Подношение Солнцу

      Люди — не самые лучшие и благодарные существа во всей Вселенной. Они жадные и эгоистичные, готовые на все ради своих жизней и желаний. Они убивают друг друга веками, безучастно смотрят на чужие страдания, мучают, режут, ломают. Их рты произносят слова, сводящие с ума и преследующие даже во снах, превращая каждую ночь в истинный кошмар. И все же в них есть и что-то хорошее.       Чимин верил в это. С самого своего избрания в качестве Подношения он верил, что важен и ценен. Чимин искренне полагал, что люди будут любить его за предстоящую жертву на двадцать втором обороте вокруг Солнца. И они любили, поклонялись и верили ему, но стоило только оступиться, стоило только проявить простую человеческую слабость, как народ ополчился против него. Они возненавидели его и с каждым новым вдохом все больше и больше пропитывались этой бесконечной злобой, которая преследовала его темными ядовитыми взглядами и хлесткими словами.       Солнце — хранитель жизни на Земле: благодаря ему из почвы всходили посевы, зеленели деревья и травы, оно давало тепло всему живому и продлевало жизнь людям до долгих ста восьмидесяти или двухсот оборотов. Весь этот хрупкий баланс сохранялся благодаря тому, что каждые двадцать два оборота повторялось одно и то же: старейшины находили подходящего и уже самостоятельного малыша, достойного стать жертвой Белому кругу, и отбирали у семьи.       Чимин знал, что был первенцем, долгожданным и желанным, и родители любили его, но Солнце преподнесло им такой редкий «дар» — их сын стал Избранным. Так увещевали жрецы безутешную мать, которая умоляла не забирать Чимина, пусть и знала, что это невозможно. В награду за их жертву Солнце оказалось благосклонно и позволило родиться второму ребенку — редкая возможность в их мире. Родители должны были забыть о Чимине, они больше не имели прав на своего мальчика. Он должен был остаться один.       Отчего-то Чимин помнил день, когда его избрали, хоть и был еще совсем крохой. В тот день в воздухе витало напряженное волнение, и казалось, словно чужие мысли, полные невысказанных молитв, застревают в теплом воздухе, плывут над застывшей немой толпой, где никто не проронил даже лишнего вздоха. Свежие ароматы обрядовых трав кружили голову, когда жрец взошел по тысяче ступеней на вершину Великой Пирамиды и торжественно провозгласил:       — Сегодня Бог выберет свое Подношение! Сегодня Великое Солнце укажет нам на своего избранника! — его голос был проникновенен, ввинчивался прямо в души, проникая в глубину сознания каждого, и заставлял подчиняться и верить, а белоснежные одежды спадали с его огромного тела мягкими волнами. Люди замерли в немом благоговении перед ним и предстоящим событием. Смуглые сильные руки мужчины подняли вверх многогранный, прозрачный, как стекло, кристалл, купающийся в ярких лучах и отражающий их внутри себя яркими переливами. Время будто застыло в страхе будущего.       Солнце, наконец, взобралось в зенит, остановившись точно над вершиной Пирамиды. Тысячи глаз следили за происходящим. Луч прошел сквозь кристалл, рассыпался яркой радугой и снова собрался в одно целое. Маленький Чимин, который видел не больше пяти оборотов, зажмурился, закрываясь руками: свет слишком сильно ударил по глазам, в уголках собрались слезы от боли.       А когда он снова поднял веки, то оказалось, что вокруг никого. Даже матери больше рядом не было, она исчезла подобно росе поутру, просто испарившись. Люди расступились, образовав круг, такой же идеальный, как и их Бог в вышине. А он, маленький и напуганный, одиноко стоял в центре, окруженный сотнями одухотворенных лиц.       Толпа в едином порыве рухнула на колени, когда жрец провозгласил его новым Подношением. Они любили его, потому что были освобождены от дарения Солнцу самого дорогого, что у них есть, — своих детей — но эта любовь обернется для Чимина ненавистью тогда, когда он будет ждать этого меньше всего.       Путь Чимина на вершину Великой Пирамиды начался более торжественно, чем продолжился. Старейшины забрали его, чтобы воспитать вдали от людских глаз и любви. Он не знал ласки и заботы, не знал теплых касаний, поцелуев, объятий, не знал человечности по отношению к себе, не знал жалости. Чимин жил огражденно от мира и оберегался подобно редкому цветку. С каждым днем он все больше и больше увязал в льстивых обращениях, но странном и абсолютно неясном презрении, которое преследовало его редкими едкими словами некоторых жрецов и прислуги. Он тонул в непонимании, сходил с ума, поднимался на поверхность глотнуть воздуха и снова тянулся всем телом ко дну. С каждым разом темная густая, как болотная жижа, вода грозила сомкнуться над ним навсегда. Вся его жизнь превратилась в ожидание того дня, когда нужно будет исполнить свой долг.       Когда ему позволялось выйти, десятки тел, облаченных в доспехи, окружали его, не давая никому коснуться того, что предназначалось Солнцу. Но они были не только его охранниками, но и тюремщиками, которые напоминали, что каждый вдох, дарящий ему жизнь, — подарок, незаслуженный им. Чимин жил как принц и как самый забитый раб. Ему позволяли гулять по пыльным городским улицам, но он с трудом выносил обращенные к нему взгляды и слова. Он не ощущал себя особенным в той мере, в которой ему внушали, поэтому никак не мог привыкнуть, что люди перед ним падают на колени или осеняют себя знаками Белого круга. Чимин порою чувствовал себя как экзотическое животное, которое кормят и холят только для того, чтобы оно раздобрело и не сопротивлялось, когда будут закалывать на мясо. Еще будучи ребенком он знал свое предназначение, ему все объяснили. Он должен был пройти по своему пути до конца. Никто не позволил бы ему свернуть или отказаться. Человечество ненавидело и боялось тех лет, когда Солнце переставало быть благосклонным к Земле: растения не всходили, животные умирали от жажды и жары, а вместе со всем живым гибли и сами люди.       И никто и никогда точно не знал, порадует ли Подношение Белый круг. Не запятнала ли жертва себя неправедной жизнью? Такое случалось раньше. Тогда все ресурсы для содержания Избранного были потрачены напрасно. Народ снова ждал двадцать два оборота, полных лишений и бедствий, засух, наводнений, песчаных бурь и ураганов. Если Подношение не приходилось по вкусу Солнцу, тогда Избранных, называемых Луной, презирали еще больше. Что Луна сделала не так? Чем обидела Солнце? Чем же запятнала себя?       Тот, кто не нужен Богу, не нужен никому. Его ждет только смерть. Повезет, если жрец сам лишит жертву жизни, и покатится голова по ступеням Великой Пирамиды. Но если жрец захочет — отдаст Луну на растерзание толпе, что уже беснуется, предчувствуя каждый оборот, полный несчастий.       Однажды, на второй год в тени Великой Пирамиды и свой седьмой оборот, Чимин, гуляя по саду, услышал до боли знакомый голос, который, он думал, ему чудится. Голос, который пел ему колыбельные и звал к вечернему поклону Солнцу и ужину, голос мамы. Он пошел на зов и нашел за деревьями лаз в высокой каменной ограде песочно-желтого цвета, через которую не перелез бы и самый ловкий из смертных. С тех пор, когда ему разрешали гулять в одиночестве по саду, окружающему Великую Пирамиду, Чимин не упускал шанса сбежать. Он бродил по дорожкам, пока на город ни опускалась тьма и лик Бога-Солнца ни скрывался за горизонтом. Тогда он больше не ощущал на себе его пристальный взор и шел по зелени к стене, а затем вдоль нее и следовал до узкой сточной канавки, проходившей под ней. В детстве ему даже не приходилось нагибаться, чтобы прошлепать по грязной воде до старой решетки. Годы спустя Чимин сгибался вдвое и почти полз под стеной, чиркая макушкой по каменным сводам. Его руки утопали в холодной мути, а ноги затекали и леденели. Но он упорствовал.       Мама всегда ждала его за толстой решеткой, покрытой склизкими наростами. Чимину было всего пять, когда их разлучили, поэтому ее черты постепенно стирались из его памяти, становились зыбкими, словно пустынный мираж. Ведь с тех пор, как его забрали, женщина облачилась в траурный наряд, который закрывал все тело, оставляя открытыми только узкую полоску для глаз и кисти рук. Она никогда не снимала траурный наряд, даже при нем. Чимин не понимал, почему, но через некоторое время все же догадался и старался довольствоваться тем, что есть. Ведь мама никогда не хотела, чтобы он заметил, как она каждый раз едва сдерживается в надежде не заплакать, когда его видит. Она пряталась за плотной паранджой, будто за щитом, и пыталась улыбаться глазами, в уголках которых Чимин замечал предательские капли, но делал вид, что все в порядке. Поэтому в его памяти остался только бережно хранимый образ ее грустного, но полного ласки взгляда. Он был пропитан тоской и страхом. Страхом за него, Чимина, но не за себя.       В узком лазе нельзя было стоять в полный рост, поэтому мать опускалась прямо в канаву, вставая на колени. Подол ее многослойных одежд намокал и тяжелел, так что она еле могла двигать ногами. Мама протягивала тонкую руку через решетку, но не смела коснуться его, ведь Бог запрещал. Чимин всегда должен был оставаться чистым для и ради него. Потому что не было худшей участи и позора, чем быть отвергнутым спустя столько лет тщательной подготовки.       — Мама, — тихо звал Чимин, и в первые секунды их встречи его всегда душили слезы. Он знал, что она приходит почти каждую ночь и ждет его до рассвета. Но не мог сбегать чаще нескольких раз в месяц, чтобы не вызвать подозрений.       Они мало говорили, потому что дни их были похожи один на другой. Чимин знал, что там за стеной у него есть сестра, которую он никогда не увидит. Мать говорила, что отец ожесточился в последние годы. А бабушка и дедушка уже умерли. Народ страдал от засухи, и гнев его был обращен не на Бога, а на Чимина. Ему нужно было как можно скорее взойти на алтарь, чтобы Солнце снова подарило людям свое благословение.       — Ты все еще носишь траур по мне? — однажды спросил он. — Это наверняка очень тяжело и неудобно.       — Поэтому я и не снимаю его, хочу разделить с тобой тяжесть твоего бремени. Намокая, мои одежды заставляют мою спину сгибаться, но в такие моменты я помню лишь о том, что тебе гораздо тяжелее. Даже без этой одежды я никогда тебя не забуду, но пусть не забудут и остальные. Пусть видят, что ты не просто Луна, ты еще и человек.       Чимин не знал, какая встреча с мамой станет для него последней, поэтому каждый раз мысленно прощался с ней навсегда. Он уходил без надежды вернуться.       Она любила его, любила так сильно, что переступала через страх быть пойманной. Она готова была рискнуть ради своего мальчика. И именно это сыграло с ним злую шутку. Несмотря на статус Избранного Солнцем Чимин все же оставался человеком, а люди совершают ошибки. Он не мог заставить себя забыть о ней, не мог перестать возвращаться к ней, выкраивая для этого скудные минуты. Но их встречи не могли остаться незамеченными, и однажды кто-то все же увидел женщину в грязной одежде, которая в предрассветный час медленно шла прочь от Великой Пирамиды. Потом взгляд превратился в сплетню, а сплетня в донос.       С тех пор она перестала приходить. Сколько бы раз Чимин ни проползал по узкому лазу под стеной, сколько бы он ни ждал у холодной толстой решетки, теперь он и в правду остался один. И теперь людское обожание и нервное ожидание, ибо до Вознесения еще так долго ждать, смешались с ненавистью. Никто не говорил с Чимином, никто не объяснил ему таких перемен, будто он действительно стал животным. Много позже он сам нашел причины. А что еще ему было делать, как не размышлять целыми днями о своей судьбе? Избранный втайне ото всех встречался с женщиной; не важно, что она была его матерью. Он наверняка запятнал себя. Она, всего лишь жалкая смертная женщина, могла прикоснуться к тому, кто предназначен одному лишь Богу. Значит, он, Луна, обрек их на долгие годы страданий! Он больше не чист! И Солнце в день Вознесения отвергнет его и покарает провинившихся подданных. Однако жрецы не давали растерзать несчастного юношу, убитого горем одиночества, и все еще хранили веру, что в нужный день Чимин, возможно, их не подведет. А сам Чимин боялся представить, как умерла его мать и как это перенесла и без того почти разрушенная семья. А люди шептались: пусть грязная женщина мертва, но ее кровь, пролитая на ступени Пирамиды, не смоет грех.       К своим двадцати двум Чимин настолько пропитался омерзением к самому себе, что был всего лишь пустым сосудом, на дне которого плескались жалкие остатки добра и надежды, ненавидимые им всей своей сущностью. Потому что никто не будет добр к нему или благосклонен, никто даже жалости к нему не проявит и слепая надежда умрет вместе с ним, когда его заберет Солнце. Чимин — просто еще одна Луна, которую забудут сразу после Обряда дарения и поклонения. Его омывали самыми ценными маслами и самой чистой родниковой водой, он был выращен на лучшей еде и одет исключительно в самые нежные ткани, но не дорог никому. У него была лишь одна тонкая ниточка — его мама. Она привязывала его к этой земле, не давая сойти с ума от отчаяния и жалости к себе. Но и эта связь растаяла, будто ее и не было.       После пяти оборотов под сенью Великой Пирамиды, после нанесения Семи Лун, означающих Семь поклонов Солнцу, его не касалась ни одна рука. И последнее, что он помнил, — боль от иглы, что пронзала детскую спину, и то, как он кричал и тщетно вырывался. Позже с каждым годом Чимин угасал все больше и больше, в итоге, будучи подростком, он еще во что-то верил. Сейчас — нет.       Чимин лишь ждал своего Вознесения. И настал день, когда он проснулся под многоголосый барабанный бой. Казалось, что сама Великая Пирамида вибрирует и сотрясается от этого звука. Чимин понял — пора. Сердце забилось в унисон с громогласным боем, будто кто-то ударял его по груди. Он лежал на своей чистой приятно пахнущей постели и старался осознать, что это… последний раз. Однако, как бы Чимин ни старался, его сознание отказывалось мириться с тем, что день его рождения становится днем его Вознесения.       Он ничего не ел и ни с кем не говорил; провел свои последние часы в тихом саду, где деревья шумели как-то особенно мирно в это беспокойное утро, не обращая внимания на суетное волнение, повисшее над городом. За стеной плескалось людское море, Чимин слышал, как собирается на площади народ.       «Они все пришли и даже приехали издалека, чтобы увидеть, как Солнце заберет меня», — равнодушно думал, перекатывая эти мысли в голове, как круглые камешки. — «Каждый своими глазами должен увидеть, что век благоденствия не прервется, что моя жизнь продлит их, что они спасутся в моей жертве».       Солнце ползло к зениту, как и семнадцать оборотов назад; минуты складывались в часы, истекало отмеренное для жизни Чимину время. На глазах у толпы, что простиралась так далеко, сколько хватало глаз, он взошел по тысяче ступеней на самую вершину Пирамиды — в Золотой храм. Он не бывал здесь раньше: внутри было почти пусто, редкие письмена на песочных стенах украшали унылую желтизну, а в самой его середине возвышался алтарь, похожий на каменное ложе с золотыми вставками по бокам. Чимину казалось, словно ему предстояло возлечь с самим Богом. Алтарь заливал яркий солнечный свет, проникающий внутрь через отверстие, будто кто-то срезал острым ножом самую верхушку Пирамиды. Чимин отмечал все это каким-то осколком сознания. Хотя и понимал, что уже ничего не важно.       — Раздевайся, — коротко приказал жрец, и Чимин развязал тесемки невесомого облачения. Одежда упала к его ногам, а рядом остались тонкие искусно сплетенные сандалии. Он не стал стыдливо прикрываться руками, потому что никто даже не обратил внимания на его наготу.       — Ложись, — велел мужчина, и Чимин легко опустился на алтарь, полностью опустошенный и готовый к предстоящему. Камень был теплый и чуть шершавый. Солнце слепило его, как в тот самый день избрания. Чимин зажмурился. Жрецы встали в круг, и по храму полилась тихая ритмичная песня. Постепенно громкость нарастала, но Чимин все равно не мог разобрать ни слова. Барабаны грохотали во всю силу, словно старались достучаться до строптивого Белого Бога.       — Господь наш! — закричал главный жрец так громко, что перекрыл песнопения. — Прими это Подношение во Имя твое, и во Славу твою! Да будет Воля твоя над всем миром человеческим! Да озарит Свет твой каждый уголок мира сего! Смиренно умоляем мы: пошли детям своим благословение!       Свет стал обжигающе горячим. Чимин вдохнул в последний раз, и его будто подцепили крюком под ребра и дернули куда-то вверх, кости словно захрустели, причиняя поистине мучительную секундную боль, отдающую в голову сильными пульсациями. Он успел услышать вздохи облегчения жрецов и рев ликующей толпы. И все набирая скорость, Чимин понесся вверх, словно сливаясь с ярким светом и становясь единым с его потоком. Он раскинул руки-крылья и превратился в легкий солнечный ветер. Небо из голубого стало иссиня-черным, и звезды-точки бросились навстречу подобно мотылькам.       Его путешествие было бесконечно долгим, казалось, что мимо проносятся столетия, и в то же время до мучений быстрым, как один взмах ресниц. Чимин закрыл глаза, а когда открыл, оказался посреди «нигде», и тело его стало «ничем». Он не чувствовал своих рук и ног, и в плечах не было привычной тяжести. Ничего не касалось его кожи. Вокруг была темнота и пустота, ни звуков, ни запахов.       Постепенно впереди появился слабый свет, как появляется по утрам из-за горизонта первый луч Солнца. Свет усиливался, из темноты стали вырисовываться силуэты. Чимин был не один — и слева, и справа от него были другие существа. Они образовывали гигантское кольцо вокруг источника света, летели на него, как привлеченные свечой насекомые, которые не в силах контролировать свои тельца, свое стремление к Солнцу и теплу. И все эти существа — жертвы из разных миров, которые, теперь Чимин точно знал, существуют, были незначительными мошками, насыщающими Белого Бога лишь благодаря своему количеству. Кого-то одного никогда не будет достаточно чему-то столь великому и большому.       В какой-то момент сильный слепящий поток будто ослаб, выпуская из течения, позволив обернуться, что и сделал Чимин и увидел огромный разноцветный шар желто-зеленого цвета с проблесками голубых пятен под тонкой вуалью редких облаков. Под ногами он обнаружил бесконечную световую тропинку, убегающую обратно к его миру, и понял, что путь назад есть. Можно было воспротивиться божественной воле и устремиться обратно, вниз.       — Не сопротивляйся, — раздался негромкий внушительный голос, исходивший, кажется, со всех сторон сразу и ниоткуда.       Чимин покорно кивнул. Он и не собирался, ведь там внизу его ничего не ждет: ни любви, ни счастья, ни покоя жизни, которая абсолютно бессмысленна и являет собой лишь предначертанную жертву. Краем глаза Луна отметила, что другие жертвы тоже заозирались: видимо, голос обратился и к ним. Но они не послушались. Воздух наполнился отчаянием и ощущением призрачной свободы. Кто-то закричал первым и бросился назад по световой дорожке, споткнулся и покатился кубарем. Чимину показалось, что закричали уже все, обливаясь слезами, воя в животном ужасе. Они бежали, как дикие звери бегут от лесного пожара. Невесомое пространство вокруг наполнили звуки паники и ужаса. Чимин наблюдал за этим с удивительным равнодушием, понимая, что всех сопротивляющихся мгновенно затягивает обратно и они, приближаясь к Солнцу, пронзительно кричат, пока их кожа и мышцы обгорают, становясь прожаренным мясом, а потом и вовсе сгорают в труху прямо вместе с костями. Солнечный ветер унес их прах в небытие.       Постепенно все вокруг стихло. Бесконечный черный мир с белыми точками-звездами и неясным светом других миров вновь наполнился плотной тишиной. Чимин в последний раз оглянулся на то, что должно было быть его домом, но так и не стало за долгие двадцать два оборота, и повернулся к слепящему до слез свету, закрывая глаза. Но это не помогло, и влажные дорожки рассекли щеки, словно раскаленное обжигающее жидкое железо. Он приготовился к мучительной тяжелой боли, которая будет медленно убивать его, заставляя сгорать изнутри, но вместо нее ощутил «ничего».       Чимин неуверенно приоткрыл веки. Все вокруг неожиданно белое. Просто бесконечное белое пространство, полное «ничего». Ни верха, ни низа, ни земли, ни неба. Оно царило со всех сторон, и от него зарябило в глазах. Чимин сморгнул слезы и пошевелил пальцами на руках и ногах, чувствуя, что все еще парит. Его затошнило.       — Почему?       Вновь этот глубокий и тихий голос, который звучал будто бы отовсюду, заполняя собой все вокруг. Его звук отчего-то наполнил Чимина спокойствием и покорностью судьбе.       — Почему не попытался сбежать? — в интонации проступили чувства: любопытство и интерес. Чимин съежился, словно придавленный неосязаемым величием и вселенской всепоглощающей мощью.       Неужели он сошел с ума? Или все же жрецы им врали и на самом деле после смерти что-то есть? Бог не говорит со смертными. Богу не нужно обращать внимание на таких ничтожных существ, как Чимин.       — Не заставляй меня ждать, — послышалось легкое, едва заметное недовольство. Будто его обладатель сам удивляется своей внезапной эмоции.       Чимин закрыл глаза, чтобы белоснежность, от которой уже болит голова, не мешала думать:       — Прости меня, Солнце, — прошептал, обращаясь к «никому» и в тоже время взывая к единственному известному ему божеству, которое, должно быть, и говорило с ним.       — Хватит лепетать, отвечай! — в снежно-белой пустоте словно прокатывается громовой раскат.       — Я предназначен Солнцу! — выкрикивает Чимин, испуганно сжимая голову руками от неожиданно нахлынувшего ужаса перед неизведанным и опасным. — Я тут ради своего господина! Я был рожден для него! Какой мне смысл убегать?       Голос, утрачивая на пару секунд все свое божественное величие, фыркает:       — Вы, люди, самые странные существа во Вселенной. Единственные ищете во всем смысл. Остальные видели смысл в том, чтобы убегать. А ты в том, чтобы остаться?       — Вся моя жизнь была дорогой к Солнцу, моему господину. Вы ждали меня? — спрашивает, чтобы подтвердить свою догадку и будто бы слышит усмешку, окончательно убеждаясь. — Я пришел. Теперь мое место здесь.       — Хочешь сказать, на Земле для тебя ничего нет?       — И никогда не было. Никогда с тех пор, как я стал Луной, — он обнял себя руками. Его преследовало ощущение озноба, пусть мертвые и не мерзнут (они вообще ничего не чувствуют). Не должно было быть ни боли, ни холода. Но у Чимина болели глаза, пока горячие слезы текли по щекам, и мерзли руки с ногами. На плечах оставались царапины в тех местах, где он хватал себя, будто пытался защититься.       — Ты дрожишь, — равнодушно заметил голос.       «Да неужели?» — саркастично воскликнул Чимин в своей голове и снова вгляделся в бесконечную белизну. Он немного привык, и всеобъемлющая пустота больше не ощущалась такой пугающей, точно падение в бездну.       — Не дерзи, дитя, — велели без злости, и Чимин вновь обхватил голову руками, словно пытался укрыть свои мысли от чужой воли — вот что это было за странное чувство в черепе.       — Простите, господин, — он крепче впился пальцами в волосы, с силой оттягивая пряди. Голова запульсировала.       — Зови меня Эол — владыка солнечных ветров, — приказывает, а не просит, после замечая и без того очевидное: — Тебе страшно.       Чимину почудилась насмешка, и он поморщился, но тут же одернул себя — нет у него права судить Бога.       Луна постарался звучать убедительно, а не испуганно:       — Я мертв. Чего мне бояться? — посмотрел «вниз» (по крайней мере скосил глаза туда, где всегда были его ноги). Стопы ничего не касались, словно он висел над пропастью. Чимин потянулся пальцами ног вниз, но ничего не вышло, там была лишь зияющая пустота.       — Твоя душа пока не мертва. Поэтому ты был бы дураком, если бы не боялся. К тому же вы, люди, всегда трусите перед неизвестностью, — весомо ответил голос и тут же с любопытством человека, разглядывающего щенка, спросил: — Что ты делаешь?       — Пытаюсь встать, — Чимин от неловкости прикусил щеку изнутри.       — Ты хочешь стоять?       — Хочу, — он посмотрел «вверх», пытаясь узнать: возможно, этот некто говорит оттуда? И если это Иная жизнь, то почему в ней так пусто? Эти мысли смешались с непониманием происходящего, и в голове будто все поплыло. Его мозг, потерянный в «нигде», не мог справиться с тем, что он то ли висит, то ли плывет в пустоте, и не было никакой возможности все это прекратить. Он был лишь игрушкой, забавным зверьком в руках кого-то несравненно более мощного, чем кто-либо на свете.       В следующее мгновение что-то неуловимо изменилось, захрустели его несуществующие суставы, кожа болезненно натянулась, словно кто-то пытался размазать его, как кусок масла по слишком большому ломтю хлеба. И затем его резко бросило туда, где, вероятно, должен был быть «низ». Колени и стопы врезались во что-то невидимое, но ощутимо твердое, и загудели, откликнулись горячей пульсацией. Теперь Чимин стоял на четвереньках, и под растопыренными пальцами ничего не было, все та же пустота. И все-таки он стоял.       — Пожалуйста, — произнес некто, будто сделал великое одолжение, считая себя причиной и началом всего. И Чимин было разозлился на несколько секунд, но тут же осознал, что так и есть. Он сам всего лишь пылинка в сравнении с тем, кто обратил на него внимание. Чимин для него мимолетная мысль, и жизнь его коротка, как полет бабочки-однодневки. Смысл беспокоиться или злиться? От пережитых потрясений у него неожиданно закружилась голова. Тяжесть осознания легла на плечи могильной плитой и придавила к бесконечному полу, Чимин прижался к нему лбом и закрыл глаза. — Ты что, засыпаешь?       — А я могу? Мертвые могут спать? — Чимин повалился на бок и сжался в комочек, подтянув колени к груди. Он ощущал себя бесконечно маленькой горошинкой, которая скатилась в щелку бытия, и о ней все позабыли. Он все еще не до конца понимал происходящее и боялся, отчего и без того уставший ум метался в клетке невыясненных обстоятельств, ища выход, которого не было.       — Можешь. Если я захочу.       — Тогда пожалуйста. Хотя бы немного, — неясно пролепетал он, уже чувствуя, как проваливается в зыбучий вязкий песок сна — наверное его пожалели. Как же чертовски унизительно. А впрочем, он привык. Им и так всю жизнь помыкали, поэтому не все ли равно? Тут он подчиняется Богу, и это почти приятно, ведь тот не кидает ему в спину грязь слов.       Кажется, пространство вокруг постепенно погасло, затянулось чернильным туманом, становясь похожим на ту самую иссиня-черную невесомость, в которую он попал изначально… А где он? Если думать обо всем так, как он привык, то где именно эта Иная жизнь? В пустоте? Другом мире?       — Спи, дитя. Спи крепко и без снов.       Этому голосу невозможно было сопротивляться. Все беспокоящие вопросы потонули в небытие и усталости. Чимину кажется, что стало теплее и он наконец согрелся: «Когда я не проснусь, все окажется лишь видением. Я умер, и мне все почудилось».       Сознание померкло.