Подношение Солнцу

      Чимин проснулся в темноте. Открыл глаза и на секунду испугался, что ослеп: такая вокруг была непроглядная тьма. Она охватывала своей густотой, будто поглощая, впитывала весь незримый возможный свет, не давая и шанса на перелив мерцания.       Однако постепенно вдалеке, словно на горизонте, зажглись первые цветные точки. Чимин сел, притянув колени к груди, провел по голым ногам ладонями, будто проверяя, на месте ли они, и ощупал все тело. Нагота мало его беспокоила, все равно он был один.       — Проснулся, — не спросил, а констатировал некто. Чимин вздрогнул. Он и сам не знал, надеялся или боялся, что все произошедшее после Вознесения окажется сном.       — Эол, — осторожно начал он, тщательно подбирая слова. Он выбрал это обращение, потому что именно так называли Белого Бога жрецы и потому что само Солнце об этом попросило. Однако Чимин все еще думал, что жрецы ведали что-то недоступное простым смертным. — Почему я все еще здесь?       — А где бы ты хотел быть?       — Жрецы всегда говорили мне, что я вознесусь и стану частью тебя. Стану подпиткой для твоей силы.       — Жрецы, — протянул голос не то задумчиво, не то разочарованно. — Что они вообще могут знать? Никто из них никогда не бывал и не побывает в моих владениях. Моя воля выше их понимания. Мое сознание охватывает все сущее. Я вижу все и знаю все. Я и есть — все и ничто. Мне не нужна твоя жалкая мелкая жизнь, чтобы продолжать быть. Мне достаточно себя для моей бесконечности.       Чимин оскорбленно засопел, но промолчал. Звезды на неиссякаемо удаленных границах его нового мира продолжали разгораться, становилось все светлее. Теперь он различал свои белые коленки в мелких царапинах. Луна мимолетно удивился, что в этом странном Ином мире у него все еще могли кровоточить и болеть колени.       — Не печалься, птенчик, — в грозном тоне проступила теплая, как речная вода в жару, ласка. — Я давно не говорил с человеком и совсем позабыл, какие вы.       — Я умру, Владыка? — задал Чимин вопрос, который волновал его больше всего. — Вернее, я, — он не мог подобрать слов, — перестану быть?       — Если я так захочу, — рассудительно заметил некто. — Не пугайся, потому что я и есть начало всякой жизни. И в моей власти прекратить любую жизнь во всех известных мирах.       — Твое пламя не сожгло меня, и я не выполнил свой долг. И что же будет с моим миром, Эол? Ты покараешь его?       — Тебя интересует их судьба? Почему? — в голосе было неподдельное удивление.       — Потому что они тоже люди. Пускай они ненавидели меня, пускай презирали, но я жил и умер ради них. Моя жизнь не должна пропасть зря, — «Ведь иначе все мои мучения были бессмысленны».       — Вы, люди, эгоисты. Вы бежите, кричите, спасаете свою жизнь. Ваш инстинкт выживания сильнее всех остальных чувств. Он руководит вами, и вы так легко поддаетесь ему, ведомые животным ужасом, желанием жить и быть самым ценным во Вселенной, — на мгновение замолчал, погружая неизведанное пространство в гнетущую тишину одиночества. — И все же ты не боролся. Так легко пожертвовал собой, уверенный в собственной смерти.       — Я удивил тебя, Эол? — Чимин все еще чувствует себя неведомой зверушкой, которой интересуются из праздного любопытства и лишь поэтому оставляют в живых.       — Да, давно не было, чтобы кто-то из вашего рода изумлял меня своей самоотверженностью, — в интонации проскользнула неясная насмешка. — Расскажи мне, почему ты такой?       — Я не знаю, — мягко отозвался Луна. Этот голос больше не пугал его, даже когда громыхал громом или становился едким, презрительным. Он больше не казался абсолютно нечеловеческим, а лишь разбавлял ощущение сиротливости Чимина в «нигде». — Когда я был Луной, никто не говорил со мной, никто не любил, не был добр и снисходителен. Я всегда был один и редко покидал Великую Пирамиду, но каждый день я поднимался на каменную стену и смотрел на город. Там были люди: молодые и старые, грустные и счастливые, полные жизни и готовые к смерти — самые разные. Женщины шли по улицам, одной рукой придерживая кувшин на голове, а другой — держа ребенка. Они заботились о своих чадах и смотрели на них как на самое ценное сокровище в целом мире. Они любили их больше всего на свете и были готовы на все ради их счастья. И дети. Дети, полные жизни и веры в завтра бегали по улочкам, улыбаясь и смеясь. Они не ведали страхов жизни, не знали о них и жили моментом. Эти дети вырастали в юношей, которые ухаживали за девушками и дарили им цветы и фрукты. Они вырастали в тех самых нежных девушек, принимающих эти дары. Они были счастливы, несмотря на все невзгоды. У них впереди была долгая жизнь, полная тепла и поклонения Солнцу, — Чимин на мгновение прикрыл глаза, воскрешая в обрывках памяти образ народа, во имя которого погиб. — Мужчины делали непонятные мне орудия и торговали на улицах. Они оберегали своих жен и дарили защиту, любили свои семьи. Старики собирались в тенистых двориках и играли в странные, неизвестные мне игры. Они были сухими, едва ли сытыми, но такими же полными простой мирной жизни, которая пусть и была суровой, но и в ней было место доброте и состраданию. Ко всей этой жизни я не имел никакого отношения, но я хочу, чтобы она продолжалась, чтобы эти люди растили детей, работали, собирались на праздники, росли и заводили семьи. Они возложили на меня свои надежды, и я хочу их оправдать. Пусть у меня не было своей жизни, но они смогут прожить свои. Для этого я и был рожден, — Чимин открыл обжигающиеся от несорванных с ресниц слез глаза, смотря на россыпь звезд вдали. В груди у него было горячо от осознания ценности своего мира и людей, населяющих его.       Однако в ответ на его речь, полную чувств и преданности, была тишина. Она показалась ему пронзительно громкой, ледяной, и Луна невольно повел плечами, когда уже знакомый голос разрезал ее своим баритоном:       — Ты сказал мне, что тебе не к кому вернуться. Ты в этом уверен?       — Да, Эол, никто меня не ждет. У меня нет людей, который дорожили бы мной, — от понимания, что это правда, у Чимина в очередной раз заболело сердце, ведь он абсолютно никому не нужен, не важен и не ценен.       — А как же твоя мать? К ней бы ты хотел вернуться? — интонация была заискивающей, с нотками любопытства.       — Ты видел мою маму, Владыка? — взволнованно спросил Чимин, позволив себе дерзость даже не ответить на вопрос. Внутри что-то горячо забурлило, поднимаясь выше к горлу, в котором встал колючий ком от переизбытка чувств. — Она не умерла? Значит, — он медленно осознавал произошедшее, — она забыла меня, да?       — Помни, я вижу все и знаю все. Я вижу, как она скучала по тебе, как плакала о тебе долгими темными ночами, как шептала в подушку твое имя, — с божественным равнодушием перечислил голос. — Но может тебя порадует то, что она все же обрела покой в вечности, а затем прошла через врата возрождения. Ты можешь вернуться к ней, если я того пожелаю.       — Что это значит: «врата возрождения»? Жрецы никогда не говорили, что среди людей есть хоть одна достойная душа, которая смогла получить шанс на повторную жизнь.       — Жизнь — это круг, и как твой мир обращается вокруг Солнца, так и людская жизнь идет по кругу, вы умираете и снова рождаетесь. Только Луне, упавшей в мое горнило, не суждено снова стать человеком.       — Значит, моя мама родилась заново? Она теперь снова ребенок? — «Зачем ей в другой жизни я? Она ведь даже меня не вспомнит».       — Нет, давно не ребенок. Многие дни прошли с тех пор, она вновь успела стать матерью. Но ее душа все та же.       — Многие дни? Сколько же… сколько времени прошло? — неясный животный ужас окутал Чимина, по спине пробежал холодок — над ним просто издеваются? Вот так просто давят на больное своим величием, возможностью управлять его судьбой. Он страдал долгие двадцать оборотов, и теперь после того, как его тело мертво и наверняка сгнило, над ним и его чувствами так насмехаются?       — Недели, месяцы. А может, годы? — спрашивает словно у пустоты. — Кто знает.       — Нет! — забыв о покорности, воскликнул Чимин и вскочил на ноги. — Не может быть! Я ведь только раз заснул! Вознесение было только вчера!       — Разве это имеет какое-то значение? — задумчиво отозвался некто, не обратив внимания на мимолетную вспышку отчаяния. — Здесь время идет по-иному. Время непостоянно. Оно то растягивается, то сжимается, то бежит быстро, то совсем замедляется. В следующий раз ты заснешь, а промелькнут столетия, и все, кого ты знал, станут костями в земле или прахом, развеянным по ветру. Если уже не стали.       Луна зажал себе рот рукой, чтобы не зарыдать. Он закусил ребро ладони и лишь тихо всхлипнул — нужно быть сильным. Пусть уже и без осознания, что где-то есть любящий его человек. Ему стало чуть легче оттого, что ее душа все же не забыла его, пусть сама она и не помнит. Может, эта новая жизнь принесет ей больше счастья? Теперь она свободна от бремени, что делила с ним.       — Ты расстроен, птенчик? — голос снова удивился. — Но ты ведь не хотел к ней возвращаться, тогда почему плачешь? О чем жалеешь?       Чимину казалось, что над ним издеваются:       — Я не могу вернуться, но она всегда будет моей мамой. Ты ведь не знаешь, каково это, когда все тебя ненавидят и только кто-то один в целом мире любит тебя и остается на твоей стороне. У Бога не может быть матери, ведь так? Ты един в самом себе, — он больше не скрывал слез. Они катились по щекам, пока вдруг не подул теплый ветер, и словно кто-то осторожно смахнул непослушную влагу грусти.       — Я… — впервые Чимин услышал в этом голосе тень колебания, намек на сомнение. — У меня не было матери, никто не создал меня. Это я создал всех. Вы, люди, и остальные существа во Вселенной — лишь плоды моих измышлений.       — Тогда чего ты хочешь от меня? — Чимин чувствовал себя маленьким плаксой, который споткнулся на ровном месте, упав и расшибив колени, и тут же разрыдался. Его это раздражало, поэтому он постарался взять себя в руки.       — Ничего. Я давно ничего не хочу. Ты лишь мое развлечение, птенчик. Удивляешь своим поведением. Ты не такой, как другие, — и снова ветер обласкал Чимина, взъерошил волосы на голове подобно тому, как человек треплет по ушам милого щенка. — Мне нравится твоя самоотверженность, твоя готовность пожертвовать собой. Твоя тоска по жизни, которой у тебя никогда не было, так разрушительна и в то же время прекрасна, что я заинтересован, к чему все это приведет.       — Я буду жить, Владыка? Вернее, существовать, лишь пока развлекаю вас? И исчезну, когда надоем? — спросил осторожно, словно ступая в зыбучие пески.       — Конечно, — ответил с безжалостностью жестокого ребенка, и Чимин снова ощутил, как ядовитая безнадежность проникает в его маленькое хрупкое сердце, неспособное принять столько печали за раз. — Ты же не хочешь исчезать?       — Нет, — честно ответил он. — Ты зовешь меня самоотверженным, но я, как и все, хочу пожить подольше, увидеть то, что другие не видели, почувствовать то, что никто другой не чувствовал. Раз уж мне выпал шанс, пусть он подольше не заканчивается. Ведь никто здесь раньше не бывал, никто не говорил с тобой, Эол. — Да, смертным не доводилось оставаться здесь дольше положенного. Тебя это радует?       — Конечно. Все же я не такой уж особенный. Просто смертный, который боится умереть и хочет каплю счастья в своей жалкой жизни.       Невидимый пол под ногами Чимина затрясся от оглушительного смеха. Луна понял, что пока у него есть время, чтобы попытаться жить.       — Чего же ты еще желаешь в «своей жалкой жизни»? — Чимин услышал в чужом голосе благосклонность и слегка приободрился.       — Здесь… очень пусто, — начал он издалека, но не успел закончить мысль, как голое пространство превратилось в бесконечное поле золотой ржи. Его будто прочитали, создав то, что он хотел бы увидеть. Ряды налитых колосьев тянулись к голубому горизонту, как руки верующих к Солнцу. Они плавно покачивались в спокойном танце, словно их колыхал ветер, хотя Чимин не ощущал ни дуновения, и пахли именно так, как он и думал — свежестью и свободой. Этот аромат пропитывал всю бесконечность вокруг и казался нереальным, почти вымышленным, но ощущался лучше чего-либо, что было в жизни. — Ого! — Луна провел ладонью над колосками, и кожу защекотали тонкие твердые ости. — Это ты сделал, Владыка? Ты это создал? Так легко? — он не мог скрыть восхищения.       — Все в мире создал я, даже тебя, птенчик, — снисхождение скользило в речи водопадом и перемежалось каплями самодовольства.       — Им нужны будут вода и солнце, чтобы жить, — заметил Чимин, чуть взволновавшись от мысли о возможных муках бедных растений. Однако у него над головой тут же раздался до боли знакомый звук — раскат грома — и голубое небо сменилось темно-синими грозовыми тучами, которые грозно плыли по вышине, ставшей будто более низкой и темной. По небосводу прокатились злые черные волны. Где-то внутри, словно в плену мрачных облаков, перекатывались и погромыхивали молнии. Чимину чудилось в этом что-то загадочное, торжественное, но в то же время пугающее, отчего в груди сладко замирало сердце.       Лучи невидимого, а может, вовсе не существующего солнца время от времени пробивались сквозь тьму воистину божественным светом, поджигающим края облаков. Золотые нити спускались к колосьям, будто только ради них и были созданы.       «Хотя, — подумал Чимин, — возможно, так и есть».       И вдруг, точно щелчок бича, молния расколола одну из туч на части и осветила все вокруг яркой вспышкой. Громовой раскат сотряс небо, Луна вздрогнул от неожиданности. Первые капли упали где-то вдалеке несмелыми первопроходцами, а после вода рухнула с небес постепенно приближающейся стеной. Оглушительный перестук ливня наполнил уши.       Чимин зажмурился и запрокинул голову, капли забили по коже. Волосы потяжелели почти мгновенно, и быстрые струйки покатились по его обнаженной фигуре замысловатыми узорами. И именно сейчас, в этот момент, полный невысказанной силы природы и ощущения холода дождя, в своем посмертии Луна ощущал себя более живым, чем во все прожитые годы.       — Вижу, тебе нравится мое творение, — в божественном голосе была легкая насмешка.       — Да! Да, это просто прекрасно! Непередаваемое чувство. Жаль, — негромко, стесняясь произнес Чимин, — что ты не можешь вместе со мной насладиться им. Так жаль. Это чувство ни с чем не сравнится. Будто… истинное счастье свободы.       Ответом ему был еще один громовой раскат. Дождь был большой редкостью в тех краях, где родился Чимин. Поэтому ливень казался ему чудом и благословением. Его кожа покрылась мурашками, волосы промокли, но Чимин не двигался. Он наслаждался ощущением мягкой почвы под ногами и зарывался в нее пальцами еще сильнее, почти утопая, прикосновения колосьев щекотали и в то же время били его по бедрам и икрам, оставляя мелкие царапины и краснеющие следы.       Чимин открыл глаза, часто моргая от мешающих капель, и сделал шаг, слыша, как под ногами чавкает влажная земля, полная сил, чтобы давать жизнь растениям. Луна почти увяз, утонув едва ли не по щиколотки, но чувство счастья не исчезло, а восполнилось, становясь всеобъемлющим, потому что вот она — жизнь в достатке и осознании, что завтра не наступит засуха, от которой погибнет все живое. Было что-то сладко-запретное в этом странном моменте: в том, чтобы измазаться в этой грязи и гулять нагишом. И даже в беседе с Богом.       — Ты правда никому этого не показывал? — Чимин с трудом верил, что подобные силы, способные создать нечто настолько полное в своем единстве и мощи, остаются неиспользованными, а если и применяются, то явно не в благих целях.       — Нет, ты первый смертный, который задержался в моей обители.       — Мне стоит гордиться, — Луна улыбнулся и удивился, поймав собственную улыбку. Его губы давно ее не знали, он уже думал, что разучился это делать. — Спасибо за честь, Владыка.       — Не зови меня так. Мне нравится, когда ты говоришь «Эол». Это звучит лучше, — на удивление это не было похоже на приказ. Скорее уж на просьбу.       — Как пожелаешь, Эол, — Чимин покорно склонил голову, принимая сказанное, и продолжил свой путь, утопая в холоде и влаге, пока его стопы все еще тонули в плодородной темной почве.       — Куда ты идешь? — с любопытством поинтересовался голос, и Луне почудился мягкий ветерок, следующий за ним: чужое присутствие стало более явным.       — Не знаю, просто иду. Там, внизу, мне не позволяли далеко уходить от Великой Пирамиды. Поэтому теперь мне хочется идти и идти, пока ноги не заноют от усталости. Мне хочется даже убежать и ощутить каково это: быть, когда нет сдерживающих оков. Ты ведь не против, Эол? Мне бы так хотелось хотя бы вообразить, что я свободен и могу идти, куда пожелаю, — он остановился, неожиданно задумавшись, и посмотрел вверх, ловя лицом острые капли. — А я могу здесь устать?       — На все лишь моя воля. Если я пожелаю, ты устанешь.       Чимин снова ощутил себя лишь куклой, с которой играется создатель развлечения ради, но, если честно, он был даже не против. Если ему дозволено желать что-то и получать это, то почему не поразвлечь Бога?       — Я хочу увидеть, что будет там, на горизонте, — указал перед собой куда-то вдаль, подмечая, что сейчас перед ним простирается бесконечная непогода и налитые золотые колосья, цепляющие своими стеблями свежесть ливня.       — Ничего, только поле. Оно будет тянуться столько, сколько ты будешь идти. Ты можешь идти в любую сторону, в какую хочешь, но никуда не дойдешь, потому что здесь нет границ. Пока мои мысли не ограничены, этот мир тоже бесконечен, — все это звучало нереально и подобно сказке, но, учитывая происходящее, Луна легко мог поверить в сказанное. И верил всем сердцем.       — Тогда, — нерешительно начал Чимин, — может быть, ты создашь еще что-нибудь? Что-нибудь, до чего я мог бы дойти. У любого пути должна быть цель, какой-то конец. Как бы я ни хотел идти, но, кроме этого, мне хочется и прийти куда-то, — вгляделся в сгущающиеся облака, которые темными перекатами скользили в вышине.       — Капризное дитя, — снова рассмеялся Эол, явно не ожидающий, что поначалу растерянный, грустный и напуганный паренек так быстро наберется сил и желаний и возьмет его и его силы в оборот, желая насладиться моментами упущенной им жизни.       На горизонте, в нескольких сотнях шагов, словно из ничего соткался маленький домик с белыми ровными стенами и аккуратной соломенной крышей. Он появился подобно тому, как на бумаге от тепла проявляется рисунок, сделанный молоком.       Дождь стал более редким и спокойным, и Чимин, заметив очередное чудо чужих сил, широко улыбнулся и рванул вперед, не обращая внимания на хлесткие удары колосьев, увязающие ноги и холод. Он добрался за несколько недолгих мгновений и замер у совсем низенького крыльца, рассматривая почти идеальное творение чужой мысли, выглядевшее прямо как в его мечтах. Когда Чимин был маленьким, он часто думал о том, что хотел бы сбежать далеко-далеко, в края, полные сытости и воды, где пастбища покрыты сочной зеленью. Он отчаянно желал поселиться в небольшом милом домике, где за окном бежит по камням река, звеня и переливаясь на солнце. Мысленно Луна всегда искал то место, где засухи и голода не будет больше никогда, и все будут сыты и счастливы. И вот сейчас Луна стоял напротив своей мечты, не веря, что может войти.       — Ну же. Входи, птенчик, — в голосе заскользила насмешка, и Чимин встрепенулся, становясь на первую низенькую ступень. Его нога тут же стала идеально чистой, а затем и вторая, и он не оставил на гладко выскобленных досках никакого следа. Луна отодвинул тяжелый полог, бывший вместо двери, и заглянул внутрь. Стены были такими же белыми и чистыми, как и снаружи, а посередине комнаты стояла широкая резная постель. Она не была настолько роскошной и утонченной, какая была у Чимина внутри Великой Пирамиды, но понравилась ему намного больше, и он, издав неясный довольный звук, бросился к ней, повалившись на манящую мягкость. Его тело и волосы тут же стали сухими, и он смело потянул на себя белоснежную простыню, кутаясь в нее, как в кокон, и катаясь с одного бока на другой, чтобы найти наиболее удобное положение. Постель чем-то неуловимо приятно пахла, и Чимин не мог точно дать описание этому манящему аромату, но почему-то решил, что именно так и пахнет Солнце.       — Тебе нравится? — голос перестал разноситься эхом и внутри домика звучал мягче.       — Да. Очень, — Луна улыбнулся куда-то в потолок и блаженно выдохнул, прислушиваясь к равномерному биению капель за небольшими окошками в разных концах одной большой комнаты. — Благодарю тебя, Эол. Все выглядит прямо как мечтах, и сейчас я чувствую, словно уже познал истинное счастье.       — Счастье быстротечно и всегда уходит в небытие также стремительно, как и появляется. Оно подобно вспышке моего света поутру, — было слышно, с какой горечью звучали эти слова, но Чимин не решился спросить, в чем причина, и повернулся на бок, наконец найдя удобное положение. Он посмотрел в окно, наблюдая за тем, как колышется бесконечное поле:       — Ты хочешь, чтобы все это исчезло? Если для меня уже это счастье, но оно быстротечно, значит, ты не хочешь оставить его мне?       Послышался тяжелый вздох:       — Я не говорил такого. Ты можешь наслаждаться этим счастьем, коли желаешь того. Я не могу быть против, потому что пока меня забавляют твои реакции и поведение. Какой человек будет считать за счастье захудалый домик в поле и дождь? Обычно люди более корыстны и беспощадны. Счастье у вас — это власть и слава.       — Зачем они мне, если я мертв? И даже если бы не был. Это не смогло бы сделать меня счастливым, как бы я ни захотел, — Чимин прикрыл глаза, ощутив, что веки словно тяжелеют.       — А что для тебя счастье?       — Я не могу сказать точно или дать конкретный ответ, но, наверное, это вещи, которые заставляют тебя радоваться. Я всегда чувствовал себя обремененным тем, что я Луна, и это тяготило меня, ведь я не был простым человеком, как бы мне не хотелось. Даже тяжелая жизнь людей за стеной казалась мне привлекательнее роскоши, в которой я жил. И однажды я подумал, что счастье — это что-то простое. Легкое, но недоступное. Мой народ гиб от засухи и жары, палящих лучей, он презирал меня и мои желания быть простым человеком, и все недоступное стало моим счастьем. Сейчас, не считая тебя, Эол, я один. И я не чувствую ненависти, не чувствую засухи и жары. Это поле кажется мне источником возможного пропитания и дает надежду, а дождь лишь подкрепляет ее. И я счастлив. Все неосуществимое сбылось, — уголки губ приподнялись в слабой улыбке, и Чимин закутался в ароматные простыни еще сильнее, вжался щекой в подушку. — Ты пожелал, чтобы я заснул, Эол? — почувствовал, как постепенно уплывает сознание. На мгновение Чимин испугался, ведь неизвестно, через сколько месяцев, лет или веков он проснется, но какая в самом деле разница? Вся его прошлая жизнь позади, а будущее не такое далекое, ведь он не проживет долго.       — Да. Спи, птенчик, — некто и его присутствие почудилось ближе, чем раньше, и уже знакомый теплый ветер обласкал взъерошенные волосы.       — Я тебе надоел, Эол? И больше не проснусь? — произнес Луна с трудом, язык ворочался во рту еле-еле.       — Нет, что ты. Я просто, — голос будто окончательно потерял свою божественность и слышался совсем рядом, так близко, а тепло от ветерка показалось едва ли не человеческим прикосновением невесомых пальцев, — хочу немного подумать в одиночестве. Поэтому спи.       Чимин ощутил теплую руку, которая осторожно коснулась его волос, лаская. Она настолько нежна и аккуратна, что последние крупицы сознания угасли под такой милостью, заставляя погрузить не в сон, а в нирвану спокойствия. Чимину хорошо и приятно парить где-то там, вдалеке, но знать, что рядом есть кто-то, кто не желает ему смерти. Прежде, чем окончательно покинуть реальность, Луна мельком подумал: «Мой Эол». И конечно тот, другой, увидел это в его мыслях, удивляясь теплу, которое растеклось в груди от таких простых слов.       Солнце неуловимо изменился. И от этого он ощутил себя странно: не плохо и не хорошо, а лишь по-новому. И не сразу он заметил, что его тело преобразилось. Тело? Откуда оно вообще взялось? У него не могло быть никакого тела. Он лишь мысль и воля. Или все же могло? Божество очень долго и тщательно следило за Чимином, его движениями и чувствами, и с каждой секундой все больше и больше убеждалось, что все это что-то ему напоминает: что-то неизведанное, но до боли знакомое, словно уже виденное и испытываемое им… И лишь сейчас Эол осознает себя в теле, которое будто чужое, будто до конца еще не его. Он увидел руку и тонкие пальцы, которые покоились на голове Луны. Эол потер палец о палец и ощутил шершавость их подушечек, услышал скрип, когда надавил сильнее.       Он издал тонкий вскрик и отшатнулся, едва не упав, ведь стоял на ногах, отчего отвык уже очень и очень давно.       «Отвык?» — мысли перемешивались, наскакивали друг на друга. — «Я отвык стоять? Я стою?» — опустил взгляд, заметил стопы и ноги. Простые человеческие ноги, как у Чимина. — «Что это такое?» — на пробу пошевелил пальцами, осознавая их. Гладкий деревянный пол холодил кожу, мелкие волоски на ногах встали дыбом.       Солнце ощупал собственное тело руками, чувствуя каждый изгиб, попробовал наклониться. Стоило признать, что теперь вся могущественная сущность в оковах этого тщедушного человеческого тельца, которое, однако, казалось знакомым и даже в некотором смысле родным. Все мысли и силы легко в нем поместились, поровну распределившись на каждую частичку, наполняемую огромной всепоглощающей властью и мощью. Сила ведь не ушла? Эол на пробу повел рукой, приказывая им же созданному миру, и дождь тут же прекратился. Значит, правда. Почему же он неосознанно воплотился? И во что? В жалкое, убогое и слабое существо. Но зачем? В чем причина? И почему это тело так прекрасно ощущается?       Его взгляд упал на спящего. Неужели?..       Так много вопросов и ни одного ответа. Но где-то в бескрайнем сознании Божества тихонько шептал неизведанный голос, почти молящий к нему прислушаться, но все еще едва различимый, отчего и роняемые им слова были неясны. Эол отмахнулся от него, решив, что это что-то глупое и бессмысленное. И голос затих. Он неуверенно присел на край постели, пахнущей Солнцем, им самим, и попытался вспомнить, как управлять этим телом.