Принц нации

Текст во всплывающем уведомлении гласит: «Се Лянь прибыл в G.C.I.». Пока палец привычно тянется к новостному оповещению, Хуа Чэн грызет себя за жадное любопытство среднестатистического фаната, каким он, в теории, уже не должен быть. Но каким — частично — останется навсегда. Админ одного из самых крупных и качественных фан-сайтов — с которого Хуа Чэн годами сохранял аэропортные, концертные и повседневные фотографии для личной, сокровенной коллекции, чтобы рассматривать ту, даже когда пропадает интернет — выложил свежие, еще необработанные снимки, полученные всего несколько минут назад. На снимках — Се Лянь на пороге агентства. В пальто до пят, затемняющей глаза кепке и кашемировом шарфе, длинный конец которого небрежно перекинут через плечо. Элегантный. В меру уютный и в меру недоступный. Такой, чтобы одни подражали ему, вторые завистливо вздыхали, а третьи — наиболее пропащие — сочиняли о нем безнадежные романтические истории. Се Лянь уверенно улыбается. Одной рукой машет собравшейся толпе, нацелившей на него телеобъективы, а другой прижимает к себе телефон — экраном к ткани песочного цвета. Этому пальто катастрофически не достает карманов. Было время, когда Хуа Чэн мечтал купить самый крутой фотоаппарат, чтобы так же, как эти состоятельные ребята из фанатского сообщества, ловить своего Бога через видоискатель и жадно запечатлевать историю его дней. Но деньги и возможности — главный камень преткновения — быстро выветрили эти наивные планы из подростковой головы. Еще Хуа Чэн мечтал работать личным визажистом, водителем, охранником, поваром… Конечно же, мечтал попасть в клип. Или нарисовать такой фан-арт, чтобы его удостоили публикации на официальной страничке. Много о чем мечтал. Но в итоге каким-то чудом мечты привели его туда, где он никак не ожидал оказаться — прямиком в телефон, который Се Лянь с фотографии держит в ладони, прикрытой широким рукавом. EchoesOfWind: Сань Лан, знаешь, сегодня очень холодно. SanLang321: Гэгэ, ты замерз? Хуа Чэн снова открывает снимки и снова внимательно их разглядывает, предварительно придушив фанатскую зашоренную возбужденность. Это тяжело, но с каждым разом получается все лучше. Вот Се Лянь выглядывает из-под козырька со взрослым добрым пониманием. Вот — расслабленная улыбка. Движения широкие и основательные. По крайне мере, в статике. Никогда не догадаешься, что ему холодно. Что он устал или хочет спать. Не догадаешься, пока он не скажет сам или пока не выдаст себя в приватной обстановке — вздохом, взглядом, ссутуленными плечами. Ни за что не поверишь, что этот внешне устойчивый и безупречный человек — в пронзительном приступе выговориться — ночью напишет: «Я постоянно падаю… это повторится». Что бы это ни значило. SanLang321: А где этот хваленый Фэн Синь? Он разве не должен быть рядом и следить за тем, чтобы ты хорошо себя чувствовал? EchoesOfWind: Я в порядке, Сань Лан *улыбающийся эмодзи* Хотел напомнить, чтобы ты не забывал перчатки. У тебя ведь аллергия на холод. И рука не зажила. В порядке? Хуа Чэн сделает вид, что поверил. А Се Лянь, окончательно переводя фокус с себя, через несколько секунд добавляет: EchoesOfWind: Оденься потеплее, хорошо? Ты всегда так легко одет. Заболеть в такую погоду проще простого, а у тебя съемки… Хуа Чэн покорно принимает все к сведению. Завтра он не забудет перчатки. Вызваны ли эти советы тем, что Се Лянь тревожится, как бы его подопечный не слился в первые же дни? Если так, нет никаких оснований для подобных тревог. Раз уж Хуа Чэн взялся за работу, он выполнит ее в полном объеме — и без перчаток, и с ноющими ребрами, и после очередной бессонной ночи. От бесперерывного анализа чужих сообщений он вообще бодрее обычного. Но, наверное, дело все же не в тревоге… не в той тревоге, которую Хуа Чэн привык предполагать, руководствуясь собственной неуверенностью. Должно быть, опека младшего просто отвлекает Се Ляня от мыслей. Когда он делал перевязку, заказывал гору еды на репетицию… Он казался увлеченным. И кто такой Хуа Чэн, чтобы ему в этом не подыграть? SanLang321: У меня иммунитет ко всем болячкам, так что не переживай, гэгэ. Даже когда я хожу по улице с мокрой головой, со мной ничего не бывает. EchoesOfWind: Сань Лан, скажи, что шутишь… SanLang321: У меня крепкое здоровье. EchoesOfWind: Не сомневаюсь, но не стоит испытывать его на прочность *недовольный эмодзи* Хуа Чэна колет неловкость. Он перегнул? SanLang321: Не волнуйся, гэгэ, во время съемок точно не заболею! Я тут на контроле. И, по всей видимости, Се Лянь остается доволен, потому что на этом диалог заканчивается — ответ долго не приходит. Но потом: EchoesOfWind: Тебе это неприятно? Хуа Чэн хмурится в недоумении. SanLang321: Ты о чем, гэгэ? EchoesOfWind: Я имею в виду быть «на контроле»? Взгляд двигается в сторону сидящего рядом Инь Юя, который тщательно протирает панель приборов влажной салфеткой. Мирный, незаметный тип. Не особо располагающий, но «неприятным» его уж точно не назовешь. А это, в случае Хуа Чэна, можно сказать, комплимент. SanLang321: Просто непривычно. У меня вроде нормальный ассистент, но мы пока плохо знакомы. Он молчит, и я молчу *нервно смеющийся эмодзи* EchoesOfWind: Поговори с ним первым *хитрый эмодзи* SanLang321: Я говорю, когда нужно. А просто так не хочу с ним трепаться. EchoesOfWind: Хаха, Сань Лан! Почему же сразу трепаться? Это смол-ток, так люди и общаются. SanLang321: Ну, пусть какие-нибудь другие люди и общаются… Хуа Чэн не хочет перегнуть снова. Все и так шатко — утром после. Но и молчать не может, именно потому что они теперь живут в этом «после», со следами цифровых слов, которыми пытались сократить дистанцию. Нужно показать Се Ляню, что не зря пытались. SanLang321: Я предпочитаю разговаривать с теми, кто мне нравится. С другими — только по необходимости. Се Лянь не заставляет ждать ответа. EchoesOfWind: Возможно, через несколько лет твоя позиция не будет такой категоричной? *смеющийся эмодзи* SanLang321: Гэгэ, навряд ли мне начнут нравиться все подряд *эмодзи с улыбкой во все зубы* Неожиданно Хуа Чэн замечает, что улыбка прорывается по-настоящему — на лице, и тут же серьезнеет, пока не застукали. Радоваться по-любому рано и не к месту. Из-за ночных откровений в переписке он опасно балансирует меж двух столбов. Хотя ходить по канату, привязанному к ним, начал раньше. Но не в тот день, когда сидел рядом с засыпающим, беззащитным Се Лянем и воровато касался его ноги. И даже не в день, когда ему впервые позволили послушать ту необычную мелодию. Это случилось… да, намного раньше, в комнате отдыха. Когда Хуа Чэн решился открыть дверь и предложить уставшему Се Ляню бутылку зеленого чая и — заодно — всего себя. Вот тогда он повис: между образом, который создавался в голове годами, и ожившей действительностью. Между терпеливой мягкостью и тревожной скрытностью. Но не успел Хуа Чэн уверенно задержаться в этом «между», как вдруг с экрана телефона, пошатнув едва обретенное равновесие, вспорхнула и села на канат надрывная искренность. Всю ночь он нарушал наставления Инь Юя «выспаться» и вертелся в кровати ужом, лишь на короткие периоды прикрывая глаза. Он то пялился в потолок, то считал скользящие по нему отсветы фар от проезжающих внизу машин, то сдавался и принимался перечитывать переписку по новой, анализируя и заучивая каждый символ. Конечно, поначалу его ослепила и закрутила в гормональном торнадо фраза «ты мне нравишься». Он вцепился в нее, как босоногий сирота в желанный подарок на Рождество. Неужели он тот, с кем Се Лянь не брезгует разделить свои мысли? Кому доверит подхватить себя в момент падения? С кем готов приоткрыться? Неужели… Но есть одна деталь, написанная между строк: делить мысли Се Лянь готов выборочно, падать — желательно в выбранной им траектории, а приоткрыться — лишь на ширину дверного проема, сдерживаемого цепочкой. И даже для такой малости требуется вся ответственность и самоотдача, какие у Хуа Чэна есть. Чтобы не испугать крохотную честность, нужно научиться маневрировать на дрогнувшем канате. Следить за тем, чтобы Се Лянь не насочинял, будто, подпустив Хуа Чэна ближе, совершил — надуманную или нет — ошибку. Но сможет ли Хуа Чэн всегда сохранять баланс, лишь бы веревка не запружинила и бабочка, встрепенувшись, не улетела? С большой вероятностью — сможет. Только странное понятие «дружбы», которое Се Лянь так настойчиво навязывает, слишком размыто, чтобы быть подспорьем в этом деле. Ну не стать Хуа Чэну ни озорным, равным по статусу Ши Цинсюанем, ни Ян Ли, которая с разбегу нападает на «золотце» с объятиями. Се Лянь же это понимает? Понимает, зачем взял Хуа Чэна на роль канатоходца, чья участь — вечно сторожить спокойствие одной маленькой бабочки? Му Цин, будь он неладен, в своих злобных излияниях оказался ближе к реальному положению вещей. А Се Лянь, всегда осторожный, завуалировал все необъяснимое словами: «У тебя горят глаза». Глаза у Хуа Чэна, и в этом суть, действительно горят. Как и сердце. И тело. Се Лянь наверняка чувствует тепло этого чудовищного пламени, которое всеми правдами и неправдами заперто в клетке самоконтроля, но которое безраздельно направлено на него одного. И это его занимает, заставляет доверить часть себя славному, «мудрому не по годам» Сань Лану, который справится с ролью. Жуткая ли ситуация с учетом всех вводных? Да. Тут не до радостных улыбок и веры в свою «исключительность». Поступает ли Хуа Чэн честно? Нет. Он отвратительный обманщик. Но ведь не это важно. Хуа Чэн обезвредил себя, нейтрализовал до такой степени, что, кажется, начал приносить пользу. И принесет еще больше, когда поймет, как правильно: балансировать, беречь, не пугать, скрывая настоящего себя… — Не отвлекаю? — А? — Хуа Чэн дергает головой. Кажется, он задремал с открытыми глазами. Хоть бы Инь Юй не заметил, иначе затянет свою песню: «нужно спать и есть». Кстати, завтрак выдался королевским. Хуа Чэн, опасаясь, как бы на них не покусился кто-нибудь другой, подъел привезенные с репетиции угощения. Так что насчет питания Инь Юй может успокоиться. От голода Хуа Чэн точно не умрет. Ассистент небрежно указывает на телефон у Хуа Чэна в руках. — Ты с кем-то переписывался. Устройство тут же скользит в складки куртки. Хуа Чэн стремительно выпрямляется на сидении, стряхивая отрешенность. Нечаянно бьется головой о низкий потолок. — Ни с кем, — бросает он чуть резче, чем собирался, и тут же спрашивает: — Можно открыть окно? Немного. — Не заболеешь? — хмурится Инь Юй. Упрямо покачав головой, Хуа Чэн приоткрывает окно на ширину большого пальца. В лицо тут же ударяет холодное дыхание улицы. Сухое и колючее. У агентства ветер сегодня такой же неприветливый? Сейчас очень кстати проветриться, и чем неприятнее будет, тем лучше. Не только потому что он слишком глубоко ушел в мысли, но и потому что когда Инь Юй задал последний вопрос… Невольно Хуа Чэн спроецировал сказанное на Се Ляня. И оторопел, когда понял, что если бы вопрос прозвучал от него, он тут же замер бы в ожидании какого-нибудь заботливого, уже привычного за последнее время предложения. Будто Се Лянь обещал ему заботиться впредь всегда. Во всем. Но он обещал не это, если вообще что-то обещал. «Мне приятно поиграть с тобой в заботливого гэгэ», — означает немного другое. А Хуа Чэн опять перевирает все в свою пользу. Дрессирует себя, как собаку, у которой слюна течет уже от вида пустой, да к тому же чужой миски. Какая чушь порой посещает голову… Реально надо больше спать. — Ты что-то хотел, Инь Юй? — со вздохом уточняет Хуа Чэн. — Хотел передать, что мне вчера сказала госпожа Лань, когда ты ушел. Госпожа Лань?.. — Фотограф, — терпеливо поясняет Инь Юй, завидев непонимание. Хотя проскальзывает в его тоне что-то вроде «какой же ты рассеянный». Но Хуа Чэн не рассеянный, просто сосредоточен на другом. — Госпожа Лань Чан. — Так, я понял. А что она сказала? — вдруг кулаки в карманах куртки сжимаются сильнее. Опасливо. Только не это… — Я с чем-то не справился? Вот и все. Допрыгался. Точнее, и попрыгать не успел, а где-то напортачил. И это несмотря на то, что он выполнял все, что ему говорят: смотрел туда, смотрел сюда, обнимал за талию ту гадюку. Молчал и терпел. — Она пожалела, что ты так быстро сбежал после фотосессии. Ты ей приглянулся в качестве модели. Узел в груди незамедлительно разжимается. Ощущение сравнимо с тем, когда нащупываешь на дне рюкзака телефон или карты, которые, казалось, потерял. Дальше Хуа Чэн слушает Инь Юя вполуха. Если им довольны, это хорошо, но он не может сделать из этого никаких иных выводов, кроме того, чтобы работать в том же духе. А вот когда им недовольны… В последний раз недовольство своими профессиональными навыками он вызвал у хореографа Мэя, не сумев проконтролировать взгляд. И хорошо запомнил тот позорный урок. Между тем фотограф передала, что расстроена, поскольку больше не сможет поработать с Хуа Чэном в Китае, так как на днях улетает. Но предупредила, что ждет его в США. Просит повременить с поездкой за океан, так как ближайшие полгода после родов она будет очень занята, а ей не хотелось бы упустить такое шикарное сотрудничество. Но, по правде говоря, — это сотрудничество шикарное вовсе не для нее, а для Хуа Чэна, ведь в портфолио Лань Чан собраны все звезды китайской эстрады от мала до велика. И все это Инь Юй подводит к тому, чтобы… — Хорошо, я подпишусь на ее Вейбо, — повинуется Хуа Чэн, но скепсис в его голосе не услышит лишь глухой. США. Сотрудничество. С кем? С ним? Зачем он сдался звездному фотографу? Ладно уж, в танцах он что-то умеет, поэтому подписался на участие в шоу. Но какая, к черту, из него модель? Формальный комплимент новичку от старшей коллеги в чистом виде, не более. В глубине души Хуа Чэн уже страшится дня, когда снимки с Сюань Цзи опубликуют. Заранее знает, что не понравится себе на них. Но, поскольку он в этом деле от себя многого и не требует — так как не пытался и не учился фотографироваться (даже для селфи), просто надеется, что вышел терпимо. И что эта мамочка на сносях сжалится над ним, пока будет ретушировать его в своих профессиональных программах. Однако Инь Юй, кажется, не до конца понимает, что Хуа Чэн из себя представляет, поэтому воспринимает все всерьез. — Правильно, — говорит он. — Конечно, я мог бы сделать это за тебя, раз у меня есть доступ к аккаунту. Мне несложно, Хуа Чэн. Но, по опыту скажу, артисту лучше самому расширять и контролировать знакомства, чтобы потом не было неудобных ситуаций… — они паркуются у неухоженных, облысевших по осени кустов. — Тебе сюда? Не похоже, что здесь открыто. Хуа Чэну как раз сюда. Вечерняя школа выбиралась не только по финансовым возможностям, но и по близости к прежней работе. В чистом, вылизанном районе Чаоян Хуа Чэн отыскал то, что подошло ему по большинству параметров. Местечко оказалось так себе. Впрочем, он мастер находить стремные местечки там, где их совсем не ожидаешь увидеть. Даже Се Ляня он умудрился заманить в одно из таких, пусть и чужими силами. В приличных местах, вроде репетиционного зала G.C.I., встречаться они больше не могут — в их распоряжении остались только покинутые здания с перегорающим светом. Правда, непонятно, насколько это беспокоит Се Ляня, ведь он, как всегда, не показывает недовольства… Путь в школу неочевиден. Чтобы туда попасть, нужно сначала войти в старый торговый центр с пыльными от времени и кое-где подбитыми витринами. Преодолеть грустный своей пустотой бетонный холл, где Хуа Чэн раньше всегда снимал наушники по пути на занятия. Пройти направо мимо магазина рыболовных снастей и ремонта обуви, а затем спуститься на пролет вниз. Не в подвал — на цокольный этаж. Óкна там у потолка, и пахнет сыростью и замызганными учебниками — что особенно заметно на контрасте после чистенького и светлого салона Инь Юя. За приемной стойкой никого нет. Под квадратами тусклого желтого света Хуа Чэн движется вглубь, где расположены классы. В конце коридора он примечает дамочку с пышной прической, забравшуюся на табурет перед доской объявлений, и спешит к ней. — Очень любезно, — колко говорит она, стоит Хуа Чэн поймать падающий лист, который собирались пришпилить кнопкой. — Вы, юноша, опоздали на час. Придется отрабатывать прогул. Вас не пустят. — Здравствуйте, я не на урок. По другому вопросу, — Хуа Чэн изображает «милую» улыбку — ходовой прием, когда дело касается женщин, заведующих бумагами. — Я хочу вернуть аванс. И уйти в академ. Дама с подозрением щурит похожие на две изюминки глаза под дугообразными тонкими бровями. — Армия? Болеете? — Э-э, нет. У меня работа. — Что за работа? — Танцую. — Танцорам образование не нужно? Хуа Чэн игнорирует вопрос. — Бог с вами, — отмахивается она. — Для вас есть два варианта. Либо вы берете академический отпуск — и договор действует столько, сколько оплачено наперед. Либо забираете деньги, расторгаем договор, и свободны. Захотите вернуться, постýпите на курс, который бросили, и пройдете по новой. Но это если будет место на потоке. Прям в лучших традициях Ши Уду: либо учеба, либо… — У нас не государственное учреждение, — добавляет дама, — мы «за так» держать никого не можем. Да и там не станут, уж поверьте. Желающих много. Если б армия… Или болезнь, на худой случай… — А то время, что я отучился у вас — это куда? На помойку? — не сдерживает язвительности Хуа Чэн. — Почему же? — дама возводит брови-арки и выдает: — У вас останется справка по результатам последних итоговых экзаменов. — Чудесно, — цокает он языком. Жалко, не взял свой договор. Можно, конечно, попросить дать сейчас какой-нибудь незаполненный, но навряд ли Хуа Чэн найдет там желаемые пункты, которые и по первости его не интересовали. Когда он переехал, у него были немного иные заботы. А именно: как бы куда приткнуться и пролезть с наименьшим количеством мыла. — Вы же не читаете, что подписываете, — будто озвучив его мысли, дама достает из кармана новую кнопку и наконец прикалывает бумажку с каким-то списком к доске. — Думаете, вы один такой занятой с работой? У всех тут работа, дела… Так писать заявление на возврат денежных средств будете? Или передумали? Словно Хуа Чэн волен выбирать. — Естественно, буду. Деньги на билет ему нужны срочно, и он добудет их любым путем, вписывающимся в рамки закона и собственных принципов. — Тогда спустите меня отсюда, юноша, — к нему протягивают короткие ручки. Хуа Чэн в недоумении морщит лоб. — Чего стоите, как истукан? Поражает наглость взрослых людей. Да и не только взрослых. Хуа Чэну везет напарываться на такие экземпляры. Забив на язвительное замечание, он без особого труда снимает тетку с табурета и ставит на пол. Это дело приоритетов. И в нынешних обстоятельствах Хуа Чэн для себя все определил — он получит свой аттестат зрелости. Как-нибудь потом. Обязательно. Эта установка у него вшита в подкорку. Тем более, он успел пообещать Се Ляню, что закончит учебу, а все, обещанное ему, должно быть исполнено. Просто не сейчас и не здесь. Чуть позже. На выходе он кладет в карман свеженапечатанную справку об очередном шаге на пути без социальных гарантий, какими обычно обладают люди в его возрасте, и не слишком жалеет. Мерзко только, что на данный момент он официально неуч. Месяц назад такое незавидное положение было бы катастрофой. Но теперь… Теперь истинной катастрофой будет отказаться от приглашения на мероприятие всей его жизни по стыдной причине «не потянуть» стоимость входного билета. Этого Хуа Чэн не допустит. Се Лянь ждет его там — значит, он там будет. Се Лянь разрешает находиться рядом и охранять хрупкое, мало кому доступное чудо, значит, Хуа Чэн воспользуется разрешением, отложив в дальний ящик все прочее.