, даже теплая древесина под босыми ногами. Шершавая, слегка поскрипывающая, хранящая в себе все тайны окия.       Кайа остановился, не в силах идти вперед, пока не насытится этими чувствами, пока не ощутит себя вновь живым. Внутри него, казалось, закипела кровь. Сердце билось часто, жалобно, словно рвалось наружу, мечтая воспарить в небе над кронами пожелтевших деревьев, и унести с собой призраки всего произошедшего в этом месте. Развеять по ветру боль. Забыться.       Он уже чувствовал. Вот-вот лис освободит его.       А иначе зачем такому чокнутому ёкаю раненый тэнгу? Вряд ли Дилюк захочет еще раз рисковать своей репутацией и жизнями майко.       Они и правда были самым ценным сокровищем во всей Японии. Их яркий, ослепительный свет жизни не должен померкнуть раньше отведенного времени. Кайа это чувствовал и прекрасно понимал.       Дети не виновны в грехах взрослых.       И от всех тех эмоций, разом наполнивших ворона, он, вместе с тем, почувствовал в себе растущую решимость. Увидеть лиса, усмехнуться ему в лицо — вот, о чем он так сладострастно мечтал каждый день, и особенно сейчас. Либо Дилюк так глуп, что зря протянул время и позволил тэнгу набраться сил, либо он уже решил проблему с охотниками, а, значит, в любом случае Кайа теперь в относительной безопасности.       Привыкший жить на грани, ворон был готов легко отказаться от жизни, но, вновь глотнув опьяняющей свободы, он также был готов бороться за эти секунды, лишь бы они больше никогда не заканчивались.       Он всегда был по обе стороны этого мира, скрывался за завесой тени и купался в жарких лучах жизни. А как иначе? Его сила — его проклятье. Он везде чужой, везде в опасности. А каждая передряга лишь придавала ему новых сил и опыта, даже если и высокой ценой.       Но каково же было разочарование ворона, когда он увидел его.       Лис сгорбился, было видно, как ему тяжело. Такой величественный и могущественный девятихвостый сейчас предстал перед Кайей как забитый зверек, лишенный магии. Впалые щеки, темные пятна под глазами от ночи в горячке. Такие еще совсем недавно были у самого ворона.       Завидев Кайю, Дилюк отвернулся, ступив за ширму, так что теперь ворон мог видеть лишь его силуэт, но даже по нему было ясно — ёкай сейчас едва дышал, мучился, но вот от чего? Сладковатый запах крови стоял в воздухе, будто в этом кабинете кого-то совсем недавно порешили.       Старая тануки, поставив поднос на стол, поспешила к своему господину, начав хлопотать вокруг него. Из глубокого кармана в кимоно она извлекла небольшой бутылек и откупорила его, став на что-то поливать содержимое. Кайа чуть вытянул шею, пытаясь разглядеть происходящее, отчего пошатнулся, чуть не споткнувшись об собственные ноги. Едва успев ухватиться за угол стола, он опасливо осмотрелся, будто бы боясь, что кто-то его осудит за любопытство, и в этот момент тануки потянулась за свежими бинтами, такими же, какие она принесла Кайе, и принялась перевязывать обрубок чуть ниже поясницы Дилюка, пока зажмурившийся от боли лис шумно дышал сквозь стиснутые зубы, а его клыки все сильнее выступали, готовые пронзить пергаментные, нежные губы.       Кайа нерешительно ступил вперед, теряясь в догадках, что именно он успел увидеть. Обрубок хвоста? Судя по всему — да. Но… зачем?       — Ты устроил дуэль с охотниками, пока все спали? Или они все же напали на окия? — ворон попытался зайти издалека, желая, наконец, расставить все по полочкам и узнать, что же именно произошло.       Но ответа не последовало. Лис болезненно вздохнул, но едва ли это можно было расценить как нечто значимое.       — Они что, настолько хороши? А я-то думал среди них только пьяницы и разбойники, — Кайа бегло глянул в сторону открытого окна. Вихрем в его голове пронесся безумный план: а что, если рискнуть улететь? — Меня ты оставил в качестве трофея? Никогда не понимал вас, лисиц. Непредсказуемые и дерзкие, а еще про нас говорят, что мы ветренные, — ворон попытался незаметно шевельнуть крылом, но от притупленной волны боли сразу понял, что его плану не суждено сбыться.       Возможно, еще очень не скоро…       И когда лис в очередной раз не ответил, тэнгу уверенно пошел в его сторону, но в этот же момент Дилюк легонько взмахнул рукой, и Кайе сразу же стало дурно. Он замедлился, хрипло вздохнув, будто ему перекрыли кислород. Ноги тут же подкосились, и из груди ворона вырвался только глухой вздох, а мутный взгляд был направлен словно в самую суть лиса, будто ядовитая, жгучая стрела.       Дилюк не видел его взгляда, даже не повернулся в сторону тэнгу, но он не мог не чувствовать ту ненависть, что была направлена на него. И шла она из глубины чужого сердца.

***

      И снова ожидание.       Очнувшись в сыром подвале, Кайа кинулся к железным прутьям, закричав, что есть мочи. Он проклинал Дилюка, проклинал его во имя всех известных богов, Они и самой пустоты, что однажды примет даже души ёкаев.       Сначала он ненавидел. Ненавидел горячо и слепо, источая злость, словно смертоносный токсин, так что даже воздух вокруг стал вязким и тяжелым. Бедные майко, приносившие ему еду, начинали кашлять и тревожно мяться в стороне, спеша поскорее покинуть этот подвал, а старая тануки тягуче, немного раздраженно хмыкала, и по одному ее взгляду было ясно, что она не одобряла ни чувств ворона, ни опрометчивого поступка лиса, решившего запереть здесь тэнгу.       Кайа больше не боялся Дилюка. Он даже начал считать его глупцом, за тысячу лет не вобравшего в себя мудрость этого мира. И за что только ему дали девять хвостов? Хотя… Верно. Девять он и не заслуживает, ведь теперь их у него восемь. И эта мысль грела душу ворона унылыми и даже холодными вечерами.       Потом он стал думать. Что же на самом деле произошло? Новые мысли приносили новые тревоги в разгоряченное сердце. Кайа задавал вопросы, каждый раз сталкиваясь с тишиной. Никто не говорил с ним, никто его не замечал. Казалось, что в одну из ночей окия просто вымрет, а Кайа останется здесь навечно.       Он подолгу лежал на полу, рассматривая все тот же скучный и пустой потолок, умудряясь находить в нем новые мелочи. Следить за тем, как уменьшается и увеличивается тень, когда сменяется день и ночь, как крохотные частицы пыли оседают на все, что окружало ворона, даже на его синие крылья.       Кайа стал чистить перья. Словно настоящая птица, он принимал свой истинный облик и с предельной осторожностью прощупывал каждое перо, вычесывая их острым клювом, так что вскоре он перестал выглядеть, как недобитая на охоте пташка. Рана заживала все быстрее и быстрее, и силы возвращались к тэнгу, но он не мог их использовать.       Когда пришло смирение, ворон стал от скуки гонять паутину и пыль слабыми потоками ветра, пугая майко, задирая им юбки не выше дозволенного и посмеиваясь над ними, словно все происходило сейчас не с ним. Кайа стал наблюдателем. Слушателем. он потерял счет времени, лишь продолжая настаивать на одном: встрече с Дилюком.       Бунт ни к чему не привел, поможет ли умиротворение? Погасшая ненависть быстро переросла в колючую обиду, засевшую где-то глубоко внутри. Это заключение стало для него высшей степенью унижения, лис оскорбил ворона, оскорбил его сущность, продолжая держать в клетке, как наскучившую игрушку, и даже не соизволив еще раз с ним увидеться.       Произошедшее от и до было глупостью с множеством недосказанностей и чужих призраков прошлого. Теперь Кайа это понял. У него было время не один раз обдумать и свои мотивы, и слова Дилюка. Возможно, он даже начинал сочувствовать лису и в каком-то смысле одобрять его решение жить двумя личностями. Убивать ради окия, поддерживать равновесие в мире, но этого было не достаточно, чтобы простить глубокую рану, недели в одиночестве, постоянный страх и позор. Кайа сам обрек себя на эти страдания, и, для чего-то, Дилюк их безжалостно продлял.       Но вот слова Кайи были услышаны. Вновь он поднимался по лестнице в компании все той же тануки. Разминал затекшие крылья и спину, абсолютно безразлично на первый взгляд рассматривая лица майко, которые пытались скрыть от него свои эмоции.       По старой привычке ворон ухмылялся им в ответ, но внутри него больше не было того страстного огня. Он даже не чувствовал никакого задора от румянца на щеках некоторых девушек, кто не узнал или не поверил в проступки Кайи, пустив в свое сердце минутную слабость перед смазливым личиком.       И вот кабинет.       Дилюк стоял уже увереннее, но выглядел все также болезненно, будто все это время он иссыхал и чах, а не лечился. Все те же синяки под глазами, бледные, потрескавшиеся губы с запекшейся кровью на свежих ранках. Лис очевидно делал вид, что читал какой-то свиток, но он быстро отложил его в сторону, почувствовав, что Кайа стоял напротив него.       Он уже знал, о чем будет спрашивать тэнгу, но не был готов ответить ни на один вопрос, избегая этого разговора всеми силами и, как последний глупец, игнорировал существование ворона в своем подвале, будто от этого он мог и правда исчезнуть.       — И что поменялось? — голос Кайи был непривычно ледяным, так что Дилюк неосознанно поежился. — Почему именно сейчас ты соизволил предоставить мне аудиенцию?       В этот раз Кайю не волновала тишина, он уже к ней привык, и именно лис приложил к этому руку.       — Я знаю, что ты будешь молчать. И что? Опять усыпишь меня? Отложишь еще на недельку-другую разговор? А то, смотрю, на серьезные решения ты не способен. Не смог убить, не смог отпустить.       Ворон уверенно прошел вперед, и на его губах заиграла нахальная ухмылка от того, что он впервые почувствовал себя во главе происходящего, и не спешил вновь падать на дно.       — Дай угадаю, не хотел выглядеть монстром? — с издевкой спросил ворон, специально стараясь ранить каждым словом, будто надеясь найти, за что он мог бы вцепиться в лиса и не отпускать, пока тот не сдастся. — Не волнуйся, самураи не бывают монстрами. Они же вершат правосудие. Тебя бы поняли твои милые ученицы.       Кайа сделал шаг вперед, почти что по-хозяйски, играюче касаясь всего, что попадалось ему под руки. Кончиками пальцев он подцепил кисть, небрежно швырнув ее на развернутый лист бумаги, отчего на нем появилось несколько черных клякс, но лис даже не посмотрел на свой стол. Казалось, он не мигал, может, вовсе не знал, куда направлен его взгляд. Опустошенный, теплый, такой отвратительный, причиняющий боль тэнгу, так что хотелось отвернуться.       — Или ты сделал это ради другой лисицы? — колко спросил Кайа, уверенный, что попал в точку. — В окия есть гейша-кицунэ, верно? Или… ооо! Точно! Кто-то из нэкомат? Признаюсь, парочка из них мне…       Тэнгу осекся, видя, что лис все еще не реагирует ни на одно его слово. Будто не слышит, а теперь смотрит прямо в глаза, и от этого взгляда у ворона тоскливо заскребло сердце. Казалось, что по бледным щекам кицунэ вот-вот скатится прозрачная слезинка. Очертит приподнятые уголки его губ и кристальной каплей упадет на пол. Обрубок хвоста болел, ныл изо дня в день, кровоточил. Дилюк с трудом двигался, хромал, будто лишился самой важной части себя, но даже сквозь агонию он не желал скрывать перед тэнгу свое уродство, словно пытаясь что-то сказать.       — И-или… она умерла? — неуверенно продолжил Кэйа, пытаясь спрятаться от пронзительного взгляда лиса. — Все в память о ней? — но его новое предположение звучало совсем уж бессмысленно.       И ответа вновь не было. От этого у тэнгу в горле встал ком. Он забыл, как дышать, каждой клеточкой тела отвергая свою единственно верную мысль. Кайа сжал помятую ткань своих штанов, а взгляд Дилюка между тем стал мягче, пока лис не сдался, прикрыв глаза, ставшие предательски влажными. Сквозь его дрожащие ресницы ворон видел слезы, и не знал, что ему на это сказать. Не знал, стоило ли вообще говорить. Это казалось так чуждо ему, так холодно и болезненно, будто его окатили ледяной водой или скинули в прорубь, не давая всплыть.       Шаг вперед. Неуверенный, шаткий. Ворон нервно сглотнул, опустив взгляд. Словно юный птенец он весь дрожал, а в голове кипели, кричали непристойные и глупые мысли. Он чувствовал себя полным идиотом, не увидевшим очевидного.       Ёкаи влюбляются лишь однажды.       И этот чертов лис сейчас стоял перед ним в слезах, бессильный перед этим нерушимым правилом, уже отдавший свое сердце вору, чуть не сломавшему его жизнь. Тому, кто разобьет его вмиг и выбросит. Сбежит в любой момент и даже не обернется.       Такой была его судьба?       Тэнгу поднял взгляд на лиса, не сумев стерпеть собственное грубое любопытство. Девятихвостый стоял перед ним, обнажив свою душу, и от этого испытывал сильнейшую во всем мире боль, словно подставив грудь под острые осколки. Он ждал осуждения, очередной насмешки, отвращения.       Влюбился в своего пленника — как же это глупо. Потерял бдительность, стоило ему встретиться с льдистыми глазами ворона, впервые сумевшими задеть его сердце, отгороженное ото всех сотни лет назад. Каково это было — заплатить такую высокую цену за свою слабость? Лис сдавленно выдохнул, а по его щекам скатывались жгучие, прозрачные слезинки. Такие мелкие, что разглядеть их было почти невозможно, но даже их было достаточно, чтобы лишить дара речи нахального ворона.       Кайа по-прежнему молчал. Судорожно думал, но каждый раз осекался на полуслове. Вены на его висках напряженно надулись, губы побледнели. Он хмурился, рвано дышал, забывая о том, что ему сейчас нужен кислород. Тэнгу чувствовал себя обнаженным, словно этот чертов лис смотрел прямо в его душу, взывая к состраданию. Как раненый щенок, ему не хватало только жалобно заскулить и поджать оставшиеся хвосты.       Шаг вперед дался ворону с трудом. Он едва отдавал себе отчет в том, что делает. Не желал и не пытался разобраться в той суматохе, что сейчас бурей бушевала внутри него. Сердце пропускало удар, вторя сбивчивому дыханию. Руки стали предательски влажными, как у влюбленного мальчишки. Ему было столь же обидно, сколь больно лису. Мысль о мести не давала покоя, зрела с первого дня, а что теперь? Тэнгу не мог найти в себе силы ее осуществить. Все оказалось до абсурда просто, что в это не хотелось верить.       Эта усталая, мягкая улыбка на губах Дилюка: она терзала, не давала покоя. Почему он радуется?!       Сам того не желая, Кайа сорвался на тихий смешок. Он нервно прикрыл лицо руками, наконец, отвернувшись от лиса, а сам не заметил, как во рту появился привкус горечи и металла от прокушенной щеки.       — Так это правда? — от слащавости собственного голоса Кайе было противно, но он уже не собирался отступать.       Сделав глубокий вдох, тэнгу обернулся, окинув взглядом лиса перед ним. Опасливо, нехотя он его оценивал, искал, с какой же стороны подобраться, уже точно зная, на что надавит в следующем шаге.       — Я задавался этим вопросом с того момента, как ты посетил меня в подвале. «Почему взгляд лиса так на меня действует»? — неуверенный шажок вперед, в попытке качнуть бедром. — Почему мне становится так тоскливо в одиночестве?       Дилюк совсем не сразу понял, о чем именно говорит тэнгу. Он неуверенно, слегка прищурившись, смотрел все также в глаза ворона, продолжая искать в них ответы на вопросы, оставшиеся невысказанными, но встречался только с непроглядным холодом с редкими проблесками самого обычного смущения.       — Как такое возможно? — легкий, неоднозначный взмах рукой. Кайа выпрямился, гордо задрав голову.       Крылья за спиной ворона распушились и больше не были прижаты к спине. Прямая осанка, острые скулы, длинные, синие волосы, собранные в небрежную косу. Он умело не подавал вида своего страха. И это было так низко: он давно не чувствовал ничего к лису, а теперь потерялся в его взгляде, оставшись безоружным. Сбежать хотелось еще сильнее, чем прежде, ведь это не нормально!       В горле пересохло. Он тяжело дышал, мечтал кинуться к окну, поближе к прохладному воздуху, но ворон не мог сейчас так просто сдаться. Это был его шанс.       — И что… нам теперь делать? Ты ведь поэтому держал меня взаперти?       Кайе казалось, что даже Дилюк слышал бешеный стук его сердца, но он продолжал приближаться, а румянец на его щеках, выступившая испарина на лбу только сбивали лиса с толка. Он метался: это было видно по его глазам, хотел сбежать не меньше, чем сам тэнгу, но был почти что парализован. Что-то глубоко внутри истошно кричало: «не верь ему! Не ведись!», но от одного вида ворона что-то щемило в груди, а руки становились теплыми, дрожащими. Ёкай нерешительно шагнул назад, не в силах терпеть напор Кайи, но ворон наступал. Шаг за шагом, своим пристальным взглядом он уже вжимал Дилюка в стену, перекрывая им обоим кислород своим необъяснимым и до боли наглым поступком.       Ворон сам не понимал, как еще стоял на ногах, как осмелился на этот рискованный шаг. Он не должен был молчать, но язык словно присох к небу, Кайа не мог связать и двух слов, а кровь в висках шумно стучала.       Позор. Его ждет только позор за то, что он собирается сделать.       Но разве сейчас это имело смысл?       Дилюк терялся в его взгляде, его тяжелом дыхании, морозце, пробегавшем по коже от присутствия синекрылого тэнгу. Он с трудом проглотил вставший в горле ком, почувствовав, что отступать ему больше некуда. Глупый мальчишка — вот, кто он. Зазнавшийся лис, который растерялся перед нахальным вороном, будто невинная девица. Его застали врасплох, и от ужасной правды теперь ему не скрыться даже в своем кабинете.       Позволив Кайе прийти, он уже не мог ему противиться.       Глубокий вдох… Ворон делает последний шаг, непозволительно близко остановившись перед мужчиной. Мельком он почувствовал его теплое дыхание на своей шее, и, прикрыв глаза, наклонился вперед, не оставляя Дилюку ни малейшего шанса отвернуться. Будто впервые, он вжался в его губы, поморщившись от того, какими сухими они были. И как сильно обжигали. В этот момент в груди словно что-то лопнуло, и стало так невыносимо больно, что ворон сильно зажмурился. Он чувствовал влагу на щеках лиса и был готов поклясться, что тот и не мечтал о подобном жесте со стороны ворона, отчего тяжесть на сердце стала лишь еще более удушающей.       Только на миг он засомневался в своем решении, но уже не был готов отступить.       От пронзительной боли Дилюк резко сжал зубы, острыми клыками прокусив губу тэнгу. Кайа отстранился, и сильнее вонзил в спину лиса катану, которую секунду назад успел вытащить из ножен, лежавших прямо позади них.       В горле Дилюка застыл крик. Он стал хрипло хватать ртом воздух, вцепившись когтями в плечо ворона, но от боли он не видел ничего перед собой, а последняя, едва не успевшая высохнуть в уголке глаза слезинка, обожгла холодную щеку. Пол под ногами будто исчез, лис упал на колени, успев только ухватиться за кончик пера Кайи, но тот с силой отдернул его в сторону, все смотря на то, как терял сознание в его ногах ёкай. Тяжесть внутри вдруг превратилась в глыбу льда, а все звуки вокруг перестали существовать.       Вдох… И медленный выдох.       Дилюк тянулся в его сторону, наивно надеясь, что ворон одумается, но Кайа чувствовал одно лишь отвращение. Вытерев тыльной стороной руки кровь с губ, он почувствовал судорогу, сковавшую желудок. Все его нутро будто свернуло в узел, и все сжималось, сильнее и сильнее, а ноги сами уносили его прочь от этого места.       Быстрый прыжок. Мощный поток ветра.       Кайа распахнул крылья, впервые за невыносимо долгие дни вдохнув полной грудью этот сладкий, дурманящий запах леса и свежести осеннего вечера. Тэнгу не смел оборачиваться, он не видел перед собой ничего, а усиливающаяся буря несла его вперед, укрыв от постороннего взора. Ворон летел, и его тело наполнялось силой с каждой секундой вдалеке от окия, а ветер вокруг становился все холоднее, пока не стал морозом колоть его разгоряченные щеки, а затем и вовсе словно не начал рвать его кожу, царапать острыми осколками, будто посланными ему вслед.       Что-то тонкое натягивалось, готовое вот-вот порваться. Кайа противился, кричал, и его голос утопал глубоко в пурге, но один лишь взгляд…       Только краем глаза ворон увидел вдалеке свет и отблески последних лучей солнца на крыше окия, но, казалось, этого хватило, чтобы какая-то неведанная, тонкая, словно лезвие катаны магия пронзила его насквозь.       Но на теле вора не было новых ран.