Жемчужина

      Метель бушевала уже почти неделю, не щадя никого, кто в ней оказывался. Все дороги и даже маленькие тропки между домами замело так, что проезжие торговцы оказывались в снежной ловушке, вынужденные ютиться у костра с селянами, пока их лошади умирали на морозе, не выдерживая непрекращающейся бури. Огонь выпускал жалобные брызги горящего пепла и затухал, а угли, словно ценное сокровище, держали в домах поближе к детям и старикам.       Мужчины рубили дрова, но те были настолько промерзшими, что разжечь на них спасительный костер было просто невозможно.       Деревня медленно вымирала, и никто не мог этого остановить, с ужасом ожидая нового дня, слившегося воедино с ночью. За стеной снега не было видно даже солнца. Казалось, что его и вовсе нет, оно исчезло или растворилось в ледяной тьме. Дети уже не плакали. Ни у кого не было сил говорить, все было ясно по одному взгляду. Каждый нуждался только в одном: в тепле. Кусок не лез в горло, вся еда зачерствела, превратившись в глыбы льда, а от жажды пересохло изнеможденное болезнью горло, и снег вокруг лежал будто бы в насмешку: столько воды, но ее не выпить.       Зима стала настоящей белой смертью для этой деревни, и беда не обошла стороной даже окия.       Магии ёкаев хватило ненадолго. Кто-то мог призывать огонь, кто-то его поддерживал или становился огромным зверем, грея у себя под боком младших майко, но вскоре уже ни у кого не было сил даже на такие мелочи. Жемчужина, некогда гордо лежавшая на шелковой подушке посреди кабинета, на самом верхнем этаже окия, сейчас была почти неотличима от серого камня. Где-то совсем в глубине еще поблескивали отголоски жизненной энергии лиса, но они были готовы вот-вот погаснуть навсегда, забрав с собой своего хозяина.       Он не слышал ничего вокруг. Пока бедные девушки жались друг к другу, явив свои истинные облики в жалких попытках согреться, лис лежал в своем кабинете в беспамятстве, и только Иоши-сенсей оберегала всех в окия, пытаясь заботиться о больных и обессилевших. Тонкие стены не справлялись с ветрами, жалобно дрожа от сильных порывов, а кое-где и вовсе уже несколько раз рвались под мощным напором. Мех спасал ёкаев, но не настолько, чтобы они могли пережить эту зиму. Дети впадали в спячку, теряли сознание от холода и дрожи, от которой тело болело так, словно они сутки напролет таскали тяжелые ведра с водой.       Люди пытались помогать друг другу. Носили дрова, делились даже тлеющими углями. А кто мог — теплой едой. Казалось, появись перед ними самая настоящая оками или каппа*, никто бы и бровью не повел или, быть может, наоборот стал бы приносить еще больше вещей в дар, лишь бы какая-нибудь потусторонняя сила избавила деревню от этой смертоносной напасти.       Дилюк мог бы справиться с этим холодом. Его жаркое пламя растопило бы любой лед, но сейчас оно не смогло бы поджечь даже сухое сено. Лис не вставал с кровати, дышал так слабо, что старой тануки приходилось не по разу в день проверять его сердцебиение. Кровь из раны все шла, изредка останавливаясь под действием лечебных отваров лекаря, а затем с новой силой начинала течь, забирая из лиса все его силы. Он побледнел, став не многим темнее снега за окном, а пустые, погасшие глаза лишь с невыносимой тоской смотрели в замерзшее окно.       Он не различал в нем мелких снежинок, не видел ничего вокруг, но изредка, в те секунды, когда окия ненадолго засыпало, а пурга снаружи всего на миг отступала, одними губами он шептал имя: «Кайа». До его слуха не доносилось ничего, один только шум снега, но в эти минуты мнимого покоя Дилюку мерещился голос. Обиженный, некогда ядовитый, но сейчас абсолютно беспомощный, словно умоляющий о помощи. Лис больше всего желал разобрать в нем слова, понять, что же именно слышит, но его сил хватало только на поддержание собственной жизни.       Теперь он даже не мог смотреть в окно. Слезы стыли на глазах, ледяными бусинками скатываясь по впалым щекам. Он нехотя пьет отвары, совершенно не реагирует на холодный рис, который все старается ему дать Иоши-сенсей.       Разве еще был смысл цепляться за жизнь? Что он мог исправить? Кайа был прав: Дилюк не способен на серьезные решения. Лис совершал ошибку за ошибкой, наивно пытаясь все исправить. Он верил в каждый свой шаг, а его мир рушился, и с этим будто бы ничего нельзя было сделать. Много, непозволительно много ошибок он совершил, встретив этого мальчишку, и только по его вине жизни невинных майко и смертных людей сейчас в опасности, хотя всего этого можно было избежать, если бы…       Он убил его.       Убил еще в тот момент, как вцепился в крыло.       И раз за разом возвращаясь к этой мысли, Дилюк чувствовал, как начинала кровоточить рана, оставленная в его теле из чистейшей обиды глупого юнца, не способного справиться со своими эмоциями.       Магия лиса безжалостно слабела, будто кто-то ее впитывал и все никак не мог насытиться.       Ветер завывал голодным ревом, так что даже звенело в ушах. Стены тряслись, крыша жалобно скрипела, казалось, даже металл гнулся под мощным напором вихря. Дилюк с трудом разлепил глаза, не чувствуя конечностей от холода. Он лежал под тоненьким покрывалом, укутавшись в свое кимоно. Приподняв край ткани, лис ничуть не удивился, увидев кровь, почерневшую, будто отравленную. Поджав губы, он слегка приподнялся на локтях: вокруг никого не было. В воздухе стоял трескучий мороз, он застыл, как неощутимая глыба льда, сковав внутри отголоски жизни, которой теперь будто бы не существовало.       Он не чувствовал дыхания. Не чувствовал биения сердец. А его жемчужина обледенела, присыпанная снегом. Только сейчас Дилюк заметил, что окно его кабинета было распахнуто настежь.       Вокруг была только всепоглощающая, озлобленная пустота, и ни одна жизнь не могла в ней существовать. Холод нещадно выжигал ее, усыплял навечно, засыпая белым снегом. Здесь не существовало никого, кроме Дилюка и источника этой бури. Эпицентра, из которого лилась эта убийственная сила, вышедшая из-под контроля.       Каждый шаг был тяжелым. Онемевшие ноги не слушались, лис то и дело спотыкался, как маленький ребенок, не чувствующий опору. Голова кружилась так сильно, что идти он мог только придерживаясь за что-либо попадающееся под руку, и вот перед ним лежал осколок его сломленной души. От него еще исходило тепло, неосязаемое, ощутимое будто на кончиках пальцев и успевшее стать для лиса чужим. Исхудавшей рукой он потянулся к ней, взяв осторожно, будто бы любое неверное движение могло причинить ему сильнейшую боль.       Но он не мог и не хотел отступать.       Не долго думая, Дилюк сделал глубокий вдох и проглотил свою бусинку, отчего по его телу разлились остатки силы, тут же остановившие кровь в ране. Покрывшись тонкой корочкой, она больше не мешала идти и не угрожала смертью в любую секунду. Но воссоединение с жемчужиной повлекло другую беду: ледяной ветер стал прорваться сквозь окна, рвать картонные перегородки и стены, пробираться под крышу, и ничто уже не могло его остановить.       Лис подошел к окну, прикрывая лицо ладонью. Это не спасало от колючего мороза, но хотя бы снег не так сильно слепил глаза. Дилюк посмотрел вниз, а затем вдаль, прищурившись, будто так он мог разглядеть хоть что-то. Он не видел леса, не видел абсолютно ничего, но зато чувствовал могущественную силу, рассвирепевшую совсем рядом.       Вышедшую из-под контроля по его вине.       Ёкай спрыгнул вниз, в воздухе приняв облик животного, такой родной и подходящий для метели. Мех грел куда больше шелковой ткани, но и он скоро промокнет, превратившись в тонкий слой льда и снега. Ветер свистел в ушах, и сквозь шум лис силился услышать хоть что-то живое, какую-нибудь подсказку, куда ему идти. Лапы проваливались в снег, приходилось прыгать, отчего рана норовила вот-вот открыться, принося Дилюку невыносимую, но привычную боль.       Даже в лесу жизнь погасла. Ни писка, ни вздоха, ни единого биения сердца. Только деревья жалобно, словно предсмертно скрипели и трещали под нещадным напором жгучего ветра. Тонкие стволы с хрустом ломались, разлетаясь у основания в щепки, ветки поднимались в серое небо, слившись с вихрем, так и норовя пронзить глаз или тонкое ухо своим сухим и обледеневшим кончиком.       И только одно Дилюк чувствовал отчетливо: чужая энергия наполняла его злостью и горечью, сдавившей глотку судорогой. Он с трудом дышал, а с каждым шагом ему становилось хуже. Душно, холодно, страшно. Чужое яростное рвение гнало его, безошибочно указывая направление, ведь сама пурга и была живой.       Кайа, сам того не ведая, отдал ей свою душу и все те эмоции, что копились в нем ядом, который сейчас сметал на своем пути все до мельчайшей крупицы.       Его никто не учил контролировать силу.       Дилюк это понял сразу, а рассказ тэнгу про его детство лишь укрепил сложившееся впечатление и подтвердил худшие догадки. Этот энергетический взрыв копился в нем долгие годы: научившись подавлять боль, он подавлял самого себя, боясь собственной магии, а его заточение в окия стало последней каплей.       От холода уши пришлось прижать. Лис уже не мог сопротивляться ветру, а потому покорился ему, пригнувшись к земле. Поток вышибал из-под него снег, пронзал глаза, так что слезы стыли на щеках от боли, и тогда Дилюк призвал свою силу. Из-под замерзших лап просочились язычки пламени, от которых на мгновение пурга будто ослабла, почувствовав чужую мощь, а затем напала с остервенением и яростью, но лис шел, рыча от усилия, которое вкладывал в каждый шаг, пока впереди не увидел чужой, готовый вот-вот погаснуть огонек жизни. Синий, с черно-белыми переливами, неугомонный, но забитый, подавленный своим же хозяином.       Сквозь бурю было видно лишь один дрожащий комок — все, что осталось от тэнгу, попавшего в ловушку своего разума. Он закрылся от вихря крыльями, но мерзлый снег не переставал его хлестать по бледным от холода рукам. Сквозь белую пургу его практически не различить: тонкой коркой льда покрылись его волосы, синее оперение и одежда, больше не согревавшая его.       Кайа хотел улететь.       Он пытался и много раз, рвался высоко в небо, к самым звездам, пока ветер не затягивал его обратно, ураганом опоясывая ослабленного ворона, будто тот был глазом бури, а грудь все рвало на куски, скребло изнутри осколками льда, так что крик вырывался из плотно сжатых уст и терялся в ужасном свисте разбушевавшегося ветра.       Его крылья обледенели, и он никак не мог их растопить, чувствуя боль в каждом пере, от основания до самого кончика. Кожа горела от холода, ныли руки, ступни, ворон обессилел настолько, что не мог уже даже дрожать от холода. Ветер общипал его крылья, будто с силой тянул обратно, как яростный зверь, не желающий отпускать добычу. Тэнгу не контролировал свое тело, больше не мог взлететь и даже ходить. Что-то в глубине кричало: «Убирайся прочь! Из-за тебя все погибнут!», но от этой мысли пурга вокруг лишь усиливалась, а снег стоял одной белой стеной перед глазами, превратившись в маленькую клетку, из которой не было выхода.       И каждая эмоция, еще теплившаяся внутри, неминуемо угасала, оставляя за собой пустоту. Болезненную, изнуряющую пустоту, которая была хуже постоянного одиночества. Он не чувствовал одновременно ничего и все разом. Всю боль, всю ненависть и обиду, все, что уничтожало его изнутри, оставляя за собой только морозную тьму.       Холод. Он был повсюду, от него не скрыться.       Одиночество. Так глубоко в сердце засела эта боль, словно ледяная заноза. Она пронзила его, но не насквозь, рождая этот жуткий буран изнутри.       Слезы замерзали на щеках. Въедались в кожу, не желая ледяными каплями скатываться вниз. Ничто в этой клетке не отпускало его. Каждая снежинка больно колола, била по открытой, побледневшей коже, так и норовила пронзить глаза. Кайа дышал снегом, чувствовал, как скребет его горло и легкие лед, стремительно проносящийся до груди и словно застывая там, так что биения сердце уже почти не было слышно.       «Эта сила тебя погубит!» — слова наставника били по ушам, словно плеть, и новые слезы собирались в уголках глаз от осознания того, как тэнгу в его деревне были правы: Кайа — монстр.       Монстр, в которого влюбилось такое же чудовище, и этой судьбе невозможно противиться. Все, что делал ворон на протяжении долгих дней заключения — это отрицал очевидное, загоняя свой страх все глубже и глубже, будто от этого он мог исчезнуть.       Он действительно боялся Дилюка.       И это лишь осложняло жизнь им обоим.       Лис, влюбившийся в свою же погибель. И тэнгу, который не смог ускользнуть от судьбы, в глубине души поддавшись ей еще в тот момент, когда встретился с огненным взглядом древнего ёкая.       Ему бы не было так удушающе больно, если бы он не почувствовал это разжигающее жизнь тепло в своем сердце, которое питало его каждый день, заставляя бороться.       Как иронично. Любовь разожгла в нем ненависть.       В беспомощной попытке согреться, Кайа приобнял себя за плечи, и больше не смог встать на ноги, чувствуя, как ледяная клетка сдавила его легкие.       Скоро… Совсем скоро боль уйдет… Он уже не чувствовал ее, ни на что не надеялся, его мысли были пусты, белоснежны, словно снег, и никакая судьба уже не могла им управлять…       — Ха-а-а… — протяжно выдохнул Кайа, начав жадно, с хрипами глотать морозный воздух, ощутив, как горячее пламя обожгло его сердце изнутри.       За секунды слезы на щеках растаяли, а боль, рвавшая изнутри грудную клетку, вылилась наружу с горестными всхлипами и бессвязным бормотанием ожившего ворона. Что-то жаркое, пушистое проскользнуло под руку, и уткнулось прямо туда, где начинало заново биться сердце. Соленые капли падали на исхудавшую рыжую мордочку, а дрожащие руки ворона прижали к себе слабеющее тело лиса, будто в попытке слиться с ним в одно целое, лишь бы растопить в груди все ледяные занозы, изодравшие в клочья душу Кайи.       А ветер, между тем, уже не ревел высоко в небе. Медленно, он оседал на землю, словно прирученный зверь, пока не исчез среди пожелтевшей травы, выглянувшей сквозь растопленные лужи снега под тесно сплетенными телами ворона и лиса.

***

      Что-то сухое и колючее пробивалось сквозь шерсть и щекотало бок лиса.       Дилюк медленно приоткрыл один глаз, с сомнением оглянувшись. Сквозь пелену он увидел серые, покрытые мхом стены и яркий свет, лившийся откуда-то со стороны. Здесь было тепло, даже очень. Кажется, совсем близко потрескивал костер, в воздухе пахло легким морозцем, дымом и еловыми ветками.       Лис хотел было привстать на передних лапах, но поясницу тут же закололо знакомой болью, и он рухнул обратно на подстилку, подняв в воздух темно-синий, с белыми прожилками пух, защекотавший мягкими перышками нос. Непонимание закралось в затуманенный разум Дилюка, он мелко дышал, пытаясь прислушаться к окружению, но больше не слышал завывания ветра, а вместо него, кажется, очень далеко и нерешительно щебетала птичка. Сердце ёкая билось медленно, свинец наполнил его тело, а остатков магии не хватало на то, чтобы принять форму человека.       Он застрял. Надолго ли?       Что будет с окия, пока он болтается здесь, в компании неизвестного спасителя, или…       Где Кайа?       С новой попыткой осмотреться лис слишком резко повернул голову, отчего тут же получил спазм тошноты и темноту в глазах.       Хотелось жалобно выть, позабыв о том, кем лис являлся на самом деле. Сейчас он ничем не отличался от вшивой, раненой псины, и даже не мог встать на лапы, беспомощно чувствуя, как ноет на спине открывшаяся рана. Разум медленно ускользал от Дилюка, пусть тот и силился его удержать, меньше всего желая вновь потерять сознание. Головокружение усиливалось даже с закрытыми глазами, звуки становились приглушенными, он уже не мог различить треск костра из общей, шумной массы.       В ушах слабо зазвенело. Дилюк поморщился, оскалив клыки, и подогнул лапы, словно пытаясь спрятаться от мерзкого звука. Сухим носом он утыкался в еловые иголки и солому, зарывался мордочкой под пух, но никак не мог заглушить свою боль, которая теперь стала невыносимой. Еще никогда он не был опустошенным: вся его магия потребовалась на то, чтобы остановить пургу. И то, что он сейчас жив — просто чудо!       Но надолго ли?       Сквозь пелену, словно находясь под толщью воды, лис услышал крылья. Кто-то подлетел к пещере, и почти беззвучно подошел к подстилке, на которой сейчас лежал Дилюк. Ёкай хотел бы сейчас видеть лицо Кайи, но не мог, он лишь чувствовал запах свежих еловых веток и чужое тепло, отчего на душе стало так спокойно, будто бы никакой раны сейчас и вовсе не было. Расслабившись, лис протянул вперед лапы и, наконец, позволил забвению взять свое, напоследок лишь ощутив, как горячая рука мягко коснулась его шерсти на загривке, и вкус горьких ягод во рту.       Таких же, как те, что использовала Иоши-сенсей для лечебных отваров.

***

      Теперь тепло стало практически жаром. Дилюк еще не успел открыть глаза, как почувствовал осторожное поглаживание своего хвоста, все той же горячей ладонью, которая еще недавно потрепала его по макушке. Не торопясь резко вставать, лис пошевелил руками, обнаружив, что принял форму человека. Кожа на ладонях ныла от мелких царапинок, но это была мелочь в сравнении с тем, что он чувствовал несколько часов назад.       Сейчас была глубокая ночь. Костер разгорелся, иногда поднимаясь почти до самого потолка пещеры, а языки алого пламени отбрасывали завихренные тени и загадочные силуэты на стены. Ветер так и не появился, стихнув будто бы навсегда. Дилюк слегка повернул голову, с удивлением увидев, каким чистым было небо снаружи. Крохотные звезды мерцали россыпью кристаллов, и ни единого облачка не было видно. Молочный диск луны устало светил на искрящийся снег, ласкал израненные деревья мягким светом и украшал ясное небо своей величавостью.       Эта ночь была волшебной.       Дилюк тяжело выдохнул, ощутив, будто бы тяжкий груз, наконец, свалился с его плеч, и от этого ему стало так легко, что даже глубокая рана от меча больше его не тревожила. Сам того не заметив инстинктивно он начал вилять кончиком хвоста, болезненно улыбаясь, и от этого костер, словно почувствовав настроение лиса, резко вспыхнул с громким треском, напомнившим фейерверки.       Рука, все это время поглаживающая пушистый хвост, резко отдернулась, и лис повернулся в сторону Кайи, встретившись с его льдистым взглядом. Под глазами ворона пролегли темные синяки. Он выглядел еще более побитым и усталым, чем в окия, но почему-то на уголках его поджатых губ все же теплилась улыбка. Дилюк ее не видел, но прекрасно чувствовал, и ответил тэнгу тем же.       И так они молчали, не отводя взгляд, наивно считая, что понимают друг друга, хотя на самом деле каждый разговаривал в мыслях сам с собой. Мирился с теми чувствами, что зародились в сердце, боролись с обидами и смущением. Отвечали на вопросы, ответов на которые на самом деле не существовало. Эта тишина стала для них всем: спокойствием, домом, исцелением, любовью. Она была с ними едина, наполняла израненные умы долгожданной безмятежностью.       Дилюк улыбнулся, больше не желая скрывать того, что чувствует, и одними губами, едва слышно прошептал: «спасибо».       Щеки Кайи, совсем как у мальчика, зарделись. Он резко отвернулся, поджав ближе к себе колени, будто бы борясь со стыдом и смущением. Он чувствовал себя так странно: и жарко, и холодно, руки дрожали, в горле пересохло. Он бы скорее согласился с тем, что болен, и в каком-то смысле был прав.       Эта абсурдная ситуация действительно ему нравилась.       Они оба заплатили сполна за свои ошибки, и только вдвоем могли сосуществовать, не вредя миру смертных. Казалось, все в их знакомстве было предначертано и одновременно безумно.       Без слов Кайа протянул свое крыло, накрыв им Дилюка. Лис все еще был слаб, и его тело знобило, хоть он этого и не замечал.       — Тебе нужно поспать. Рана еще не затянулась, — вполголоса сказал тэнгу.       — Тебе тоже.       — Хочешь, чтобы я лег рядом? — с издевкой парировал Кайа, глянув на лиса с хитрым прищуром, обнаружив, что и тот смотрел на него с ухмылкой.       — Как пожелаешь, — хитро протянул Дилюк, и пламя в костре вновь вспыхнуло.       — Тогда ночь будет холодной, — с легким смешком в голосе, даже слегка расстроенно ответил тэнгу.       — Только пока я не набрался сил.       Но эта ночь будет обжигающе жаркой, такой, что растопит остатки льда в сердцах обоих.