secrets sleep in the shadows

Тэхён внимательно заполняет отчёты, закидывая ноги на мраморный стол, и, одновременно выхватывая сигарету из пачки, прикладывает её к ванильным губам. Зажигалку долго искать не приходится — она у него всегда одна, всегда в одном и том же кармане брюк, где он хранит её уже достаточно долго. Для него она подобна реликвии. Память об ушедшем, о потерявшем самого себя и внезапно вернувшемся Чонгуке. Ким ещё минуту крутит её пальцами, щурится и делает новую затяжку, закидывая обратно в карман. Память, что умерла семнадцать лет назад, не возродившись. С другой стороны раздаётся стук в дверь. — Ким Тэхён, — сотрудник заглядывает в кабинет, не заходя полностью, ожидая одобрения, — к вам пришли. — Это от Намджуна? Тэхён одобрительно кивает, жестом позволяя зайти коллеге. — Нет, — тот держится достойно и статно: чёрный отпаренный костюм, ровная осанка и идеальная укладка, не будь Тэхён сейчас занят, то он бы поимел его прямо на этом столе. На своём столе. — Он назвался Чонгуком, говорит, что вы его знаете. У Кима черти бушуют внутри, а дьявольские рожки сами по себе приподнимаются в истерическом азарте. Его волнует только одно: что здесь делает Чонгук? — Пусть заходит. У него пять минут. — Да, сэр. Коллега кланяется и отклоняется вон из кабинета, следом за ним в кабинет, словно мышка, входит Чонгук. И у Тэхёна огонь в зрачках пылающими искрами разгорается до невозможных размеров. Сейчас он ощущает себя чёртовым Сатаной, к которому пришёл Чонгук на исповедь. Тэхён не собирается слушать исповедь, потому что Тэхён хочет выбить всю дурь и заставить каяться во грехах. Пускай Чонгук прямо здесь и сейчас падёт на колени и извинится за каждое своё произнесённое слово. За все слова приходится платить. — Что тебе нужно? — машинально скидывает со стола ноги и возвращает себя в прежнее состояние, в котором всегда находятся все офисники, перелистывая каждый лист документов. — Ты вроде что-то о работе говорил? Тэхён поднимает взгляд и вопросительно вскидывает бровь, мол, я не понимаю о чём ты говоришь. — Когда я успел заикнуться об этом? — За ужином. Ах да, Тэхён припоминает их разговор с отцом. Только краски сужаются и разговор, кажется, был совсем в другом русле. — Я что-то не припомню, чтобы нанимал тебя на кого-то, — Чонгук продолжает стоять в дверях, склонив вниз голову, словно беспомощный котёнок, ища помощи, но Тэхён не ведётся на такое. — Точно, теперь вспомнил, но умолял меня об этом не ты, а мой отец. — Мне нужна работа. Документы сразу же закрываются с громким хлопком и Тэхён, встав изо стола, облокачивается об угол, скрестив руки. Закрытая поза говорит о многом, ведь именно так он может показать свою неприязнь сейчас. Нежелание видеть и слышать Чонгука. Все негативные краски в одном ключе и виде. — Ты мне вот скажи, почему я должен тебя взять? — С судимостью меня не примут практически нигде. — А ты думаешь я тебя возьму с судимостью? Чонгук моментально утопает. Тонет беспомощно в паутине из собственных чувств, ярого унижения и презрения. Он действительно думал, что спустя пятнадцать лет всё будет иначе? Он правда надеялся, что Тэхён всё тот же славный малый? Нет, но он искренне надеялся и верил, что между ними всё ещё родственные отношения, что Тэхён, чёрт возьми, всё ещё ему не чужой и, что, он всё ещё для него что-то значит. Но тот, кто сейчас стоит перед Чонгуком, не Тэхён. Это не тот Тэхён. Это энергетический демон. И Чонгуку хочется бежать, но он не может подвести самого себя и семью, поэтому так отчаянно стоит сейчас перед владельцем бизнес-центра и самолично унижается, ища хоть какого-то одобрения в уже чужих глазах. Уже давно в чужом голосе. Ким левой рукой потирает устало глаза и шумно выдыхает, мол, сдаюсь, дам тебе шанс, выбора нет. — Хорошо, — продолжает, но уже с более спокойной интонацией, — мы так совсем сгрызём друг друга. — Ему проще смириться с ситуацией, нежели бороться с самим Чонгуком, ведь как говорят все люди в безысходной ситуации? «Горбатого могила исправит»? Тэхён бы хотел наглядно посмотреть как Чонгука исправляет эта могила, ведь знает, что этого черноволосого недоумка ничто не исправит, даже смерть. — Я обещал отцу, что помогу, и, — он делает акцент в самом конце, — Чонгук, я даю тебе полгода, чтобы исправиться в глазах хотя бы моего отца и просто исчезнуть. Умоляю тебя. — Какого чёрта ты ставишь мне условия? Старший привычным образом сжимает кулаки и подходит вплотную к Тэхёну, сокращая расстояние между ними на полный максимум. Слишком мало воздуха. Слишком тяжело дышать. И чихать он хотел на дорогие тряпки поверх Тэхёна. Чихать на костюм и его стоимость, ведь это всё не больше, чем обёртка, а внутри гниль. Срок годности подпортил личность. Замарать руки в гнилье ему не впервой. — Что, ударишь собственного брата? — Какой же ты сукин сын, Тэхён. Тэхён же лишь усмехается, ехидно приподнимая уголки губ. Следит за дрожащими и одновременно покусанными губами, наслаждаясь горечью в глазах Чонгука. Ему слишком нравится кошмарить его. — Моя мать, увы, не сука, а что насчёт твоей? Чонгука оглушает со всех сторон. Он ничего не слышит, кроме стука собственного сердца. Мир просто остановился. Он думает, что ему послышалось, привиделось, показалось, что сам он ещё в глубоком сне, но как бы не так. Чонгук замахивается, что есть силы, и кулак с треском скользит по бархатистой коже, разбивая младшему брату нос вдребезги. Мир всё ещё стоит на месте, гул машин не слышен, дыхание давно не ощутимо, но то, как Тэхён влетает боком в угол стола, он видит идеально чисто. То, как младший падает на кафель, он чувствует всем телом, когда начинают гудеть от боли костяшки, а после и всё предплечье. Чёрт, сильно же зарядил. И нисколечко не жаль. Чонгуку нет дела. Чонгук знает, что Тэхён это заслужил, мысленно себя успокаивая, что данный приёмчик поможет привести братца в чувства, но его мысли сокращаются на моменте входа охраны. Ребята крупных форм подхватывают его под руки и силой выводят из кабинета, оставляя Тэхёна сидеть в полном одиночестве и с дрожащими руками останавливать кровь самостоятельно. Давно же он не получал по лицу. Примерно с десятого класса. — Эта сука спала с моим отцом, — последнее, что слышит Чонгук, пока его выталкивают из кабинета прочь, — ты весь в неё. Ему не больно от того, что Чонгук ударил. Не больно, что Чонгук применил силу, ему, скорее всего, больно от осознания, что меж ним и Чонгуком навсегда стальные прутья и верёвки, что так душат шею. И оба задыхаются от вида друг друга. От слов друг друга. От причинённой боли самим себе. И первый, и второй скоро задохнутся. И эта игра на двух концах: кто сильнее? Тэхён не делает ставки, ведь ему интересно понаблюдать кто выстрелит первым. Чонгук уже прицелился в самое сердце, но Тэхён всегда направляет дуло к виску. Дуло к своему виску.

***

Чонгук прогуливается по ночному Сеулу и сворачивает прямиком в Итэвон. Прохладный ветерок обдувает мягкую кожу, заставляя тело покрываться лёгкой россыпью мурашек. Рука всё ещё понемногу ноет, но это не так важно, как слова, что бьют ножом по сердцу, расщепляя по частям медленно и убийственно. «Эта сука спала с моим отцом» Неправда. «Ты весь в неё» Чушь. Он весь вечер думал об этом. Думал о дальнейшей жизни с Тэхёном в одной квартире, о всех фразах, о каждом близком контакте и, совсем ничего не понимая, не может собрать пазл воедино. Собрать всю картину целиком не выходит, потому что скрывать всю неприязнь при дяде не получится, ведь для этого нужно быть полным терпилой, а Чонгук таковым быть не хочет. В его голове всё никак не укладывается нынешняя обстановка. В кого превратился Тэхён? Что с ним, чёрт возьми, стало? И где тот светлый, подобно солнцу, юнец с самой яркой и красивой улыбкой в мире? Где его любимый младший брат, с которым каждый день был похож на праздник? Где все те воспоминания, от которых, пока Чонгук сидел в камере, живот наполнялся бабочками? Где все те надежды, в которых терялся Чонгук, когда ночами взглядом убивал потолок в чётырех серых стенах? Где же его прежний Тэхён?

/flashback/

— Гуки, догоняй скорее, — пищит Тэхён, удирая со скоростью света по пляжу от Чонгука с воздушным змеем в руках, — смотри, он так высоко взлетел! Чонгук поднимает голову вверх и лучи моментально режут глаза, отчего тот прикрывается ладонью. Июль прекрасен. Тэхён не менее обворожителен. — Как у тебя это получилось? — Чонгук догоняет младшего, подхватывает его и берёт на руки, щекоча кончиком носа персиковые щёчки. — У меня бы так никогда не вышло! — Что ты такое говоришь, братик? — Тэхён, кажется, искренне удивлён, — ты ведь можешь абсолютно всё, ты сам мне об этом говорил. Чонгук шагает вдоль пляжа, прислушиваясь к звуку разъярённых волн, гулу неугомонных чаек и всё такому же неугомонному маленькому Тэхёну, который так крепко обхватывает шею крохотными пальчиками. — Есть вещи, солнышко, — находит, что ответить, — которые не все способны сделать. — Тогда я тебя обязательно научу, Гуки! Чонгук усмехается. Так чисто и так солнечно. Тэхёну кажется, что его улыбка сейчас превосходит главную звезду во Вселенной. И он не может не улыбаться в ответ. — Обещаешь? — Обещаю, братик. Тэхён прижимается всем телом к старшему, пытаясь запомнить момент, оставить его в памяти навечно. Оставить Чонгука навсегда в своей памяти. Чонгук же, в свою очередь, проводит свои последние дни с семьёй. Слёзы чуть ли не сразу льются рекой, но пока он в присутствии Тэхёна — это непозволительно. Его слабые стороны касаются лишь его самого. Чонгук всегда считал, что плакать — проявление слабости и низкой стрессоустойчивости, а что касается депрессии — тем более. Для него это всё сплошные выдумки на бумажках с подписью докторов. Ему свойственно думать, что никаких расстройств вовсе не существует и, что, это всё чёртовы отговорки слабых людей, ведь о религиях он имеет такое же мнение. Отвести душу, избавиться от проблем и вскинуть на кого-то — вот, что думает Чонгук о религии, вере в Бога и потусторонние всевышние силы. Он никогда не пытался избежать проблем, а наоборот гордо смотрел им в глаза. Тогда почему сейчас же он чуть ли не рыдает, держа Тэхёна в своих сильных и мужественных руках? — Чонгук-и, — Тэ поднимает свои шоколадного цвета глаза и смотрит прямиком в такие же бездонные, — почему ты плачешь? — От счастья, малыш. Тэхён слишком по-детски улыбается, пока Чонгука внутри всё грызет и убивает. Чонгук плачет не от счастья, а потому, что завтра за ним придёт следственный комитет. Больше он никогда не сможет заплакать от счастья.

/the end of flashback/

Бродящий силуэт всё мотает шаги по главной улице, которая кишит большим количеством заведений, тусовками и пьянками. И думать о том, что этот район кипит проституцией, эскортом и рабством — плохая затея. В самых банальных и очевидных вещах сокрыто жуткое и страшное зрелище. Слева молоденькая девчушка принимает дурь возле урны на выходе из бара, рядом с ней, кажись, её компания друзей, которые вряд ли ей помогут побороть зависимость, потому что точно так же ширяются по укромным местам в поиске веса. Чонгук знает, что бывших наркоманов не бывает. Знает, потому что сам такой. Вернее был таким когда-то. Пока нужные люди не отправили в подвал на три месяца с самым ужасным инвентарём: мешок яблок, ещё два мешка картошки и литровые бутылки воды, которые подкидывали каждый день. И если бы не эти ребята, то Чонгука бы давно уже не держали ноги на этой земле. Иногда он благодарен им за это, иногда нет. Но нет ничего хуже, чем гнить заживо в зависимостях, поэтому Чонгук до сих пор здесь. До сих пор дышит этим воздухом, до сих пор видит своими глазами и слышит собственными ушами. Поодаль от грузинского ресторана кучка молоденьких студенток, ожидающие заказчика. И этот заказчик на сегодняшнюю ночь выбрал в меню не привычное всем «Хачапури», а этих молоденьких и наивных девушек. И Чонгуку даже мерзко подумать, что с ними будет на утро и будут ли они вообще живы. Возможно, он видит их всех в последний раз сегодня, ведь придя сюда завтра, картина будет та же, но уже с другими персонажами. И таких персонажей каждую ночь бесчисленное множество. Каждый выбирает свой путь сам. — Да иди ты на хер, — доносится за углом, — верни мне бабки за час отработки, ублюдок! Чонгук бредёт на крики. — Отсосёшь и я подумаю, мелкий, — отвечают парнишке, захлопывая перед юным лицом дверь. Что, чёрт возьми, происходит? — Я уже насосал на новую тачку, — парнишка не успокаивается и колотит железную дверь кулаками. По ту сторону больше не отвечают. И юнцу понятно, что проёб слишком высок, так что сегодня он остаётся голодным. Чонгук же молча наблюдает в тени, смотря малому в спину, но тот не прекращает истерить. В ход подключает ноги и отрывается на двери, словно на груше. Юноша достаточно худого телосложения, прядки завиты в кудряшки и сверху накинута кожанка. Ростом не особо высокий, немного щупленький, но явно настырный и характерный. Чонгук таких любит. Чонгук любит стержень в людях, но не выскочек. — Эй, — кивает тому Чонгук, — всё в порядке? — А ты ещё кто? — Считай, что твой ангел-хранитель. — С небес типа спустился? — Ну типа того. Гук усмехается и подходит поближе, чтобы рассмотреть незнакомца получше, подмечая внутри себя, что он практически ниже на голову, от этого кажется ещё больше беззащитным. — Пошли, — толкает в плечо и направляется в обратную сторону, — нечего здесь всю ночь торчать. — Я никуда не пойду, пока мне не заплатят, — отвечает в спину уходящей фигуры. Чонгук выглядит довольно серьёзно и опасно, когда оборачивается и смотрит исподлобья. Шутить он не станет, точно так же, как и не позволит ему здесь умереть одному, оставив на растерзание испорченным извращенцам. — Я тебе заплачу, успокойся, — Гук пытается торговаться, но, кажется, выглядит не очень убедительно, — ты не будешь здесь гнить, я не позволю. — Ты не похож на сутенёра, — парень догоняет и теперь идёт наравне с Гуком, тщательно рассматривая его образ, татуировки, мускулистые руки и подтянутый зад — спортсмен, не иначе, думает тот. Чонгука забавит это. Забавит наивная реакция. — А на кого похож? Собеседник немного теряется в мыслях, но всё же находит, что ответить. — На того, кто защитит. — И как давно ты продаёшь себя? — Примерно с девяти лет. Что? — А сейчас тебе сколько? — Двадцать один. Чёрт возьми. У Чонгука изнутри ножевым проходятся по всем органам, заставляя задыхаться от собственной боли и собственных мук. Каждая частичка тела неимоверно щиплет, болит, ноет. И он готов прямо здесь упасть мёртвым и безжизненным телом, чтобы каждый раз, когда он встречает людей, живущих в подобных обстоятельствах и условиях, ему не было больно. Потому что сейчас ему по горлу проходятся уже тесаком, каждый палец из всех возможных десяти выворачивают и ломают, сжигают заживо. Ему слишком больно чувствовать абсолютно всё и одновременно ничего. Невероятно больно и тяжело смотреть в серую радужку глаз напротив, где счастью не бывать при любых обстоятельствах, а миру не появиться. И ему гнусно даже думать о том, через что он прошёл. В скольких смятых постелях ему пришлось проснуться одному или, наоборот, не одному. Со сколькими людьми ему пришлось ночевать, лишь бы не ночевать на улице. Сколько раз пришлось делать ставку на жизнь и смерть. И сколько раз приходилось угадывать процент своей удачи, чтобы попросту очнуться. Чонгук тяжело сглатывает скопившуюся слюну и с сожалением отворачивается, засунув руки в карманы. Костяшки всё ещё ноют. По-хорошему было бы обработать рану, но, ему кажется, что всё это сейчас не сильно важно, мол, само заживёт, как на бездомной собаке. Чонгук себя так и ощущает сейчас. Квартира, вроде бы, есть, крыша над головой — тоже, но чувство одиночества и бездомности не покидает. Пёс, скитающийся в одиночестве, никогда не сможет доверять кому-то. Пройденный этап. А раны обязательно заживут, конечно же, и на замену им придут новые, главное, чтобы они не были душевными, иначе Гука теперь просто напросто разорвёт. В щепки. — Куда мы идём? — В отель. — Нет, — юноша останавливает Чонгука и заслоняет своим хрупким телом проход, — что ещё за отель? — Тебе нужно где-то переночевать, — парирует Чонгук, — а утром я приеду и решим вопрос с жильём. Ты учишься где-нибудь? — Нет, не надо, — что значит не надо, твою мать, проносится в голове у Чонгука, оставляя послевкусие недопонимания, — пожалуй, мне пора. Гук хмурит брови и ничего не понимает. Секунду назад всё было хорошо, но как только он заикнулся про отель и учёбу, то всё пошло наперекосяк. Что здесь происходит и что с ним не так? — Ты идёшь со мной, без лишних разговоров. Старший хватает за талию и закидывает себе на плечо, придерживая за тоненькие бёдра. Мальчишка кажется ему таким хрупким, что боится сломать в собственных руках, покалечить и оставить синяки одним лишь прикосновением. — Отпусти меня, извращенец! — Что ты несёшь, блять? Чонгук чувствует удары по своей спине, но от этого лишь крепче сжимает юное тело, не позволяя тому брыкаться и иметь возможность выбраться. Он не позволит ему продавать себя и испортить себе жизнь окончательно. Чонгук уже испортил свою и теперь не позволит кому-то другому поступить так же. По крайней мере, малец этого не заслуживает. Чонгуку всегда казалось, что никто этого не заслуживает, ведь каждому из нас суждено обрести свой счастливый финал с кем-то или в одиночку — неважно. Убеждений в обществе слишком много, чтобы поверить. Спустя время он и сам убедился, что нет у него никакого счастливого финала. Ему суждено сгнить. За пятнадцать лет эти слова настолько закрепились внутри, что постепенно начали ржаветь и разлагаться. Чонгук не в силах помочь самому себе даже, тогда почему же он уверен, что сумеет помочь незнакомому мальчишке? — Как тебя зовут хоть, наглец? — А ты что, из полиции? — Кажется, он немного успокоился, — поэтому сначала проверял, а теперь спрашиваешь мои данные? Что потом? Адрес проживания родителей или имена всего моего семейного древа? Вот же идиот. — Ты слишком суетливый, — отвечает Гук, — будь я из полиции, то действовал бы вовсе иначе. Я всего лишь спросил твоё чёртово имя. — Юнги, — тот сначала думает, но всё же решает довериться, — меня зовут Юнги. — Хорошо, Юнги, — одобрительно кивает Чонгук, — раз не в отель, то куда тебя нести? — К моему другу. К Чимину. Чонгуку кажется, что он уже где-то слышал это имя, но ведь не исключено, что этих Чиминов в Сеуле миллионы миллиардов, поэтому в ту же секунду выпихивает подобные сомнения и решается ответно поверить незнакомому Юнги. Решается, потому что хочет спасти его. Прийти к этому чёртову Чимину и высказать, например, какого хрена твой дружок занимается блядством и продаёт себя, да и какого хуя ты ничего с этим не делаешь. Чонгук так не может. Не может просто наблюдать. Чонгук не смотритель, он игрок. И сейчас он чувствует, что в его жизни начинается новая игра, в которой главный герой далеко не он сам, а все близкие и родные люди рядом. Ему нужно всего-лишь победить. Хотя бы раз суметь победить.

***

— Чон Чонгук, тридцать четыре года, осуждённый за домогательства к несовершеннолетним, — перечитывает мужчина в чёрном бомбере, попивая свой уже холодный эспрессо. — Как давно твой брат пристрастился к малолеткам? — Впервые вижу причину задержания, — отмахивается Тэхён, а у самого глаза по пять рублей, сейчас будто выпадут и расплавятся на столе, лишь бы не сгорать от стыда и не видеть эти чёртовы документы, — мне никогда не рассказывали по какой причине он за решёткой. У Намджуна в голове не укладывается. Точнее даже не сходится. Все показания, бумаги и ответные реакции Тэхёна — слишком противоречивы. И чувствуемся ему, что эта игра в «угадайку» затянется надолго. Гадать не хочется, а вытягивать слова тем более. Он здесь не для игр, а даже если и играть, то только по-взрослому. Именно так, как они всегда играли с Тэхёном у него в кабинете. На столе. На подоконнике. В уборной. — Ты хочешь сказать мне, что до этого момента ни разу не знал по какой причине твоего брата держат за решёткой? Глаз не сводит. — Именно. — И какие оправдания ты придумаешь на этот счёт? — Никаких оправданий, Намджун, — устало закатывает глаза, прижимая себя к стулу так, что отлепить будет невозможно. Стыд и горечь прижали с поличным. — Факты, только сухие факты. Намджун морщится от непонимания, продолжая пролистывать дело старшего Чона. Седьмой день подряд в участке дают о себе знать, ибо бумаги становятся тяжелее в два раза, нервишки подскакивают выше среднего и безрезультатность всё больше бесит. Ладно, хрен с ним. Всё по-новой. — Каким Чонгук был до задержания? Тэхён отводит взгляд и задумывается. Вспоминать тяжко. Половину из тех времён он не то чтобы не помнит, воспоминания словно улетучились. Зачастую он списывал это на защитную реакцию организма последствием травматических обстоятельств. — Я мало помню то время, — начинает Тэхён, — мне было всего пять. Всё было хорошо до тех пор, пока я не проснулся в понедельник совершенно один. В квартире я не нашёл ни Чонгука, ни родителей. — видимо эти речи причиняют немало боли, отчего тот прежде думает, чем что-то сказать, и Намджун замечает этот замешкавшийся взгляд, — может хватит этих допросов? — Как думаешь, что случилось? Вопрос проигнорировал. Конечно же. Так держать. Следователь держит орлиный взгляд на уголках губ, что сейчас так плавно двигаются, что-то озвучивая. Игриво скалится и следит за каждым действием, эмоцией, мимикой и усталыми глазами, что так боязно сейчас ищут поддержки, но в кабинете абсолютно никого, кроме хищника и жертвы. Тэхён действительно ощущает себя жертвой. — Я не знаю, — не врёт, — отец мне тогда сказал, что Чонгука исключили за драку, ну и приравняли это к плохой успеваемости. Его отправили в военное училище, а дальше он просто пропал. Чонгук пропал со всех радаров жизни Тэхёна. Как будто его вовсе и не существовало. — А узнал про срок когда? — Я узнал это от тебя, — раздражается, — мне уже надоели эти однотипные вопросы. — Не ври мне, — Намджун в ту же секунду прикладывается кулаком по столу, отчего эспрессо брызгами капель пачкает пиджак Тэхёну, заставив его полностью оцепенеть. — Лично ты знаешь про своего братца всё, — внезапно тыкает офицер, указывая пальцем, — а лично я знаю, что ты его покрываешь. Это просто возмутительно. Тэхёну и слышать об этом неприятно. — Я никого не покрываю, идиот. Тэхён отталкивает рукой указательный палец, ибо никто не смеет ему тыкать. И он прекрасно знает, что Намджуну это не понравится. Намджун любит доминировать, но Тэхён никогда не будет в его власти. — Тогда какого чёрта твой брат, который, как мы знаем, только недавно вышел из тюрьмы, уже наркоторговец? У младшего сгорает всё заново, как и в первую встречу с Чонгуком. Мозг перестаёт работать, а голова соображать, но почему-то внутри копится боль, врастая в лёгкие с корнями. Трудно дышать. Слушать. Трудно слышать. — Пошёл ты к чёрту. — О, милый, — улыбка дьявольски расползается по лицу, встрепетнув мурашки на каждой части тела. Выигрыш в этом диалоге гарантируется возбуждением, отчего ему всё больше хочется наказаний в сторону протестующего оппонента напротив, — я уже там был, и знаешь что? Мне понравилось. — Я не верю тебе. — Мне показать доказательства с камер? Грязный фальш. Намджун играет слишком неприлично, слишком хитро и безнравственно. Кукловод, найдя свою куклу, не перестанет дёргать за ниточки до тех пор, пока те самые нитки не оборвутся с концами, а после привяжет новые, чтобы конечности стёрлись в непригодный вид. Тэхёна привязывают каждый раз ниточками, но тот уже двигаться не в состоянии, кажется, конечностями шевелить тоже, поэтому Намджун, как истинный кукловод, берёт всё в свои руки и заставляет подчиняться. — Пойми, — Намджун держится чудом, а стеклянный взгляд не поддаётся читке, — это в наших же интересах, и чем быстрее мы отправим его снова за решётку, тем спокойнее будет нам обоим. Твоему отцу. — Я в этом не буду участвовать. — Малыш, — Ким наклоняется корпусом ближе к Тэхёну, но меж ними до сих пор преграда в виде деревянного стола, отчего младший чувствует себя в некой безопасности, — ты будешь мне помогать, а иначе я сделаю больно. И ты знаешь как больно это бывает. Не будем же наступать на грабли в который раз? Терпения не остаётся. Тэхён сметает все бумаги со стола, остатки эспрессо летят на пол, а ему всё мало. Ему нужно больше боли, азарта, чувств, что так критически ужасно заполняют тело целиком. Хочется кричать. Хочется бить, ломать, крушить, ударить. Хочется уничтожить, задушить, испепелить, сжечь, свести концы с концами. Намджуна хочется изжить. Заставить мучаться за все фразы. Заставить нести наказание по всем фронтам. Морально подавить. Тэхёну хочется так много, но одновременно многое он не может сделать. Не позволит самому себе. Дрожащими руками хватает за горло, испепеляя безумными глазами, но хватку держит крепко. И так твёрдо, что тому становится невыносимо вдыхать воздух. Кожа приобретает розоватый оттенок, наполняясь кровью изнутри, но будь он чуть смелее, то сжал бы во всю силу, никогда не отпустив. — Не смей прикасаться ко мне больше, — во всё горло, делая акцент на каждом слове, но на устах лишь одно застыло «пожалуйста, оставь в покое», — и к моей семье. Я тебя ненавижу. — Иначе ты бы не трахался со мной. Ещё пять секунд они смотрят друг на друга, пока Тэхён не разжимает пальцы уже на пульсирующей шее, а после удаляется прочь из участка. Больше ему там нечего делать.

***

— Я дома. Эхо разносится по всей квартире, но в ответ ничего. Ощущение быть одним в пустой квартире уже давно не из новых. Тэхён снимает ботинки, откидывает их в угол и медленно ковыляет до собственной спальни. Вокруг ни души, значит, отец вернётся через три часа. Его график он уже знает наизусть многие годы, поэтому всегда старается задерживаться, чтобы встретить его с работы, либо же приехать уже не в пустую квартиру, а зайти с облегчением в оживлённую светом кухню, ощущая родной запах кимчи. И даже сейчас ему хочется услышать родное «сынок, садись ужинать», но кроме собственного сбитого дыхания он ничего в ответ не слышит. Кажется, что Тэхён так быстро удирал ноги из участка, что еле дышит. Хочется глоток холодной воды. Нет, не только глоток. Чёртов литр. Позволить воде заполнить желудок и вздуться животу, чтобы ни о чём не думать больше. Чтобы отчаянно искать воздух от переизбытка воды в организме, а не от попытки быть в спокойствии. Ему никогда не быть в спокойствии. Намджун чётко дал это осознать. Принять и смириться. И теперь он снова на чёртовом прицеле у органов. Казалось, что преследование закончилось совсем давно, когда Чонгука посадили, но теперь всё по новой: Чонгука снова хотят видеть за решёткой, но уже абсолютно по другой статье. И у Тэхёна не складывается ни один пазл в голове. Либо Намджун показательно блефует, либо Чонгук настолько глуп, что снова во что-то влип. И верить ни одному из вариантов не хочется. Намджун очень хороший, правда хороший, но иногда Тэхёну кажется, что он вовсе не тот, кого бы он хотел видеть рядом с собой. Не тот комфорт, не те эмоции и не те улыбки. Каждый человек знает свой влюбленный по-настоящему взгляд, но Тэхён до сих пор нет. Кажется, что любовь для него недосягаема, либо же он попросту не предназначен для любви, как и она для него. Поэтому Намджун мучает его по сей день своей настойчивостью, а Тэхён позволяет мучить из безысходности, надеясь однажды полюбить в ответ. И когда это произойдет — оба не знают. Намджуну нравится быть железной опорой, а Тэхёну нравится в любой ситуации манипулировать. Что уж говорить о любви? Её у них нет. И вряд ли будет когда-то. Заметка №3 Взаимовыгода — наше общее решение. Чайник практически закипает, пока Тэхён готовит яичницу на среднем огне. Добавляет немного специй и всё будет готово с минуты на минуту. Ключ в замочной скважине с треском поворачивается, а после с таким же треском захлопывается. Хочется надеяться, что это отец вернулся пораньше, надеяться, что сегодня ему сократили день или, может, ему внезапно стало нехорошо и его отпустили отлежаться. По крайней мере, возвращения Чонгука он не ждёт. Пусть затеряется, исчезнет, уедет, но лишь бы не обратно сюда. Не в эту квартиру, не в эту комнату. Не к Тэхёну. — Я думал, что дядя на кухне. — Я тоже не тебя ждал, уж поверь. И снова это чёртово напряжение между ними. Зловещее молчание и непонимание. Тэхён находит смелость быть вежливым. — Чай будешь? Чонгук, вероятно, шокирован таким внезапным гостеприимством. — Я бы не отказался, — продолжает стоять неподвижно в проходе, держа взгляд на переносице брата, — я хотел сказать… — Не надо, — кажется, Тэхён всё понимает и не осуждает, — я сам был слишком резок. Мне не стоило провоцировать тебя. И правда не стоило. Не стоило говорить лишнего. Не стоило накидываться с самого порога. Не стоило продолжать эту битву. И что делать сейчас — он не знает. Он ничего не знает. Ни о Чонгуке, ни о себе самом. Ему бы разобраться в себе, в своих собственных чувствах, но всё, что он сейчас перед собой видит, пока накладывает яичницу по тарелкам, так это стесняющегося и слишком красивого Чонгука. Выглядит он превосходно и симпатично. Почти не изменился, за исключением одного, но сам пока не понимает. Время покажет. — В тебе что-то изменилось. Чонгук всё же присаживается за стол. — Ты тоже совсем другой. И бьёт это Тэхёну нехило по ушным перепонкам, да так сильно, что ноги становятся ватными. Он пытается не думать о последних фразах Намджуна, пытается не верить, а узнать постепенно и самостоятельно. — Правда? — переспрашивает Тэхён, надеясь услышать другой ответ. — Я вроде всё такой же. А внутри всё сжимается неимоверно сильно. — У тебя взгляд изменился, — отвечает Чонгук, пережёвывая кусок яичницы, — стал отстранённым и холодным. — Ты тоже не особо улыбчив. — Нет повода. Кратко и убийственно. И Тэхёну хочется вымолить из него ещё пару слов, чтобы поговорить хоть о чём-нибудь, ведь они вроде бы не совсем чужие друг другу? Так ведь? — А какой повод тебе нужен? — Чтобы ты отстал со своими надоедливыми вопросами. Чёрт. Ну вот опять. Тэхён снова испортил всё своим напором и настойчивостью. — Ну что ж, — решает закончить этот цирк Тэхён, — завтра твой рабочий день начнётся в девять утра. Не опаздывай. — Я буду слушаться только начальника, а не какого-то сопляка, — отвечает Чонгук, поднимая голову, и твёрдым взглядом продолжает сверлить лицо напротив, а Тэхён теряет дар речи совсем, — поэтому отправь мне его номер и отъебись. — Чонгук, я и есть твой начальник, — Тэхён пытается удержать равновесие, но, кажется, их ужин даёт немалую трещину, — поэтому, если у тебя осталась хоть одна капля человечности, то лучше заткнись и будь добр проявлять уважение. Входная дверь повторно открывается и входит отец. — Имей уважение хотя бы к нему. Мне оно ни к чёрту. Последние слова Тэхён говорит почти что шёпотом и уходит встречать отца. Сейчас у него нет сил разбираться. Он оставляет Чонгука за столом совершенно одного, а тот топится насильственно в своих мыслях и ненавидит себя всё сильнее. Ненавидит себя за свой характер. За своё нетерпение тоже презирает себя, каждый раз ругает за ответную реакцию и за внутреннюю ненависть к остальным. И что делать с собой он тоже не понимает. Может, он и вовсе не хочет ничего с собой сделать. — Пап, переодевайся, приводи себя в порядок и присоединяйся к нам с Чонгуком. Мы на кухне. Сколько же чёртовой наигранности в словах брата, подмечает внутри себя Чонгук, сколько же закрытых и скрытых настоящих эмоций, да и сколько раз он зарывает внутри себя настоящего? Сколько раз он улыбался наигранно за последний месяц? Может предположить, что много раз. Но ведь Чонгука это ни капли не касается. И не должно касаться. Никогда. Старший не замечает, как Тэхён, словно, метеорит, влетает обратно на кухню и наливает третью кружку чая, что-то быстро начав бормотать про себя. Ведёт он себя теперь слишком дёрганно и непривычно, словно отец ему что-то только что сказал такое, от чего оправиться слишком тяжело. Словно это что-то, что заполонило всё сердце и душу. И руки дрожат у него теперь иначе. Точнее, при Чонгуке его трясёт впервые. Видит Бог, не хотел он показывать этого, но всё тщетно. Все эмоции и все переживания наружу. Чёрт. — Тэхён, что стряслось? Тот резко разворачивается и пламенем сверкает. — Лучше ты мне скажи, что происходит? Чонгук ни черта не понимает. — О чём ты? — С кем ты опять связался, Чонгук? — шёпотом, но еле не исходит на крик, брови сводятся к переносице от злости. — Ты снова хочешь за решётку? Звук воды не прекращается в ванной, поэтому у Тэхёна есть несколько минут, чтобы вывалить все мысли и чувства на брата. Расспросить, узнать, вытрепать всё из него. Потому что больше не может. Потому что попросту не вывозит и не понимает, что будет дальше. С одной стороны давит Намджун, с другой семья и Чонгук. И быть на краю пропасти слишком опасно. — Я не понимаю о чём ты, — Тэхён теперь не двигается вообще, вцепился руками в столешницу и еле дышит, возможно, собирая себя по кусочкам, возможно, придумывая, что же сказать отцу. — Ты только недавно освободился, а уже промышляешь наркотой, — бросает ему напрямую, — думаешь, я не знаю? Чонгук уже, кажется, тоже не дышит. Обвинений от брата он точно не мог ожидать. — Думаешь, ты можешь наступать на те же грабли и находиться с нами в одной квартире? — Я отсидел не за наркоту, — спокойно отвечает. — Верно, Чонгук, за домогательства. Снова напоминает и сыпет соль на рану. Вся сущность Ким Тэхёна. Пытается добить, а Чонгук подобен тишине, его попросту не прочитать и не понять. Истинных чувств не показывает и переживаний тоже. Теперь он играет в игру Тэхёна, в которой второго рвёт на части от подавленных эмоций, а первый — статуя. Максимум молчания и тишины, и минимум слов. — Жизнь ничему не учит, Чонгук? — грязные приборы скидывает в раковину, полностью отвернувшись от него, чтобы не показывать слёзы. — Ты хочешь снова за решётку? Хочешь снова нас бросить? Зачем ты это делаешь? — Делаю что? — Торгуешь наркотиками? Вопросом на вопрос. Тщетно. Ответа ему не услышать сегодня, ведь отец заходит на кухню, вытирая попутно вымытые руки полотенцем. И это слишком не вовремя. Казалось, что времени было гораздо больше, но сейчас он понимает, что Чонгук бы ни в чём не сознался. — Что у нас сегодня на ужин, мальчики? Чонгук ошарашенно молчит. Тэхён тоже ни слова не роняет, стоя спиной к ним обоим, пытаясь не всхлипывать. Чёртовы эмоции взяли вверх и это необратимый путь для последствий. — Яичница. Чонгук отвечает за них обоих, смотря вслед уходящему молча брату в комнату. Догонять не пытается, успокоить тоже. Знает ведь, что ему не нужна его помощь. Утешения, поддержка, объятия. Всё это не нужно из них никому. Наверное, им нужно переждать эти моменты. Переспать с мыслями, обдумать и поговорить. Хотя бы попытаться вновь. И пока что Чонгук сделал единственный вывод за краткий срок пребывания дома: у них не выходит разговор. Абсолютно никакой. — Я пойду лягу, — Чонгук встаёт и хлопает по плечу дядю, — мне вставать рано, начальник любит пунктуальность. А после удаляется прямиком по коридору в гостиную. Он проходит мимо спальни Тэхёна, останавливается и на несколько секунд прислушивается. И не то чтобы Чонгук переживает, просто ему не по себе от их сложившихся взаимоотношений. Ему хочется стабильности, но пока что между ними эмоциональные качели. Никакого порядка и только лютый ураган эмоциональных взрывов. Чонгук утешает себя лишь тем, что они всё ещё братья. Родственные души, которыми они останутся до конца своих дней. Он пытается тихонечко приоткрыть дверь, но получается с трудом, ибо та отворяется со скрипом, заставляя Чонгука несколько раз возненавидеть себя за сделанное. Он мысленно уже обматерил себя, но об этом он будет думать утром. Тэхён пытается уснуть, но чувствует как кто-то ложится рядом и как постель прогибается. И он готов молиться, чтобы это был не Чонгук. Но это чёртов Чонгук. — Ты комнаты перепутал? — открывает тот глаза и видит перед собой знакомый овал лица совершенно близко. — Нет, с таким я бы точно не проебался. — Тогда что ты тут делаешь? У обоих замерли сердца. Оба так близко друг к другу. — Я хочу понять тебя. — Что понять? — Твои поступки. Твои слова. Твои мысли. Тэхён опускает взгляд на ключицы брата, что так идеально вырисовываются через футболку и, кажется, совсем ничего не слышит, ведь вид перед глазами гораздо интереснее. — Чонгук, — отрывается от ключиц, снова возвращая глаза к кристальным глазам напротив, — с каким придурком ты связался на этот раз? — С тобой, Тэхён.