Жемчужина

      Эта зима была по истине волшебной для деревни. Праздничные фонари, гирлянды, старательно вырезанные девушками и их матерями, запах жженого сахара и сушеных фруктов — все это притягивало взор и тело, хотелось бегать по улочкам с мальчишками, играть в снежки и пытаться украсть с лавки кусочек сладкой хурмы или вишни. Смех раздавался повсюду, а старики завороженно шептались, не смея даже представить, насколько на этот раз будет прекрасна новая, юная гейша.       Каждый в деревне ждал этого дня, и когда он был готов вот-вот свершиться, люди устроили праздник куда ярче, чем любой другой.       У ворот окия то и дело оставляли подарки. Кто-то мог позволить себе дорогие, кто-то попроще. Здесь были и резные деревянные игрушки, и благовония, даже перламутровая пудра и отрез прекрасного, тонкого, словно крыло бабочки шелка. Детишки, пытаясь вторить взрослым, оставляли свои сладости и весело подпрыгивали, пытаясь заглянуть за ворота окия. Они подсаживали друг друга на плечи, дрались, пока кто-то один не восклицал, увидев совсем крохотный кусочек волшебной красоты, ожившей в этом скромном мирке ёкаев. И никто не был в силах описать то, что видел, но каждый понимал: это что-то внеземное, восхитительное. То, для чего еще не существует подходящего слова.       Взрослые снисходительно посмеивались над ними и изредка отгоняли, когда дети совсем уж начинали наглеть, так и норовя перелезть через ограду.       Все ждали, кто как мог: и смиренно, и с нетерпением, весело напевая или замешивая тесто для рисовых пирожков. Из таверны раздавалась музыка, пожилые женщины подпевали, вспоминая свою молодость и первых гейш, которых они видели в этом окия. У многих по щекам скатывались слезы, будто они готовились отдать своих внучек во взрослую, опасную, но такую манящую жизнь.       А внутри окия жизнь кипела! Юные майко наперебой рвались в покои будущей гейши, с неподдельным интересом разглядывая ее украшения и кимоно для церемонии, подаренные самыми богатыми ёкаями в столице. Здесь были фамильные реликвии, пропитанные древней магией и просто безделушки, подчеркивающие утонченные черты уже почти взрослой девушки.       Томоэ, казалось, вся дрожала от волнения, бросая испуганные взгляды в окно, на шумящую толпу людей. Три ее хвоста нервно подрагивали, обвивая все, что им попадалось, словно лианы. Она боялась смотреть на свое отражение в зеркале, словно могла увидеть там чье-то чужое лицо. Даже нагадзюбан в этот день был на ней расшит белыми розами, словно кружевной. Вокруг все хлопотала наставница-оками, успевшая еще рано утром нанести на себя макияж и надеть все украшения, даже тяжелые, инкрустированные рубинами заколки для волос, и ее прическа будто бы ни на миллиметр не изменилась, держась все также идеально, как в тот момент, когда она была уложена.       — Милая, еще целый день впереди. Церемония только вечером, а тебя нужно тщательно подготовить.       — Знаю, Мизуки-сан, но мне так неспокойно на сердце. Оно как будто сейчас выскочит из груди, — девушка положила руки туда, где оно сейчас суматошно билось, и с мольбой взглянула на наставницу, ища в ее глазах совета.       — Так всегда бывает. Радуйся, что твой покровитель не случайный мужчина с большим кошельком, а будущий муж и возлюбленный.       — А если он меня разлюбит? — совершенно невинно и с настоящим беспокойством спросила Томоэ.       — Ты думаешь разлюбить гейшу так просто? — оками хитро ухмыльнулась. — Он будет вечно любить один только твой взгляд. Вас свела судьба, в этом нам, ёкаям повезло больше, чем людям. А теперь пора наносить макияж.       Мизуки-сан придвинулась ближе к своей ученице, с мягкой, но сдержанной улыбкой смотря ей в глаза. Не будь она сама почитаемой гейшей и одной из самых лучших в окия наставниц, даже пустила бы сейчас слезу от того, какой красивой была девушка. Кошечка с круглыми, милыми глазками, пухлыми губками и небольшим, слегка вздернутым носиком. Такое личико было даже жалко скрывать под макияжем — он придаст ей лишней строгости, но таковы были правила. Наставница наносила краску легкими мазками, одной рукой приободрительно поглаживая запястье нэкоматы, отчего та постепенно успокаивалась, и на ее губах наконец расцвела улыбка.       — А каково это? — почти шепотом, будто стыдясь, спросила Томоэ, пока наставница брала новую кисть для ярко-алой помады.       — Каково что? — строго уточнила женщина.       — Ну… быть с мужчиной… — румянец на лице нэкоматы, казалось, было видно даже сквозь белила на коже.       — Ты скоро сама узнаешь. Бояться нечего. А теперь не болтай и закончи сама макияж, я пока приготовлю все для прически.       — Дилюк-сама придет? Он обещал быть на моей церемонии, — тут же сменила тему нэкомата.       — Дорогая, он…       — Если я обещал, значит сдержу слово, — послышалось за дверью. — Я могу войти?       — Не… — только и успела сказать Мизуки-сан, из соображений приличия, ведь девушка была в одном только нижнем кимоно, но нэкомата тут же ее перебила, за мгновение забыв обо всем, чему ее долгие годы учила наставница.       — Конечно!       Томоэ вскочила с пола, на пороге своей комнаты бросившись в объятия Дилюка, чем сильно его рассмешила. Мужчина трепетно, с нежной любовью прижал ее к себе, потрепав по макушке, пока волосы на ней еще не были собраны в произведение искусства и невесомо чмокнул в лоб, постаравшись не нарушить макияж на милом личике.       — Я так рада, что вы пришли… — прошептала девушка, начав тихо-тихо мурчать, как всегда делала это в детстве, засыпая в объятиях лиса.       — Как я мог не прийти к тебе, милая? Посмотри на себя! — Дилюк отошел на шаг от девушки, обведя ее руками. — Такая взрослая, а еще недавно каждую ночь приходила ко мне, потому что боялась темноты.       — Не правда! — смутилась Томоэ, и тут ее одернула наставница.       — Быстро ко мне, ты еще должна успеть прорепетировать.       — Да, Мизуки-сан, простите меня.       Нэкомата тут же погрустнела, но от ободряющей улыбки Дилюка вновь засмущалась и с большим энтузиазмом поспешила к наставнице.       Лис наблюдал за девушкой, словно на самом деле не мог представить, как такая кроха могла вырасти в прекрасную девушку, которая уже сегодня выходит замуж сразу после церемонии. Легкое чувство отцовской ревности кольнуло его, он усмехнулся и, закрыв за собой комнату, прошел к окну, стараясь не смущать своим взглядом Томоэ. Та и без этого была взвинчена до предела и прямо-таки горела от нетерпения.       Крупные хлопья снега за окном медленно оседали на сугробы, напоминая мягкий лебяжий пух. Солнце медленно шло к закату, окрашивая небо в оранжево-сиреневые оттенки, совсем как роспись на кимоно будущей гейши.       Шелк переливался в лучах, а золотые узоры блестели, словно расшитые драгоценными камнями. Даже роскошный, алый наряд Дилюка мерк на фоне платья, купленного специально для церемонии. Рукава и подол были украшены волнами и тончайшей сеточкой расписи, напоминавшей полосы облаков, а на спине, распахнув крылья, летел аист, поднимая за собой в воздух вихрь.       Мастер, создавший эту роспись, жил своим делом, и был одним из лучших в своем ремесле. Возможно, даже самым лучшим, и такое сокровище носили на себе только гейши этого окия.       Дилюк перевел взгляд на махровые макушки деревьев в лесу, раскинувшемся совсем близко к деревне. Теплая, совершенно другая улыбка тронула уголки его губ. Он тяжело выдохнул, словно сам томился в ожидании и прикрыл глаза, вспоминая родную ухмылку.       — А Такуми-кун уже пришел? Он среди гостей? — вновь заговорила Томоэ.       — Не знаю, милая.       — Он же придет? А если что-то случилось?       — Придет, тебе не стоит о нем волноваться. Я говорил с ним незадолго до сегодняшнего дня… — заговорщецким тоном ответил лис.       — Дилюк-сама!       — Я лишь хотел убедиться, что он будет порядочным и любящим мужем. А еще доходчиво ему объяснил, что ты — его единственное и самое драгоценное сокровище.       — О, нет! — театрально и возмущенно вздохнула нэкомата. — Вы наверняка до смерти его напугали!       — Только слегка, — лис хитро улыбнулся, обнажив на мгновение свои острые клыки, и в этот момент в его зрачках даже заплясали языки пламени. — Он придет, будь уверена.       «Мой лис…»       Дилюк резко обернулся в сторону окна, и сердце заскребло от тоски.       Его ждали.       Ёкай вздохнул, уже представляя, как расстроится Томоэ, не увидев его среди приглашенных гостей, но ее жизнь в окия подходила к концу, а дальше — совершенно новый мир. Дилюк больше не должен был всюду следовать за ней, это ее путь, а значит, она справится сама.       Лис в последний раз с трепетом посмотрел на девушку, и, поклонившись ей в отражении зеркала, тихо вышел из покоев.       В этот торжественный день даже пол не скрипел, не смея встревать в подготовку. Дилюк коснулся кончиками пальцев стен, поглубже вдохнул пряный аромат парфюма и косметики. Все здесь было таким родным для него, но отныне и чужим одновременно. Сердце тянуло глубоко в лес, на волю, следом за северным ветром. И поэтому лис мог только отдать окия самое ценное, что у него теперь осталось — свою древнюю магию. За его спиной раскрылось восемь алых, лоснящихся хвостов, а на голове тянулись пушистыми кончиками к потолку острые уши. Вертикальный, звериный зрачок сузился до тоненькой ниточки, а с изящных пальцев сорвались дымки оранжевых, золотых, белых и алых иллюзий. Они проскальзывали сквозь стены, обвивали лампы и оседали на потолке витиеватыми узорами, превращаясь в призрачные украшения. Мотыльки иллюзий порхали в воздухе, а сияющие лилии раскрывались ароматными кустами в вазах и на веточках бонсая. Следом за каждым шагом лиса расходились вихри огненной магии, зависавшей в воздухе полыхающими фонариками, которые совсем не обжигали. Маленькие девочки, сидевшие в своих комнатах, выбежали в коридор, почувствовав магию, и стали резвиться вокруг, прячась друг от друга за хвостами Дилюка, ловя бабочек и пытаясь сорвать неосязаемые цветы, пока их наставницы безуспешно гонялись за ними, боясь не успеть всех нарядить до заката. А ведь он уже постепенно приближался…

***

      Гости перешептывались друг с другом, пока их голоса не становились громче, веселее от выпитого сакэ. Иллюзии лиса все еще украшали окия изнутри, а магия прибывших на церемонию ёкаев подпитывала их. Вот среди огненных бабочек и ярких светлячков плескались в воздухе рыбки, а над головами гостей подрагивала рябь серебристой воды. Отовсюду доносился приглушенный звон монет и драгоценностей, раздавался смех, птичье пение, щебетание и даже похрюкивание. Толпа пестрела от роскошных костюмов, невозможных причесок, причудливых лиц и масок. Лисы не стеснялись своих хвостов, водные ёкаи специально подчеркивали украшениями чешую, а их длинные волосы, как горные ручьи струились до самого пола. И только люди здесь казались совсем обычными, будто чужими. Счастливчиками, которые забудут этот вечер навсегда, и никто в жизни не узнает от них, что же на самом деле происходило внутри.       Они смотрели прямо на ёкаев, но не замечали их истинных лиц. Разглядывали иллюзии, видя настоящую магию прямо у себя под носом, но не могли в это поверить.       Все гости находились в предвкушении вечера, точно зная, что выступление юной гейши поразит их до глубины сердца.       — Представляете, народ все рассказывает сказки, мол здесь обитают ёкаи! — мужчина в черно-белом, строгом кимоно обратился к высокой женщине, стоявшей к нему спиной. — Ну и вздор же! Они просто не видели красивых девушек, вот и принимают всех за волшебных существ.       — Полностью с вами согласна! — женщина обернулась, прищурив от смеха все шесть глаз, и, как подобает леди, прикрыв тоненькой ладошкой с острыми иглами-ногтями маленький ротик. — Истинной красоты не видит никто.       — А я о чем! — с жаром поддержал мужчина, видя в своей собеседнице самую обычную статную даму. Казалось, продлись их диалог еще чуть дольше, он бы по уши влюбился в нее.       И пока зал гудел от разговоров, Томоэ украдкой выглядывала между створок седзи, пытаясь разглядеть среди гостей хоть кого-то знакомого, но, увы, все ее подруги сейчас были в своих комнатах, а Дилюк-сама не появился даже в облике госпожи ока-сан. Девушка нервно обмахивала себя веером, страшась того, как неумолимо быстро бежит время, и уже вот-вот она выйдет на сцену перед незнакомцами.       Руки тряслись от волнения, так что Томоэ с трудом держала веер. Ее мутило, перед глазами плыло, и даже летающие вокруг бабочки не успокаивали ее, а только расстраивали, ведь рядом не было того, кто их создал.       — Где Дилюк-сама? — сипло спросила девушка.       — Не знаю, дорогая, — устало вздохнула Мизуки-сан. — Я не видела его с того момента, как он ушел из твоих покоев.       Томоэ грустно понурила взгляд, едва не шмыгая носом, словно маленький ребенок. Она так рьяно ждала этого вечера, но сейчас была просто в ужасе от мысли, что рядом не будет лиса. Того, кто заменил ей отца и оберегал, с кем ей было ничто не страшно.       Девушка взяла за руку наставницу, пронзительно посмотрев ей в глаза. От жалобного взгляда ученицы Мизуки тут же смягчилась, не зная, как еще можно было поддержать Томоэ, когда все ее слова и так были пропущены мимо ушей. Нэкомата словно не слышала ее, а видела только полный незнакомцев зал и тряслась от страха, будто и вовсе не училась все эти годы искусству и смирению.       — Ну же, Томоэ, ты справишься, я готовила тебя к этому дню всю жизнь.       — Я знаю, но без Дилюка-самы мне не по себе… почему он не пришел?       — Он ведь не наставник и не отец тебе, милая, наверняка его отвлекло что-то важное.       Девушка вновь опустила взгляд, ослабив хватку. Наставница аккуратно приподняла за подбородок ее личико и стерла не успевшие скатиться по щекам капельки слез белым платочком. Ей было тяжело смотреть на то, как ее ученица переживала тяжелый разрыв с родным домом и единственными близкими, и особенно потому, что раньше их господин всегда провожал юных гейш на этом трудном пути. Он сопровождал их от сцены до самого алтаря и всегда был рядом, но именно сегодня, в этот вечер, лис исчез, даже не попрощавшись, не сказав Томоэ ни слова.       — Сияй, Томоэ, ты прекрасна и будешь такой всегда. С Дилюком-самой или без, это не важно. В зале ведь есть твой жених, ты его увидишь, когда начнешь танцевать.       Впервые за весь вечер нэкомата улыбнулась, пусть и совсем слабо, одними уголками губ. Она оживилась, вновь принявшись заглядывать в зал, а ее хвосты весело раскачивались из стороны в сторону, так что и сама оками не удержалась, начав повиливать самым кончиком.       И вот зазвучала музыка. Уже бывшая майко напоследок обернулась в сторону своей наставницы и, получив одобрительный кивок, она кивнула в ответ, сделав глубокий вдох, а затем плавно выплыла на сцену, мысленно повторяя каждый шаг своего сложного и прекрасного танца. Наставница еще долго смотрела ей в след, и ее сердце волнительно сжималось каждый раз, когда нэкомате предстояло выполнить сложный элемент, а после Мизуки прямо светилась от счастья и гордости за девушку, когда та идеально, ровно в ритм выполняла каждое движение. Зрители замерли в немом восторге, и только восхищенные придыхания изредка раздавались из разных концов зала.       «Эмоциональная, но талантливая», — с улыбкой подумала оками, осторожно задвинув за собой створки седзи, уверенная в том, что теперь Томоэ справится с церемонией одна, ведь она выступала не для всех зрителей в том зале, а для одного-единственного, сидевшего в первом ряду и завороженно наблюдавшего за каждым ее взмахом веера.       Наставница городо выпрямилась и задумчиво нахмурилась, поспешив в кабинет Дилюка, ничуть не сомневаясь, что он будет там, ведь его магия сейчас была как никогда живой и наполненной силой. Каблуки оками звонко стучали по полу, она спешно поднималась по лестницам, возмущенная такой халатностью по отношению к собственным ученицам, так что маленькие майко, с интересом высовывавшиеся из своих комнат, тут же юркали обратно, опасаясь, что Мизуки шла к ним, чтобы отругать за какую-то шалость, обнаруженную посреди церемонии.       Торопясь, на лестнице оками чуть не споткнулась об подол своего кимоно, а когда поднялась, то не нашла и слова от возмущения: кабинет был пуст. Дилюк просто испарился!       Бумаги, кисти для письма, документы — все лежало на столе в беспорядке, словно их хозяин спешно покинул это место, оставив все, как есть. Доспехи одиноко пылились в темном углу, а катана не вынималась из ножен долгие годы. Аккуратно застеленная постель, заварник и чашка чая на подносе. В воздухе будто бы еще витал терпкий аромат благовоний, которые использовал лис, но и тот почти выветрился.       Но одно было неизменно.       Жемчужина покоилась на шелковой, небесно-голубой подушке, переливаясь всеми оттенками огня, словно внутри нее полыхал пожар. От одного ее вида Мизуки стало тепло на душе, даже жарко. Она остановилась на пороге, разглядывая самую главную драгоценность во всем окия, а в голове у нее одна за другой проносились воспоминания о том дне, когда все узнали истинную ценность лисьей бусинки. Она покинула эту комнату лишь раз, и с того дня гейши больше не знали горя.       Мизуки грустно улыбнулась, помня, скольких они успели потерять в ту безжалостную зиму, и пусть в ее сердце всегда будет жить ненависть к тому, чья сила ее создала, оками останется навеки верна и благодарна Дилюку, сдержавшему свое слово, рискнув собственной жизнью.       Женщина подошла ближе к столу, не переставая смотреть на жемчужину, все думая о том, насколько мелочным было сравнение лисьей бусинки с перламутром, ведь на самом деле она горела ярче любого драгоценного камня. В ней хранилось сердце лиса, его чистая, горящая душа.       Но теперь — лишь половина.       Внутри бусинки сверкнул синий огонек. Медленно он сливался воедино с багровыми языками пламени, переплетаясь неугомонным вихрем.       Мизуки очнулась, как ото сна, ощущая, будто сейчас увидела что-то личное, совершенно не предназначенное для чужих глаз.       — Несносный мальчишка, — донеслось до слуха оками чье-то ворчание. — Сколько можно бегать в лес?       Мизуки обернулась, увидев, как у окна, перебирая сухие травы, сидела старая тануки. Она так увлеклась, что не заметила женщину рядом с собой. Оками осторожно подошла ближе, плавно опустившись рядом на подушку. Она проследила за взглядом Иоши в лес, а затем встретилась с влажными, прищуренными глазами лекаря, мягко ей улыбнувшись.       — О ком вы говорили? — Мизуки с самого начала понимала, куда ушел Дилюк, но ей не хотелось в это верить. Она не хотела в нем ошибаться.       — О вашем ненаглядном лисе. Десять лет прошло, а он все гоняется за этим мальчишкой, как верный пес, — тануки тяжело вздохнула, отложив в сторону небольшой букет цветов. — Но именно поэтому каждая зима теперь теплая, а лето солнечное, — Иоши отвернулась и с кряхтением встала на ноги, придерживаясь за поясницу. — Проклятые тэнгу…       Мизуки не хотелось улыбаться от услышанного, но все же эмоции взяли верх над ее давней обидой. Теплая, заразительная ухмылочка на самых уголках губ касалась всех, кто слышал про глупости, которые творила эта парочка ёкаев. И оками понимала, что никто не денется от своей судьбы, и однажды тоже встанет перед тяжелым выбором: свобода или обязательства.       Женщина подняла усталый взгляд на иссиня-розовое небо, слегка щурясь от ярких лучей заходящего солнца.       Она не забудет свою обиду, как, возможно, не забудет ее Томоэ после церемонии. Но у каждого на уме свои печали, и никому постороннему от них не станет хуже, даже если этого очень хочется. Пока одни выбирают счастье, глупо зарываться в дебри ненависти.       Взгляд плавно опустился на раскрашенный закатом снег, зацепившись за дорожку торопливых, лисьих следов на пушистых сугробах, и улыбка снова коснется поджатых губ Мизуки, видевшей перед собой только далекое прошлое, полное искренней любви и счастья, которое рано или поздно приходит к каждому существу…       А снег, между тем, посыпал изогнутые ветки деревьев, едва расчищенные тропинки и рыжий мех, мгновенно тая на горячем теле. Лис не торопился, он шел вперед, прикрыв глаза и наслаждаясь каждым мгновением в этом лесу. Ему нравилось чувствовать. как на его мокрый нос падали снежинки, как лапы начинали потихоньку гореть от холода, а лучи сонца словно поглаживали его мордочку, приятно согревая после холодного снега.       Высокие сугробы преграждали путь. Дилюк то и дело перепрыгивал кочки, петляя между колючими кустарниками и худенькими стволами деревьев, прислушиваясь к звенящей тишине вокруг. Между деревьями мелькали разные силуэты: где-то весело бегали зайцы, где-то птицы клевали снег, а от солнца так и слезились глаза. Столькими запахами полнился этот лес! Десяти лет хватило, чтобы он ожил. Олени носились, оглядываясь по сторонам, где-то в глубине выли волки, а в берлоге мирно спал медведь. Животных здесь было больше, чем людей. Даже мыши шуршали в снегу, раскапывая подмерзшие под снегом ягоды и шишки. Они тянулись сюда, охотно соседствовали с деревней, чувствуя, как слияние двух могущественных сил оберегали их. Охотники не встречали крупной дичи в лесу, а после лесовиков и случайных прохожих всегда оставалось еще много ароматных грибов и растений.       Пуховый снег не скрипел под лапами. Дилюк слегка проваливался, весело выпрыгивая из ямок в которые попадал, а сердце его радостно билось в груди, подгоняя вперед, навстречу закату далеко между деревьев.       Вдруг под лапой он почувствовал что-то гладкое, жесткое. Он остановился, пригнувшись к земле. Синее, длинное перо лежало у его ног, а от него исходил дурманящий хвойный запах. Лис поглубже его вдохнул, коснувшись мягкого кончика своим носом, как ветер внезапно смахнул с веток снег, белой шапкой свалившийся на спину лиса.       Дилюк отскочил в строну, отряхнув мех, а затем побежал вперед, услышав сквозь игривый ветер шелест крыльев, стараясь изо всех сил его нагнать. Сугробы то и дело мелкими взрывами поднимались в воздух, преграждая дорогу, а несколько синих перьев летело прямо перед глазами, будто бы дразня и без того томящегося в нетерпении лиса. А крылья хлопали то неподалеку, то исчезали, виляя пируэтами где-то высоко над головой Дилюка, пока тот не остановился, тяжело дыша. Широко расставив лапы он опустил морду вниз, подрыв носом прохладный, освежающий снег, а ветер колыхнул мокрую шерсть на затылке лиса, словно почесав за ушком, и устремился вверх, показывая ему направление.       Проследовав взглядом за снежным вихрем, Дилюк посмотрел на ветки дальних деревьев, разглядывая их в поисках знакомого силуэта, пока снег застилал ему глаза, начиная понемногу раздражать. Ёкай зажмурился, сделав глубокий вдох, как от него вперед пронеслась волна пламени, растопившая холодный ветер и слегка опалившая подмерзшие стволы деревьев. Лис ухмыльнулся тому, как послушно стихла природа вокруг, и когда вновь открыл глаза, перед ним, но по-прежнему вдалеке, на длинной ветке сидел синекрылый тэнгу, покачивая ногой в воздухе. Дилюк не видел его лица, но чувствовал, как трепетно бьется его сердце, сливаясь в один нежный ритм в груди обоих.