51. Необратимость. Часть 2.
21 ноября 2025 г., 05:44
Затылок ударяется о стену, и перед глазами загораются вспышки. Из горла раздается задушенный, бессильный хрип.
Се Лянь вспоминает.
Вспоминает, как он прервал концерт. Как стремительно спустился со сцены к ограждению. Как при его приближении распаленная толпа затихла. Как он спросил: «Чей это ребенок?», а люди заозирались, и на лице каждого, кто стоял рядом, отчетливо обозначилось «я ни при чем». Игнорируя шепотки, Се Лянь протянул к испуганному мальчику руки. Он старался звучать ласково, чтобы не напугать еще больше, и сказал: «Иди ко мне».
Мальчик сразу зацепился за него, будто того и ждал. Маленькие ладошки, бледное тонкое личико под повязкой, но такая мертвая, взрослая хватка. Се Ляня на секунду сбил напор. Ребенок не то что не боялся его, он ему… доверял. Доверял всеобъемлюще, безусловно, вселяя своей верой едва ли не сверхъестественную силу. Се Лянь задохнулся от восторга и трепета. Он прижал хрупкое тельце к груди, желая навсегда остаться таким, как в ту минуту: сильным и нужным, незаменимым.
Он не подведет. Он спасет. Он укроет. Он сделает все, на что способен, и больше. Он оправдает доверие.
Развернувшись, Се Лянь с ценнейшим грузом на руках поспешил обратно на сцену. Он резко занес ногу над ступенькой, но ничего не почувствовал. Еще раз — пустота, лишь скользкий воздух.
В панике он осознал, что вот-вот потеряет равновесие. Он хотел что-то сделать, но конечности перестали слушаться. Се Лянь покачнулся. Оступился. Утягивая за собой мальчика, он повалился назад, прямиком в толпу, стоявшую позади.
Их подхватила густая, дышащая масса. Десятки рук легли на их тела, и Се Лянь понадеялся, что их подкинут на сцену, помогут взобраться общими усилиями…
Но понимание настигло моментально: их не поддерживали. Их сжимали. Се Лянь пытался крикнуть, но звук застрял в груди, задавленный тяжестью чужих тел.
Свирепые руки толпы вцепились в мальчика, в его черные волосы, дерганно залезли под бинты. Мальчик закричал прямо Се Ляню в ухо. Громко, от боли и страха. Се Лянь впервые услышал этот чистый и отчаянный голос. Но он ничего не мог сделать. А потом, через мгновение, обнаружил, что вцепившихся в его плечи детских пальцев больше нет. Объятия разжались, ребенка нет. А Се Лянь остался.
Границы его тела стали расплываться. Он таял, растворялся. Толпа мяла, давила, топтала, пока не перемешала все, что втянула в себя. И не осталось никого. Тогда Се Лянь проснулся.
Он осматривается.
Вот спальня. Тут тихо. Тут остановилась на время сна его жизнь. И тут все точно так же, как было до того, когда Се Лянь закрыл глаза. Единственное, что изменилось, — время. Яркий, выжигающий сетчатку экран телефона оповещает о том, что наступило утро. Совсем раннее, темное как ночь, утро.
Сначала Се Лянь встает на четвереньки и только потом находит в себе силы подняться на затекшие ноги.
Перед ним в незашторенных окнах — освещенный фонарями заснеженный город. Вид поражает отстраненностью. Трагедии прошедшего дня не оставили ни тени, ни следа. Все замело снегом.
Се Лянь проникает в гардероб предельно тихо, чтобы не разбудить Фэн Синя. Простые джинсы, простая толстовка — казалось бы, он соберется в два счета. Однако очень скоро ему приходится осознать: в его гардеробе не существует ничего неприметного. Каждая скромная вещь на деле заявляет о деньгах, статусе и претенциозности. В момент, когда так отчаянно нужно раствориться в толпе, Се Лянь ненавидит, что покупал и принимал весь этот разноцветный, блестящий, премиальный хлам, от которого теперь никакого толку.
Он останавливается на темном спортивном костюме, самом старом из всех, и собирает волосы в низкий хвост, который прячет за воротник. На голову надевает шапку, на лицо — маску. Не хватает кое-чего еще.
На выходе Се Лянь колеблется, но заимствует безымянную куртку и поношенные ботинки Фэн Синя. Разглядывая себя в зеркале лифта, он с облегчением отмечает, что в чужой одежде почти как незнакомец.
Он спускается на парковку. В кулаке зажаты ключи от новенького золотистого «Рендж Ровера». Машину Се Лянь купил пару месяцев назад, когда получил права, и пока не афишировал это по рекомендации Му Цина. Тот всегда временит с личными новостями. Говорит, так безопаснее. Но шестеренки в голове поскрипывают, и Се Лянь спрашивает сам у себя: а он что, совсем дурак?.. На что он надеется? Маскировка нужна не только для внешности, но и для транспорта. Лишь слепой не догадается, кто прибыл на таком гиганте.
Чтобы остаться незамеченным, нужно поступать так, как Се Лянь не поступает никогда — то есть скромно и тихо.
Он поднимается этажом выше и выходит мимо спящей консьержки на улицу.
Возникает порыв поехать на автобусе — как все, как когда-то он сам ездил в школу, но это смешно. Это перебор. Се Лянь не подозревает, где в его районе ближайшая остановка и есть ли такие вообще — здесь все заточено на личный транспорт и отсутствие пешеходов.
Он ждет такси на морозе подальше от своего подъезда. Возле того ошивается странный тип с сумкой на шее, очень похожей на чехол для камеры.
Се Ляню не холодно. Немного противно от влаги, которая оседает на маске из-за дыхания, но он не снимет ее, ни в коем случае не снимет. Се Лянь боится выдать себя даже поступью. Его так легко узнать…
Таксист везет плавно, и эта плавность раскачивает Се Ляня. После сна-воспоминания о том ребенке, которого у него отобрали во второй раз, он был как будто под анестезией, полностью сосредоточен на усилиях к действию. Сейчас он вновь начинает чувствовать. Тихо кипящая, противоречивая смесь заставляет тело потеть, ноги холодеть, а горло — пересыхать.
Се Ляню кажется, что он неизлечимо болен, слаб и вот-вот умрет; что он преступник, которого везут на казнь; что он совсем один и всех в этом мире потерял. И при этом он чувствует зыбкую, по-детски наивную надежду, что все будет хорошо. Совсем скоро — нужно лишь перетерпеть — его ждут спасение и защита.
И правда, Се Ляню кто-то или что-то помогает. Иначе как объяснить эту невероятную удачу?
Таксист высаживает его на пешеходном переходе у Второй городской больницы, откуда можно увидеть один из служебных входов, где очень кстати разгружают грузовик с бутилированной водой. Широкие двери распахнуты, и трое заспанных грузчиков, не глядя, вкатывают туда тележки.
Се Лянь, движимый тем же упрямым импульсом, который позволил ему покинуть квартиру, никого не предупредив, и забрать вещи Фэн Синя, подходит к грузовику и выхватывает канистру, лежащую в тележке. Она чертовски тяжелая, он едва не роняет ее из неподготовленных к такой неожиданной тяжести рук. Один из грузчиков окидывает его незаинтересованным взглядом и продолжает работу. Се Лянь, пытаясь не обращать внимания на взволнованный стук крови в ушах, проходит вместе с ним внутрь.
Никакой охраны, турникет отключен, а дверь подперта заглушкой. Вот и все. Входи кто хочешь. И Се Лянь пользуется шансом. Проникнуть в больницу законным путем он бы не смог ни при каком раскладе, не раскрыв свое настоящее имя. Помощи ждать в сложившейся ситуации не от кого. А ввязываться в неприятности при попытке обмануть… Скажи ему кто-нибудь сутки назад, что он без заминок совершит нечто подобное под покровом занимающегося рассвета, он бы попросил ограничить общество этого психа. Иронично, что этим психом спустя считанные часы оказался он сам.
Мир, безличный и равнодушный, почему-то открывает перед ним возможности.
Се Лянь поднимается по ярко освещенным лестницам; сверяясь с указателями, преодолевает лабиринты, где царят почти нереальная пустота и запах антисептика, и никто не встречается ему на пути. Двери с горящими датчиками для пропусков попросту открыты. Медсестринские посты — пусты. Изредка попадаются приоткрытые двери, из которых льются узкие полоски белого света и раздаются шорохи, но Се Лянь проскальзывает мимо.
Не пригождается ни одно из тех лживых оправданий, которые он заготовил на случай, если его застукают. Стены молчат и отворачивают взгляды. За Се Лянем следят лишь одноглазые камеры, от которых его защищает одежда.
Он призрак, вор, и это утешает и даже дарит ощущение полета. Се Лянь в безвременье, в беззаконье, он неуловим, он идет навстречу своей судьбе и почти верит, что в конце пути его ждет…
Спасение? Оправдательный приговор?
Се Лянь заходит в отделение травматологии: он на месте. Осталось найти нужную дверь.
В палате полумрак. Кровать боком придвинута к стене. Горит ночник. Тишина, никаких ожидаемых звуков аппаратуры. Сгрудившиеся на тумбочке цветы. Букетов немного, но достаточно, чтобы по ним Се Лянь удостоверился, кто лежит на больничной койке. Должно быть, их принесли неравнодушные люди. Может, друзья… У этой девушки нет семьи. Но у нее есть друзья?
Се Лянь, полный тревожной решимости, подходит ближе, по пути стягивая маску. Когда его глаза привыкают к темноте, когда он вглядывается в лицо пациентки получше… его сковывает мгновенный, подсознательный шок. И — погодя — стыд за этот шок.
Се Лянь не ожидал… вернее, он ожидал. У него, оказывается, были ожидания. И они только что не оправдались.
Он не имеет права на них. Не в тех он обстоятельствах, чтобы загадывать, чего хочет. Но поразившие его разочарование и замешательство — они реальны. Они в нем. И они лежат перед ним на постели.
Се Ляню невыносимо стыдно признаваться себе в этом, но он ждал, что увидит нечто другое. Хрупкую жертву. Мученицу со светящимся от святости лицом. Отчаявшегося ангела, которому вот-вот обрежут и так раненые крылья. Уставшую, заплаканную, истощенную, но нежную деву, которую он спасет от беды.
Ведь, — шепчут хором коварные голоса, — именно прекрасный ангел должен был убивать себя из-за него.
Се Лянь едва не падает на пол от этого гадкого осознания, обрушившегося на голову камнепадом. Его шатает от осмысления собственной мании величия, которую он приволок за собой, как вещмешок. Как долго он носит его за спиной? С каких пор? Или… он был таким всегда?
Приходится схватиться за изножие кровати, чтобы остаться на ногах.
Рука с капельницей поверх одеяла выглядит восковой, словно у куклы. Ненастоящей. Как, впрочем, и все остальное: опухшее и серое от слез и лекарств лицо; слипшиеся, сальные волосы; бинты на запястьях. Однако не эта болезненная неопрятность потрясает Се Ляня. Нет.
Девушка — или женщина — имеет однозначные особенности. Неестественно далеко посаженные глаза, вдавленная вглубь переносица и чересчур маленькая голова по отношению к крупному телу. Но больше прочего цепляет багрово-синюшный, бугристый нарост, съехавший с виска на щеку. Он один кажется живым, словно присосался к несчастной лишь на время и вот-вот уползет, напившись крови.
С первого взгляда Се Лянь догадывается, что и без него в жизни этого человека полно трудностей. Самой главной трудностью, возможно, является жизнь.
Он трусливо отводит глаза. На тумбочке, где стоят вазы, ярким пятном выделяются белые хризантемы.
Се Лянь не знает, что делать.
Эта пропасть между ним и ей…
…которая измеряется теми сотнями тысяч людей, что приходят к нему на ковровые дорожки, фансайны, за кулисы. Улыбчивые, приятные и обычные. Их проверяет охрана, одобряют администраторы, не разворачивает Фэн Синь, а Се Лянь, будучи последней инстанцией этого фильтра по стерилизации, обнимает их за плечи для фото и называет «поклонниками».
Он сидит в изолированном мыльном пузыре, общается с карманным зеркальцем и верит, что отражение — это собеседник, а розовые разводы и разноцветные блики вокруг — ткань реальности. Но… вот же, перед ним — реальность. Ни капли не красивая, как себя ни уговаривай. Ни капли не воодушевляющая на подвиги, как себя ни ругай.
Отталкивающая и правдивая, наедине с ним.
Девушка… или женщина — не угадать возраст — громко сопит, с присвистом, и протяжно охает.
Се Лянь вздрагивает. Он боится ее, как раненого, но способного нападать дикого зверя, и при этом прекрасно осознает, что единственный, кого в этой палате стоит опасаться — исключительно он.
Единственное уродливое существо — это он.
Не представляя, на что рассчитывает, Се Лянь подходит на шаг ближе. Чуть нависает над телом. Под этим углом хорошо видно ногти на фоне одеяла — обгрызенные, с черными полукружиями грязи под ними.
Се Лянь прикасается к перевязанной руке аккуратно, со всей нежностью, по-другому он не умеет. И ему как будто становится легче. Она же жива, значит, все поправимо. Они справятся, и никто больше не причинит ей зла, даже он, даже мысленно…
Свободной от капельницы рукой девушка — все же девушка — подтягивает одеяло к изуродованной щеке. Этот детский, беззащитный жест мгновенно ранит Се Ляня в самое нутро. И заставляет опуститься на колени.
Могла ли она пытаться когда-нибудь увидеть его поближе? Пробиться через непускающую ее охрану? Могла. А если бы у нее получилось? Се Лянь одним объятием излечил бы ее от всех страданий, как духовных, так и физических, и она не совершила бы этот непоправимый поступок? Никто уже не узнает.
Почувствовав что-то, она слегка поворачивает голову и открывает глаза.
Через них невозможно никуда заглянуть — это тусклая, расфокусированная гладь, в глубине которой пустота. Это взгляд человека, с которым мир — даже без воздействия препаратов — всегда общался с некоторым усилием.
— Привет, — неслышно выдыхает Се Лянь.
Узнала ли она его? Непонятно. Но она плачет. Слезы начинают течь произвольно, будто ждали, пока прервется сон. Бесконечный, неистовый поток устремляется за уши, пропадая в грязных волосах.
Наверное, у Се Ляня жуткое выражение. Но он не может ни улыбнуться, ни просто расслабить лоб. Сказать что-то еще он тоже не в силах. Да что он скажет? Он надеялся, слова родятся в нем сами. Раньше ведь так и было. Однако эффективный механизм дал осечку.
— А…
Се Ляня бросает в жар. Неужели она заговорит сама? Это лишь попытка, слабая и неудачная, но заставляющая сжаться в ожидании.
— А-а…
Пока Се Лянь наблюдает за безрезультатными усилиями овладеть речью, вина приобретает новый масштаб. На деле — он занят тем, что отнимает у человека последние силы.
Просто сидит, просто смотрит и так же просто отнимает.
— За…
Да?
— За что ты?..
Се Лянь шевелит губами, повторяет фразу про себя по слогам. Ему нехорошо. Ему страшно. Он не понимает вопроса, как ни силится.
За что ты? За что ты?
Что — за что?
— Я не понимаю, — признается он.
Она зажмуривается и отворачивается к стене, будто решает, что с таким идиотом нет смысла вести разговоры. Се Лянь с ней согласен, но им нужно установить контакт, ведь для этого он сюда приехал. У него так мало времени.
Его ладонь на ее ладони не лежит, а почти парит, едва касаясь. Но когда это деликатное прикосновение достигает ее сознания, она резко выдергивает руку. Трубка от капельницы задевает шапку на Се Ляне, и та съезжает набок.
— Осторожно…
«…поранишься», — собирается закончить Се Лянь, но никто не позволяет ему этой роскоши.
Неожиданно резво девушка приподнимается на локте, хватает с тумбочки какую-то вещь и кидает ее в нарушителя спокойствия.
Се Лянь не успевает подняться. Он уворачивается, отползает. Но следом, как из пулемета, в него летят цветы. Мокрые, колючие, по одному и партиями. Белые, красные, всякие…
И еще, и еще, и еще, и еще, и еще, и еще, и еще…
Горой мятых бутонов у его ног складывается ответ на немой вопрос — она его узнала.
Последний довод самый тяжелый. То ли у нее не хватает сил, то ли она решает пожалеть Се Ляня, но швыряет вазу она не в него, а на пол, в пространство между ними.
Очень убедительно прогоняя.
Какой же Се Лянь недалекий, раз решил, впервые увидев ее необычное лицо, что она может чего-то не понять. Она понимает все лучше него и предельно ясно изъясняется без слов.
Она решает, чего он достоин. Натужное яростное дыхание сообщает ему, что он свободен сделать сейчас только одно — уйти.
Пока по-хорошему.
Се Лянь медленно встает и выходит, не поднимая головы, не оборачиваясь, не оскорбляя прощальным взглядом.
Он устремляется на выход тем же путем, что пришел, но идти быстро не получается. В карманах у него по тонне осколков, и они не дают ускориться. Но он старается. Старается, словно в этом его последняя, самая главная миссия.
Неподалеку раздаются голоса, кто-то наверняка слышал звук разбивающегося стекла и уже спешит на помощь. Се Лянь рискует быть обнаруженным. Он вспоминает про маску, надевает влажную ткань на лицо, однако кто-то совсем близко, и одной маской не спасешься.
Вдруг так удачно подворачивается уборная. Се Лянь не упускает возможности. В последней кабинке он усаживается на крышку унитаза и затихает. Прятаться в туалете начинает входить у него в привычку.
Проходит время. Мокрые от воды из разбитой вазы колени высыхают.
Се Лянь ни о чем не думает. О некоторых вещах невозможно думать.
Он не чувствует. Учится не чувствовать.
Внутри один за другим с грохотом закрываются люки, падают решетки, отрезая пути отступления. Всему предстоит задохнуться в глубине, лишенной воздуха и света.
Се Лянь видит это воочию, будто на дверце туалетной кабинки у него приделан экран в собственное сознание.
Много позже он достает телефон. Смахивает пропущенные и сообщения, открывает телефонную книгу и набирает один из первых контактов в списке: Фэн Синь.
— Алло, — говорит он спокойно, как монах, вышедший из глубокой медитации. — Прости. Забери меня.
Здание Се Лянь покидает так же через служебный выход, а помогает ему в этом санитарка — сгорбленная маленькая старушка. По ней заметно, что знает она гораздо больше, чем говорит, и неспроста на улице она отводит прямиком туда, где припарковался Му Цин. Почему там не Фэн Синь, — Се Ляня мало волнует.
— Слышал про эффект Вертера? — с порога жалит вопросом Му Цин, но пояснять что-либо он не планирует, ведь главное, чего он добивается — отругать Се Ляня за то, что тот выкинул. — В ближайшие дни кто-нибудь опять наложит на себя руки. Тоже поедешь оказывать психологическую помощь? Может, сразу организовать тебе турне? Пообщаешься с семьями, посетишь парочку кремаций.
— Я пойду пешком.
— Что? — Му Цин пристально смотрит через зеркало заднего вида.
— Я пойду пешком, — повторяет Се Лянь.
Он ненавидит эти железные коробки на колесах. С настоящего момента — ненавидит. Это его перемещающаяся тюрьма. Каждая поездка приближала его к… ко всему этому.
— Никуда ты не пойдешь.
И раздается щелчок блокировки дверей.
Се Лянь был дома у Му Цина всего один раз, когда тот — событие из ряда вон выходящее — сильно простудился. Тогда они с Фэн Синем заскочили, чтобы привезти гостинцы и проведать больного, однако приняты были очень недружелюбно. Хотя какого еще приема можно было ждать от такого хозяина? Но они совсем не обиделись. Посмеялись, чем взбесили Му Цина пуще прежнего, и сварили ему суп. Вернее, варил Фэн Синь; Се Лянь подавал ножи да ложки. Посидели, поболтали, через силу накормили Му Цина и разошлись почти на дружественной ноте.
Сегодня Се Лянь в гостях во второй раз и больше не смеется.
На забитом под завязку мини-баре Му Цин разливает содержимое внушительной бутылки по двум бокалам. Один из них он ставит перед Се Лянем на журнальный столик и усаживается в темное кожаное кресло напротив. В этой квартире все темное. Мрачное. Одно светлое пятно — небо в проеме окна.
— Коньяк.
Се Лянь не притрагивается к напитку.
— Мне нужно было сразу забрать у тебя телефон, — Му Цин вздыхает и устало проводит рукой по лицу. Он не выспался. — Отдай его мне сейчас. Не нужны тебе эти новости.
Поколебавшись, Се Лянь принимает новые правила и делает, как сказано. Му Цин аккуратно кладет устройство на подлокотник кресла.
Они сидят молча. Слышен задумчивый скрип, с которым хозяин дома водит пальцем о край своего бокала.
— Се Лянь, — вдруг примиряюще зовет Му Цин, вынуждая посмотреть себе в глаза. — Давай начистоту. Невозможно нести ответ за все. Ты просто отравляешь себе жизнь. И мне заодно. Но я справлюсь, а вот что с тобой делать — понятия не имею, — он закидывает ногу на ногу и подпирает голову кулаком. — Помочь, отдать последнее… Ты хоть знаешь, что такое отдавать последнее? — он вновь тяжко вздыхает, а Се Лянь догадывается, что ему сейчас припомнят: — Жертвовать деньги в разумном количестве от своего имени — это часть работы. Жертвовать деньги, за которые можно купить половину Шанхая, анонимно — ну, извини, банкротство. Пойми, пожалуйста, кто ты. Ты не можешь так поступать. Ты не можешь навещать фанаток в больнице. Ты не можешь…
— Я знаю, кто я, — резко обрывает Се Лянь, не желая больше слушать. Память услужливо воскрешает те подлые мысли, что посетили его в палате и что будут преследовать его до конца дней. — Ты не представляешь, насколько хорошо я это знаю.
— Если ты так хорошо это знаешь, — холодно повторяет Му Цин, — то присмири свой комплекс спасателя. Ты не один, кому сейчас сложно. Под ударом все агентство.
— Я могу попросить об одном?
— О чем?
— Не ломайте ей жизнь, — предвосхищая возражения, Се Лянь торопится договорить. — Должен быть другой способ, кроме как опускаться до клеветы.
Му Цин закатывает глаза:
— Се Лянь…
— Я знаю, что ты скажешь, Му Цин, и я это не приму.
— А что ты предлагаешь? — Му Цин разводит руками и чуть не смахивает телефон Се Ляня с подлокотника. — Наш план тебя не устраивает — что тогда? И заметь, ответ ты мне должен выдать прямо сейчас — часики-то тикают, а интернет живет круглосуточно.
Се Лянь не может выдумать ничего дельного. Его предложение: быть честным и просто оставить девушку в покое, ни на чьей боли не отрабатывая имидж-план. Но такой вариант — без рассмотрения будет брошен в мусорное ведро.
Му Цин встает и отходит к бару, чтобы налить себе еще. Се Лянь следит за ним со спины.
Вот он, его менеджер. Его исполнительная власть.
О чем он думает? Он ведь никогда не расскажет напрямую, и, что хуже, Се Лянь знает причину.
— Му Цин, как считаешь… было бы лучше, если бы ты был на моем месте? А я — никогда не спутывался с Цзюнь У?
Плечи под темно-синей рубашкой напрягаются. Се Лянь ждет упрека, обвинения, скандала за озвученные чьи-то мысли. Он не уверен, кто сейчас об этом думает. Возможно, это мысли на двоих.
Но ничего не происходит. Му Цин всего лишь не оборачивается.
— Прошлого не воротишь, — говорит он. — Ты стал тем, кем должен был стать. Просто делай, что я говорю, и все будет хорошо. Пожалуйста, Се Лянь.
— Я буду вести себя, как положено.
— Спасибо.
Янтарная жидкость омывает стеклянные стенки. Солнце к этому часу освещает добрую половину квартиры.
В кармане Му Цина звонит телефон. Чтобы ответить, он отходит в противоположный конец гостиной, словно уединяется для важного разговора, но все и так отлично слышно. Привычка хранить секреты при отсутствии секретов.
— Да… Что?! Когда? Дерьмо… Но это упрощает задачу. Я перезвоню.
Он отключается и разворачивается к Се Ляню лицом, по которому всегда легко определить, собирается ли Му Цин ругать, стыдить, пугать или поощрять… Но не в этот раз.
— После твоего визита она довела дело до конца.
Порой жизнь бывает слишком откровенна. И в такие минуты становится очевидно, что в ней нет ни логики, ни смысла.
Что бы ни собирался предпринимать один или другой, запертый в этих четырех стенах, все пришло бы к одной точке. Настоящей точке, из которой, хотят они того или нет, им предстоит двигаться дальше — в новый наступающий день.
***
За спиной хлопает дверь кабинета Мэй Няньцина. Се Лянь прячет флешку поглубже в карман, как пережитое — поглубже в память. Однако со вторым выходит плохо. Пихай, не пихай, а длинные концы воспоминаний все лезут наружу и мельтешат перед глазами днями и ночами, не давая забыть, какую ошибку он совершил. Отделаться от призраков прошлого поможет только одно: нужно исчезнуть самому. Спрятаться так далеко, чтобы память не нашла его. И Се Лянь пытался. Ему не позволили. Отыскали, вытащили, нарядили, загримировали так, что никто не смог бы разглядеть в нем и тени, и дали микрофон. А он вышел на сцену и отработал привычную программу безупречнее, чем в былые дни. Не помешали ни таблетки, ни сбегающий по спине холодный пот. Жаль, эта аномалия не распространилась на иные сферы, а было бы так удобно… Но «нынешний» Се Лянь пригоден исключительно для идеальных повторов и абсолютно бесполезен там, где нужно строить, менять и созидать. Где нужно что-то из себя представлять и быть. Мэй Няньцин снова это подтвердил. — Ты как? Се Лянь медленно поворачивает голову. Цинсюань замер в полушаге и выглядит таким настороженным, словно боится, что под впечатлением от случившегося разговора друг потерял рассудок. Губы Се Ляня напряженно подрагивают, прежде чем сложиться в усталую, теплую улыбку. Он расправляет плечи. — Нормально, — голос звучит ровно, лишь продолжение обретает чуть виноватый оттенок: — Вечером не получится посмотреть сериал. Давай перенесем? — Угу. Они идут по коридору. Госпожа, цокая когтями, то несется вперед, то возвращается, кружа вокруг их ног. — А-Лянь. — Да? — Я вот что подумал… Только, пожалуйста, не злись. — Разве я когда-нибудь злюсь? — Се Лянь изображает легкое недоумение. Цинсюань в ответ одаривает красноречивым взглядом. — Ладно-ладно, — кивает Се Лянь. — Что ты подумал? — Ну, знаешь… Тебе бы влюбиться… переключиться на отношения вне работы. Может, учитель Мэй вкладывал в свой совет что-то подобное, — Цинсюань произносит это нарочито небрежно, глядя куда-то в сторону. — Если что, я не давлю и не настаиваю, просто… мысль. Они у лифта. Цинсюань нажимает на панель вызова и тут же наклоняется, чтобы подхватить Госпожу на руки. Се Лянь наблюдает за сменяющимися номерами этажей на горящем табло. Иногда он сожалеет, что запрет на отношения не прописан в контракте. Там есть пункт о запрете лишь на сознательную публичность подобных связей. А было бы намного легче, если бы и эти пути ему перекрыли извне. Как легко он мог бы избегать таких бесед… — Отношения невозможны, если нечего предложить, — наконец заключает Се Лянь вполголоса. — И вовсе нет. Я на все сто уверен, что есть тот, кому ничего от тебя не нужно, он сам с радостью предложит, — Цинсюань качает собаку на манер младенца, и та терпеливо позволяет. — Я и так постоянно беру, — Се Лянь издает короткий смешок. — Мне стыдно портить жизнь еще кому-то, помимо тебя. — А ну прекрати! — с напускной суровостью бросает Цинсюань, заходя в подъехавший лифт. Се Лянь остается снаружи, прислонившись плечом к косяку. — Поезжай, — говорит он. — Я тут немного побуду. — Уверен? — Цинсюань задерживает закрывающиеся створки ногой. — Я еще хотел пофоткать Госпожу внизу. Сказали, там наши новые ростовые фигуры. Могу подождать и подбросить домой. — Не надо, спасибо. — Но я пофоткаю и сюда больше не вернусь! — голос друга звучит почти умоляюще. — Я понял, Цинсюань. Пока. — Пока… Лифт уезжает, оставляя в одиночестве. Се Лянь припадает виском к холодной стене и закрывает глаза. Медленно выдыхает. Ему больно в груди. Это психосоматика, не более, но легче от этого не становится ничуть. Оттолкнувшись от стены, Се Лянь сворачивает в соседний проход. Он человек, и, понятное дело, ему знакома тоска по теплу того, кого никогда не встречал. Но эта тоска меркнет перед теми вопросами, которые задает жизнь. О любви Се Ляню некогда и неуместно думать. Однажды он не оправдал себя и потерял базовое право быть счастливым. Тем более, счастливым тайно и рядом с кем-то. Се Лянь вообще как насекомое под микроскопом. Ничего личного, ничего скрытого. Все подходят посмотреть. Он сам позволяет это делать, ведь и прятать ему особо нечего. Он общий. Как сегодня у Мэй Няньцина. Он опять был общим — общим разочарованием. «Придет время…» Нет, учитель, оно только уходит. Се Лянь оказывается перед стеклянной дверью и лишь в последний момент не дергает за ручку — по ту сторону кто-то есть. Чей-то высокий черный силуэт маячит у самого края видимости. Се Лянь осторожно отходит назад. Он никого не желает видеть и еще больше не желает, чтобы кто-то видел его. Он шел сюда в надежде побыть в тихой, защищенной изоляции — квартира давно перестала казаться для этого подходящим местом. А вот комнаты отдыха в агентстве отлично для этого подходят: маленькие, безлюдные, они словно выпадают из общей суеты и стоят где-то в отдалении. К тому же никто не знает, что Се Ляню они нравятся, и его никогда не станут здесь искать. Испытывая легкое раздражение от того, что планы нарушились, Се Лянь размышляет, куда ему деться: идти на другой этаж — затея так себе; в этом здании расстояния от точки до точки измеряются километрами. И пусть это небольшое преувеличение, но почему именно сейчас он должен уступать? Может, тот, кто здесь копошится, окажет любезность и скоро уйдет сам? Так и происходит. На протяжении пары минут со стороны лаунж-зоны доносятся стук и скрип стульев, потом Се Лянь слышит, как открывается дверь. Удар о пол… это ведро. Ведро с водой. Шорохи, удаляющиеся шаги. Се Лянь ждет в углублении стены, пока звуки стихнут окончательно, чтобы случайно не столкнуться нос к носу с нежелательным свидетелем, и, помедлив, заходит в комнату. На пороге его что-то сразу же останавливает. Какая-то перемена в окружении, прежде увиденном через стекло. Се Лянь скользит взглядом по кулеру, кухонному уголку, стеллажу со снеками… и тут до него доходит. Когда он заглянул в первый раз, стулья и столы стояли вразнобой, а теперь розовые стулья педантично расставлены вокруг соответствующего по цвету стола; серые подверглись той же участи, как и голубые, и сиреневые. Се Лянь на секунду застывает перед этой внезапной цветовой гармонией, раздумывая, какой стол выбрать. Здесь только что мыли пол, да и поставили все так аккуратно, что совестно опять все портить. Но идти больше некуда. Се Лянь отодвигает сиреневый стул и садится, надеясь, что его простят за вторжение. Телефон он ставит на беззвучный режим. Фэн Синь считает, что он проводит выходной с Цинсюанем. Му Цину, по идее, вообще должно быть не до него — тот в командировке. А Се Лянь… он просто посидит, никому не мешая, смотря в окно или стену. Представит себя кем-то другим, а лучше — никем. Забудет, что и кому должен. Абстрагируется от самого себя. Се Лянь фокусируется на том, что вокруг. Он никогда не обращает внимания на качество уборки. Его это не заботит даже в собственном жилье. Да и тут, в комнате отдыха, вроде бы куда разгуляться, чтобы хоть что-то стало заметно? Но вот — он объят порядком. Не стерильным, а правильным, тихим, как у кого-то дома. В воздухе слабая свежесть. Пахнет она апельсином, который недавно съели, и чем-то вроде мужского шампуня. Так может пахнуть в номере отеля где-нибудь у моря, вечером, после дня на пляже, но никак не здесь. Оказывается, очень ощутимо, когда делают уборку по-настоящему. Не в качестве служебной обязанности, а как-то иначе вмешиваются в мир вещей. Например, расставляя мебель по цветам. Се Лянь не отказался бы наделять мир вокруг себя осмысленностью через настолько простые поступки, через присутствие. Но он не знает как. Вне этой комнаты ему бессмысленно абсолютно везде.
