La aspiración

      Ещё один выстрел. На полную обойму остаётся один выстрел, после которого изношенный механизм древнего пиратского нагана клинит. Странно, ведь торговец уверял — он мощный, у него высокая скорострельность, он лёгок для манёвра перезарядки, он старый, но уверенный, он работает, как часы, и прослужит ещё трём хозяевам династии Кеннеди верой и правдой. Соврал. Облапошил, лжец поганый, которому лишь бы денег срубить ценой жизни своих клиентов. Получается, клиенты у него ценные, по истине. На ладони остаётся взявшаяся комками грязь, смешанная с остатками отмершей или стёртой кожи; она неприятно катается между пальцев, вызывая приступ желания прямо сейчас остановить этот чёртов дартс, остановиться самому — в качестве кота, машущего лапой с зажатым в ней дротиком, которым то и дело попадаешь в цель, — остановить время, чтобы пойти и вымыть эти грязные руки.       Дверные петли скрипят надрывно, одним мгновением обрывается их высокий голос, когда Леон впечатывается в дверь плечом. Оружейный приклад итак довёл его до ничего не значащего тремора в быту, до нытья на погоду. Плечо — до нытья на погоду. А теперь что будет? Теперь не будет плеча — можно шуточно сказать, что проблема решена. Леон падает навзничь, автоматически повторяет внутренним голосом алгоритм рефлекторных действий, которые во время подготовки курсантам озвучивал инструктор. Майор Краузер. Тогда, в те пасмурные или солнечные осенние дни, ещё далёкие от него миссии казались ему золотым временем, когда можно самому себе доказать правдивость собственных слов: «Я воин. Я не знаю, куда податься и чему стоит начать самообучаться, но я точно знаю, кто я». А теперь… Ну, правда. Только что с той правды? Истрёпанное тело, психика и нервы?       Что, собственно, Леон себе думал? Что за выполнение миссий ему полагаются лавры, и перед ним в знак особо острой благодарности склонится Олимп? Кажется, Леон просто хотел склониться перед самим собой. Поблагодарить себя за… силу. Устойчивость к нападению смерти лицом к лицу. Да и за прочие банальности, в которые верил. Но всем в части известно — Леон Скотт Кеннеди железный ублюдок. Его не собьёт фура — он собьёт фуру; его не убьёт ток в щитке, в который полез, — он убьёт ток в щитке, в который полез. Его не пристрелишь — он пристрелит, перед этим взвесив все «за» и «против», поставив в приоритет, конечно же, цель и задание миссии. Всем в части известно — Леон робот, у которого короткая строка набора, рассчитанная только на конкретные задачи, вопросы и ответы.       И сейчас, когда с одной стороны его сшибает ногой мужлан с головой коровы на собственной голове, а с другой — пришибает металлическая дверь, — он просто повторяет телом алгоритм рефлекторных действий. Боль — одна из преград на беговой полосе. Страх —… Усталость —… Те слова, которые Леон из арсенала эмоций вырезает. Он не боится ни высоты, ни глубины, ни темноты, ни тварей, которые могут оказаться в них даже неожиданно для него. Он не устаёт ни прикончив марафон, ни сожрав за присест завтрак, обед и ужин, ни сделав это три раза в день, ни проплыв пятьдесят кругов пятидесятиметрового бассейна без стопа для любой передышки, ни пройдя весь путь от начала этой испанской деревни до преддверья замка, по дороге безостановочно перерезая врагов. Единственное, что тревожит его душу, — у них не спрашивали, хотят ли они стать врагами.       Леона всё время, уже потраченное на эту скотскую миссию, беспокоит только чужая невинность, которую кто-то вырезал. Позволил себе взять перо и начертать свои слова в свитках жизненного цикла сотен не относящихся к нему людей. Злоба —… Скорее обида, плотская, перешедшая из моральной стадии в стадию мигрени. Перед вылетом сюда у Леона спросили, понял ли он в корне смысл происходящего. Потом у Леона уточнили, понял ли он в корне смысл происходящего. На вопрос он ответил, что понял. На уточнение он понял. Между ними был один день. До вопроса ему не хватило одного дня и конкретного уточнения, на целостное понимание. За один день он прожевал и опростал суть того, что, как, почему и зачем сломало их жизни. Просто для осмысления — сложно для понимания. То божественное, что не успели увидеть офицеры Раккун-Сити: вот так и работает Леон Скотт Кеннеди.       У Леона в плане перемещения главными остаются главные дороги. Червоточины обходных путей, всегда нелепо соединяющие два целевых пространства, ему до одури тесны и дики. Когда Луис мельком показал ему целую карту местности, выведенную им на песке озёрного берега; когда Леон приказал сократить его до единственного полностью неизвестного ему места — замка, — Луис как можно более детально расчертил именно червоточины. Запредельно утвердительно сказал ему, что в замке напрямик лучше не дёргаться, иначе подвесят на огромную хрустальную люстру за нёбо и подожгут, как одну из свечей, — моментально, сразу же, только он сделает первый шаг. И дело не в количестве охраны, а в связи Las Plagas. Триллионы нейронных — больше, чем в одном человеческом теле, хотя и та цифра удивляет. Одно слово Рамона — знает Саддлер, одно слово Саддлера — знают все. Если он будет разъярён, то о твоём проникновении в замок и точном местонахождении узнает даже заражённая в единственном экземпляре корова в самом отдалённом районе деревни и поспешит сорваться с пастбища, чтобы взять тебя на рожны рогов.       Леону до этого пылкого предостережения не было никакого дела. Даже стало немного отвратительно: показалось, что Луис попытался звучать как сталь. Но то был не звон, а дребезг раскатанного листа — претит. Если ты не сильный — не пытайся им быть. Леон, размышляя как Гаман, считает, что сила, подобно нравственности, есть встроенное. Не данное когда-то и не приобретаемое, а вписанное в твоё досье до того, как в нём появляется фото и полное имя. Судит по себе, знает, что так с ним и было. Его досье до сих пор обезоруживающее — запись имени чёткая, запись характеристик растёртая, старая — первая. Первое, что в нём заметили и что уважили; что до сих пор замечают изначально. Кроме красоты, чему он больше не удивляется. Даже Майор Краузер при первой встрече, при первом же построении в шеренгу, издалека похожую на гребень с отломившимися вершками зубьев, обратился к нему не по имени, а… «красавчик». Явно, он не имел в виду его физические способности — не знал ведь даже. Логика и ориентация в пространстве, с помощью которых он выжил в Раккун-Сити, тоже потом стали базовыми чертами, раскрывающими его солдатскую суть.       Хилая чёрная, покрывшаяся пылью и копотью задвижка гремит, когда Леон дёргает её, чтобы отгородиться от стаи заражённых. Слышно, как топор по ту сторону врезается в металл, отзвякивает, как капля воды, упавшая в стоячую гладь болота. Леон берёт секундную передышку, стоя спиной к слабо освещённому пространству, прислушивается к местным звукам и шорохам, чтобы узнать, сбежал он в безопасное место, или здесь его тоже какая-то тварь яростно возжелает уничтожить. Тихо. Вроде бы ничего не угрожает. Обернувшись, он встречается взглядом со своим отражением в мутной воде внизу. Канализационную вонь он даже не заметил: был слишком занят поддержанием своей жизни на плаву. Спасался бы Леон, если бы ему не нужно было спасать других? Наверное, сначала потакал бы своим инстинктам, а потом… пустил бы на самотёк. Расслабил бы руки, опуская горячее дуло пистолета или дробовика, вглядывался бы в ступор Ganado и стоял бы колом, падал бы на колени, не пытаясь встать, падал бы на живот, принимая лезвия затылком и спиной. Коктейли Молотова падали бы близко к голове. Леон скончался бы ещё на подходе к канализации. Да что там, позволил бы Краузеру прикончить себя ещё на тренировке, неожиданно для него расслабив руки, которыми пытался удержать его приём сворачивания шеи.       Леон принял бы смерть: смысла у человеческой жизни всё равно никакого нет. Разве что открыть что-то в сфере науки или достать из космоса новые материалы для исследований учёных, но ни в учёные, ни в космонавты он не годится, поэтому… он спасает тех, кто может пригодиться человечеству. Не подозревая о том, как сам ему нужен. Войдя в мутную воду по щиколотку, а потом по колено, Леон оценивает ситуацию, скользя взглядом по помещению, проверяя своё оружие. Перезарядка нагана даётся с трудом, но, метко выстрелив пару раз в висящий под потолком плафон, он понимает, что дело было не в механизме, а в застрявшей гильзе. Поразительно, если этот конфуз случится ещё раз, то мало ли в какой ситуации, — может, он всё-таки заберёт у Леона жизнь, а может, по-смешному глупо спасёт. Дорога дальняя — понимает он и начинает идти. В грудь стреляет струя канализационных отходов, из воды выныривает неизвестное белокожее чудовище, которое он тут же отправляет на суд божий. Мерзко, но что поделать, приходится привыкать. Если бы здесь была Эшли — он бы нашёл обходной путь.       В конце коридора виднеется дверь, но вентиля у Леона нет, поэтому приходится обыскать западное помещение, кишащее теми белокожими. Здесь, на уступе из вязких помоев и мусора, отдыхается лучше, чем на Мальдивах. Леону многого не нужно, он не понимает, почему людям так важно отдыхать в красивых и уютных местах. Может, они не чувствуют спокойствия на горе мусора в канализации из-за того, что никогда не были в ситуации, в которой подождать возвращения сил можно только здесь. Или они не переживали ситуаций, в которых не знаешь точно будет ли следующий привал. Или они так уверены в том, что выживут когда-угодно: во время переезда на ночном автобусе по полупустой автостраде, во время перелёта на самолёте, удачно обошедшем шторм. Их жизни ничего явственно не угрожает, нет никакого стресса, нет ПТСР и прочих забавных синдромов, которые точно бы с потрохами выдали их прошлое и причастность к зубодробительно страшным событиям. Леон думает, что жизнь обычного человека проста и нестрашна, безопасна, воздушна. И бесполезна. Идёт напрямую к механической двери, зажав красный вентиль в пальцах, и неровная складка упрямо вырезается между его бровей. Бесполезные потребители, но ради них он и тренируется не умирать там, где все полегли бы в первую же минуту. Ради них и не хочет умирать.       Луис говорил, что вход в канализацию будет под замком, о чём-то ещё пошутил, и Леон нашёл другой в одном из служебных зданий посреди деревни. Путь не сократился, противников не убавилось, но эта дорога позволит не идти через замок, и Леон ликует. Он кажется ему бесполезным, ничего не значащим пятном в маршруте. Там нет ничего, что поможет ему достичь лаборатории, где Эшли выведет своего паразита. Обезвредить Салазара? Это сделает Майк и его эскадрон. Саддлер только прицепится к Эшли, как репей, уволочит её в свои священные покои и мало ли что сделает. Задача спецагента заключается не только в том, чтобы спасти своих подопечных, но и в том, чтобы устранить всевозможные риски. Сейчас Леон, остервенело метаясь по неизученной комнате, ищет карту канализации, в которую поверил до того, как нашёл. В ней точно будут указаны все потайные ходы, встречающиеся до замка. Точно. Она должна быть где-то рядом: висеть на стене, на доске или лежать на столе придавленной брусками, чтобы не сбежала. Эта карта — последняя надежда на относительную, но коренную, безопасность.       — Вот. Она, — обнадёженно, но победно, шепчет Леон, подскакивая к столу. Он завален письмами, записками об испытаниях, отчётами о канализационных работах, карандашами и… перьями. На правом ближнем к бедру углу впитавшееся в лак чернильное пятно — видимо, под чьим-то локтем перевернулась чернильница. — Эшли?       — Да? Леон?       — Я нашёл карту. Возвращаюсь.       — Отлично, ты справился! Жду тебя наверху! — встревоженно-ласковый голос Эшли льётся в ухо через наушник. Приятное открытие: во время миссии слышать голос своей живой цели, оказывается, успокаивает и вселяет надежду. Леон не знает во что конкретно. Может, в хороший исход, а может, в то, что пока что задание не провалено. И женский голос всё-таки лучше: Майор Краузер разговаривает чётко и строго, приплетая иногда свои поганые шуточки, а Эшли… просто хвалит и говорит, что ждёт. Иногда Леону кажется, что теперь лавров ему недостаточно — теперь ему нужна чужая похвала и гордость. Не ради насыщения своей гордыни, но ради понимания, что ему за проделанную работу действительно по-человечески благодарны.       Связь обрывается. Фоновый шум радиосвязи затихает, погружая слух в абсолютную тишину. Леон стоит перед столом с минуту, всматривается в фотографии счастливых, улыбающихся людей, а после срывается с места, спеша покинуть канализацию. Они улыбались, пока были здравы. Улыбались, держа на руках то, что вскоре их погубило. Счастливые родители, не ведавшие, что их детище станет убийцей и оборвёт их радость совсем скоро. Они даже не успели насладиться этим. Чем они руководствовались? Что им пообещали? Как они согласились? Какие слова им сказали, чтобы они не подумали о лжи? Леон размышляет: как можно так врать, чтобы тебе верили. Сам не умеет; думает, что никогда не соврёт.       На поверхности тоже сыро и темно; вывалившись из люка, Леон пару секунд отдыхает на влажном полу, глядя в дощатый потолок. Он напоминает ему о бабушке, о сборе урожая вишни, и выпекании её сморщенными от старости руками блестящих пирожков и пирогов. О размашистой усадьбе Кеннеди на краю Аризона, ближе к Нью-Мексико, о каньонах и рыжем, ржавом песке, что постоянно оказывался в ботинках на высокой шнуровке. О летних знойных походах в гору Пеннелл с отрядом отца, о тяжёлых рюкзаках и руках его товарищей, о палатках и талой воде на завтрак. О спуске к реке Колорадо. А сейчас он в Испании, и всё, что его отяжеляет, это нездорово клацающее плечо. Бабушки и отца давно нет в живых, а усадьба Кеннеди стоит покинутая и необжитая никем. Стоит переехать туда, но Леон уверен, что на отдых ему дадут не больше месяца. Если он вообще выберется живым. Но ради бабушки стоило бы…       — Леон! — радуется Эшли, когда от двери доносится три, четыре и один звонкий стук. Она выпускает свой медальон из пальцев и подбегает к ней, распахивая неосторожно, потому что знает личность гостя стопроцентно.       — Давно не виделись, пропажа, — отвечают ей с уставшей улыбкой на грязном лице.       — Я так рада, что ты жив! — она чуть ли не тянется обниматься, но вовремя сдерживает себя. Отступает назад виновато, опускает глаза и заводит за спину тонкие белые руки. Леон настораживается.       — Что ты уже сотворила? — спокойствие в его голосе закрывает своей широкой спиной худое негодование.       — В общем…       — Привет, amigo, — ну конечно… А что ещё этот ангел мог сотворить? Кроме бесовской-то ошибки.       — Как ты его впустила?       — Я… Не могла же я оставить его на улице…       — Пардон, я что, по-вашему, щенок?       — Как ты его впустила? — чуть настойчивее переспрашивает Леон.       — По голосу. Я узнала голос. Между прочим, он еле отбился от Ganado — ото всех! Я смотрела через окно, а потом открыла дверь, и мы заперлись.       — Если ото всех, тогда почему заперлись? — железно спрашивает, неожиданно для Луиса глядя в него. Это не взгляд, а стихийное бедствие… Резанёт — можно уже не бежать и не спасаться, потому что всё равно, считай, умер.       — Не своди собак со счетов, — Луис рискует ответить. Раздражённое фырчание Леона — хотя кажется, что собаки, — можно записывать на диктофон, чтобы зациклить и слушать грозовой ветер.       Обойдя двух живых человек, Леон направляется в кухню, попутно разворачивает карту. Его раздражает Луис. Дрянные шутки не вовремя, противоречивые жесты братства, ошивание подле Эшли и постоянные взгляды на неё. Он точно попытается её украсть. Когда-нибудь. Сейчас не украл, потому что Леон успел прийти. Хотя сколько они сидели тут вдвоём? Луис точно ждал подмоги. И если да, то она скоро заявится. Хотя скорее всего, новая толпа Ganado прибежит на зов недавней шумихи, а не на его зов. Из-за присутствия Луиса и его неизвестных намерений пазлы в голове Леона вообще не складываются — никак и ни во что. Рассыпаются монотонно-картонной рябью и даже не переворачиваются на цветную сторону. Ни один. Он присаживается на ветхий стул, подгоняет ноги под стол, замечая на периферии худо-бедную парочку. Луис мог бы обидеться и уйти, если честно, но он, кажется, не из таких. Хотя кто знает, ведёт себя слегка манерно. Может, это характерно для испанцев.       — Ну что? Доберёмся? — начинает девушка, остановившись возле правой руки Леона, уложенной пластом на стол.       — Да. Вот тут есть проход. Он всего один, так что, думаю, нас будут ждать.       — А я уверен. Ещё и с пеной у рта, — незамысловато поджав губы, Луис присаживается на край стола по левую руку. Наглый. Беспечный. Раздражает.       — Мы проберёмся.       — Я не сомневаюсь, — ещё и хихикает. — Только вы сделаете первый шаг по коридору лаборатории обезоруженными. Ты, — Луис ставит особый акцент. Конечно, Эшли ведь не училась управлять оружием, ей и пистолет давать негодно сейчас. Или что он имел в виду?       — Тогда, зайдём к торговцу по пути, — Луис смотрит по-другому — будто моля, или Леону только кажется. Хотя, среди монотонно-озлобленных гримас эта отчётливо другая. — Что? — и он честно пытается ответить на неё вежливее, но его собственная буквально спрашивает: «Всё-таки сомневаешься в моём профессионализме?»       — Пожалуйста, послушай меня, — Эшли незаметно для Луиса касается Леоновой лопатки, уже стоя впритык к спине. Её вот нужно послушать. Точнее, можно. Точнее, хочется. Когда Леон вспомнил, что такое упрямство? Очевидно, что он будет отсеивать некоторые предложения, особенно если они будут поступать от не совсем профессионала, но здесь случай идиотский. Детское чувство — будто ему указывает нахальный сверстник. Но дело ещё и в том, что Луис не указывает. Он ведь просит. Вздохнув тяжело, Леон поднимает брови, мол, хорошо, что предлагаешь умник, и у того искры плещут из глаз. — Вот здесь, — резво указывает пальцем в какую-то точку карты, опуская взгляд туда же. Леон смотрит. Луис поднимает взгляд обратно. Леон не замечает. Луис смотрит. Ты моя карта. Я не знаю ни одного обходного пути. И ты ведь никогда не подскажешь, как это делаю я, верно? — Здесь есть другой тоннель, но дверь закрыта с той стороны на задвижку. А вот здесь лаз в стене. Подсадишь Эшли, и дело в шляпе. Ты же умеешь открывать двери? — шутливо обращается к девушке.       — Конечно! Мы уже не раз такое проворачивали. Правда, Леон?       Сказать, что незамедлительно разыщет и убьёт Луиса, если он поможет кому-то украсть Эшли, или украдёт сам, слишком безрассудно: тогда он воспользуется тактическим отступлением, чтобы доказать свою фиктивную дружественность. А уже после этого облапошит в самый неприглядный момент. «Да, Эшли, мы уже не раз это делали», — хочет сказать Леон, но вертится на языке только угроза убить. Карта выскальзывает из-под пальца Луиса, складывается в незамысловатый прямоугольник, прячется в один из отделов тактической сумки. Плечо Леона нездорово щёлкает, тянет, приносит небывалый дискомфорт, а лицо его недвижимо, холодно, однотонно строго. Его взгляд входит в Луиса, немо излагает эту угрозу, и тот жмётся, потом колется, а потом обижается невинно. Будто Леон должен поверить, должен довериться, не может не, не имеет права не. Это возмущает его, потом злит, потом отпускает. Выдержка. Нельзя акцентировать внимание на чувствах и ощущениях, потому что из-за них путаются мысли. Складываются в незамысловатые прямоугольники и прячутся в самых глубоких карманах сердца.       Луис бросает вслед выходящему из кухни угрюмо-обиженный выдох. Переведя взгляд на Эшли, видит не жалость, но сочувствие и понимание. Она говорит, что Леон с самого начала такой. Луис пытается не спросить, что такое «самое начало» — сегодня, вчера, старт миссии, первая встреча, год назад или рождение. С какого именно момента он такой? Умеет ли он улыбаться? Судя по всему, умеет, но Луис ещё не застал настоящей счастливой улыбки. Наверное, потому что это миссия, а Леон на миссии спецагент. Но он и просто так ещё не улыбался. Имеется в виду, ни искренне, ни счастливо — просто улыбка, обычная, человеческая, гордая, или обеспокоенная, или истерическая, или хмурая, или злая, или хоть какая-нибудь. Хотя нет, улыбался ведь Эшли, только прошёл в дом. Устало. Это единственный освоенный им вид улыбки? Или Луис выдумывает себе всякую дрянь, лишь бы дольше думать о нём? Или чувствует, ощущает этот подвох, предвидит свою правоту? Интуиция это или простецкий бред? Или его так интересует это только потому, что сам улыбается от мелочи к мелочи и даже неуместно? То есть постоянно. Постоянно улыбается. Да или нет, приятно или больно, хорошо или плохо, спокойно или страшно, легко или тяжело — поднимает уголки губ, тянет, улыбается, улыбается, улыбается. Так может, проблема в нём, а не в Леоне?       Или проблема в них обоих — вот, что конкретно предчувствует Луис. Ощущается что-то, что спевается, сходится, складывается, и он не может противодействовать желанию увидеть, узнать, понять. Шаги Леона ещё недолго звучат, разрубливая тишину кухни, а потом замолкают, сменяются поскрипыванием кровати на втором этаже. Луис оборачивается посмотреть в щели между досками, которыми кто-то до них забил окно, а там уже виднеются сумерки. Ночь вступает в свои права, снося с ног желание бодрствовать. Но он привык не спать до утра, кимарить от силы час и вставать с едва нагревшегося спального места. Лаборатория долго его не ждала никогда, но именно поэтому никогда и не принимала с распростёртыми объятиями. Шёлковая рубашка цвета бордо с хорошим резким вырезом, обнажающим добрую часть груди, помята местами, но до сих пор льётся к чёрным брюкам, как вода. Знала бы Эшли, как Леон оглядел его в первый раз, — смутилась и сгорела бы от стыда сама. Впервые ему было некомфортно из-за своей хорошей одежды. Не то чтобы на Леоне одежда была плохой, просто обстоятельства явно не для шёлковых рубашек такого цвета. А брюки грязны от придорожной пыли.       — Совет. Мне нужен совет, — Луис знает, что Эшли всё ещё здесь не потому что не хочет спать. Она тоже чувствует. — Как, эм… подползти к нему? — в любом другом случае он бы не стал просить совета у девушки. У кого угодно, точнее. Тем более так неловко. Как понимать «подползти»? Эшли, видимо, понимает.       — Не улыбайся.       — Сказала как отрезала… — улыбается Луис. Конечно, она имела в виду не улыбаться ему, но и это, скажем так, абсурдно. Когда они встречаются, первым делом Луис улыбается, вторым — не знает, что делать дальше, а только третьим — шутит. Наверное, Эшли думает, что, раз в цепочке этих действий не будет первого, то она разорвётся, но всё это сомнительно. Всё это абсурдно.       — Я не понимаю его наверняка, но… думаю, ему не нравится именно твоё простодушие. И я больше чем уверена, потому, что оно напускное. Моё-то принимает, даже ведёт себя иногда как с ребёнком, а уж ты-то мужчина.       «Да… уж я-то мужчина», — хмыкает Луис.       — Говори с ним, как сейчас со мной, — она тоже усмехается, но по-доброму. — Молчи.       Да уж… Не улыбаться и молчать? Да уж. Луис справится, конечно, только, дайте подумать, Луис справится? Эшли отправляется спать, напоследок пожелав ему спокойной ночи и хороших снов. Она хороша: любезна и умна, воспитана, улыбчива, приятна в разговоре. Наверное, это дела президентские, дела высшего общества, но Луис тоже не из обычной его стези, — он квалифицированный учёный, представитель самой крупной «фармацевтической» компании мира… Чёрт, на самом деле он посмешище, ещё и бывалое. Леон снисходит до него, это ясно, как белый день. Его отягощает Луисова причастность к сотворению Ада на земле, причём передовую, ему не нравится это всё, и он пришёл сюда, чтобы исправить то, что натворила корпорация. Пришёл иссечь грудь заразы, распотрошить и раскромсать то, что творит аналогичное с обычными невиновными людьми. Жители этой деревни… Кучка учёных, схватившихся за чью-то полоумную идею, раскроила по единицам целые семьи, разорвала узы, уничтожила нравственность толп людей, чтобы все они сплотились в одну и стали мощным войском, одержимым ей же. Это даже не курс командной работы в части — это фанатическое муштрование массового мнения.       Знал бы Леон, как Луис за это себя ненавидит. Он же знал задумку, понимал смысл. Он действовал рассудительно, но глупо, и, вот парадокс, совершенно осознанно. Знал, что вводит в живой организм планеты смертельный вирус, но почему-то не мог остановиться. Саддлер рассказывал ему о системе мирового господства, о сути его мечты, о справедливости и хорошей жизни, пока Луис превращал эти жизни в кошмар наяву своими — не его — руками. Саддлер, получается, виноват меньше, чем виноват он, причём в разы. Если построить столбчатый график вины, то разница между высотой двух столбцов окажется колоссальной. Луис не идёт в свою спальню, засиживается в кухне, прячется от пространства дома за небольшим кухонным столом. Справа на столешнице горят жёлтые свечи, и их огонь должен согревать освещённую щеку, но Луиса ничего больше не может согреть явственно. А улыбка… Да что такое улыбка? Это не так уж важно. Это просто часть его клоунского механизма. Вот у Леона улыбка такая — редкая, меткая, важная. Не пустяковая, она обозначает не прикрытие и/или замешательство, а радость и/или спокойствие. Наверное, она такая, думает Луис. Ещё ведь не видел, но уже отчего-то уверен в рациональности его мимики.       — Эшли сказала, что ты ещё не ложился, — неожиданно громкий голос Леона разрезает тишину, хотя он постарался звучать тихо, — Луис привык к монотонному шелесту листвы за окном и своему оголтелому внутреннему голосу.       — Я не умею спать. Хотел научиться, но времени не стало, — и вот опять он улыбается. Да что ж это за издевательство? В каком-то смысле, теперь ему тоже не нравится собственная гримаса счастья. Наверное, потому, что она должна обозначать счастье, но почему-то этого не делает. Возможно, Эшли была права, и всё это напускное.       — Я не хочу тебя уговаривать, это не моё дело, но Эшли волнуется. Шуруй на боковую, иначе мне придётся тоже торчать здесь всю ночь.       — Почему? Ты можешь уйти хоть сейчас, я тебя не держу.       — Эшли обидится.       Вот так всё просто. На Луиса наплевать к корне — просто, Эшли обидится. Луис понимает, но Эшли, Эшли, Эшли, Эшли… Но он же мужчина, взрослый и самостоятельный, так что и правда, какое вообще Леону дело до того, как он проводит свой досуг? Хотя, его стоило бы приковать к трубе или изначально не распутывать из того холщового мешка в подвале крестьянского дома, потому что мало ли чем он решит заняться у этих ангелов правосудия под боком. Может, продолжит ставить свои кровожадные и безумные опыты, а может, вколет им снотворное и измучит до рассвета. Леон всегда на страже — внезапная мысль. Оглушающая. Он устроил ночёвку не для того, чтобы набраться сил самому, а для того, чтобы Эшли отдохнула. Если бы Луис смог размозжить себе голову — пошёл бы прочь из дому и сделал бы это прямо сейчас. Он понимает насколько мешает ему работать. И хочет взмолиться, чтобы Леон не боялся на его счёт, но не верит в это так же, как не поверил бы тот. Ощущение безнадёги, плотное, густое, удушливое. Хочется улыбнуться и/или извиниться. Стать на колени, чтобы дать Леону хотя бы какую-то надежду на то, что он поменялся. Но Леон ведь не из тех, кто верит в благоразумие мошенников и убийц. Господи, Луис правда…       — Ладно. Я пойду. Но ты должен меня послушать.       — Послушать и поверить?       — Второе со временем. Я не попрошу у тебя веры: я знаю, каким выгляжу в твоих глазах.       — Не просто выглядишь, — «ты правда такой», — хочется продолжить, но Леон немногословен, обычно.       — Я не такой, Леон, — а Луис будто всё равно слышит. — Я сейчас здесь, а не в одной из богатейших вилл Испании отсиживаю заработанный отпуск, попивая Секс на пляже у пляжа. Да, я в шёлковой рубашке. Но я здесь. Не потому, что продолжаю эксперименты, — как видишь, у меня при себе нет даже записей, — а потому что хочу исправить эту грандиозную ошибку и уже знаю как. Я не умолю тебя верить мне, но очень бы хотел увидеть в твоих глазах хоть каплю снисходительности, зная, что абсолютно её не заслуживаю. Даже её, — пламень свечи наклоняется из-за сквозняка, начинается дождь. Первые капли неуверенно касаются крыши. Леон простаивает ещё минуту, заходится кашлем и зачем-то кивает, будто даёт знак, что услышал все его слова. Луису кажется, что его услышал Господь.       — Иди спать.       — Не смогу заснуть. Да и ты тоже.       — Будем торчать тут всю ночь?       — …Что ж, — что ж, можно пошутить, — тогда можем пойти в комнату и не спать там, — очень остроумно.       — Пошли.       Издеваетесь, что, прямо так? Или он тоже шутит? По наблюдениям Луиса, он умеет это делать, даже насмехаться, но… Чёрт, значит, не шутит. Теперь Луис решает молчать — без слов встаёт со стула, поднимая себя руками, смотрит неотрывно в чужие глаза взглядом, полным ошарашенности и недоверия, а Леон просто оборачивается, выходит через дверь в коридор, разделяющий кухню и гостиную, поднимается по лестнице, ведя за своей спиной; подглядывает из-за плеча, когда сворачивает направо, чтобы убедиться, что Луис не сбежал. Открыв дверь в свою спальню на одну ночь, пропускает первым, а зайдя следом, закрывает её, не трогая замок. Если Эшли неожиданно понадобится его помощь, он потратит нелишнее время на то, чтобы открыть его — даже в мелочах агенту нужна рациональность. Луис неловко присаживается на краю кровати, Леон же бесцеремонно укладывается на правую её половину, рвано подминая и поправляя подушку под своей головой. Дождь становится напористее, смелеет, барабанит по крыше, к которой они немного приблизились, большими и наверняка холодными каплями.       — Ты улёгся ко сну, — возмущается Луис.       — Знаешь почему? — и смотрит вопросительно, но всё ещё ошарашенно. — Потому что неловкость полезный спутник рациональности, — Леон сейчас вот это сказал с уверенностью, но он точно не понимает, что эта фраза фундаментальна. Насколько докладно она только что объяснила Луису всю суть. Тогда, раз он всё время знал и понимал эту простую формулу, то неужели до сих пор не смог спроецировать её на них двоих? Неловкость — это же по всем критериям Луис. Рациональность — здесь даже уточнять не приходится. Внутри у того щёлкает. У Леона тоже, но звучнее. Испанец понимает, что щёлкнуло травмированное плечо. Так уж и быть, он ложится рядом, стараясь двигаться сдержаннее, как можно более сжато, чтобы его вдруг ненароком не прогнали, чтобы вдруг не передумали спать с ним в одной кровати.       — И реально уснём?       — Теперь это возможно.       Если честно, да. По ощущениям, Луис готов уснуть, лишь бы не продолжать разговаривать с Леоном и перестать чувствовать себя круглым дураком и идиотом. В его осуждающей компании постоянно неспокойно и неловко — до жути. Каждое слово Луис обдумывает по несколько раз, некоторые пытается не сказать, чтобы не упасть ещё ниже, но всё равно каким-то чудом извергает. Рядом с Леоном душно и страшно. Последнее больше не из-за него, а из-за самого себя и того, как заходится сердце. Луис не понимает, что это такое. Его раздражает Леон: он немногословен, холоден, закрыт, но не как дверь в эту комнату, — закрыт на замок, к которому страшно прикоснуться, потому что он либо отморозит пальцы, либо сожжёт их к чертям. Леону обязательно вводить в заблуждение? Это своеобразная защита от нежеланного общения, нежелательной дружбы? Или это профессиональная деформация? Или суть дела просто в характере, то есть Леон такой?.. Просто такой? Всегда и везде, со всеми, в любой ситуации. Это как же с ним будет сложно его второй половинке. Если у него вообще когда-то она появится — с такими-то заскоками.       Леон засыпает раньше Луиса. Во время сна он не ворочается и не храпит, беззвучно даже дыхание. Обычно, люди хотя бы сопят… Например, Эшли. Луис тоже не двигается, стараясь пересилить себя, проигнорировать боль от давления в рёбра в правом боку, чтобы не потревожить спутника. Товарища? Друга? Все эти слова через чур для них двоих. Может, Луису тоже говорить «незнакомцы»? Как Торговец завещал. Раньше он не любил спать потому, что дневного времени не хватало на исследования и зубрёжку, а прямо в этот момент — потому, что, только приходит дрёма, в голову лезут неуместные посторонние мысли, напрямую касающиеся Леона. Он не имеет к нему совершенно никакого отношения, пора бы уже сообразить. Пора бы уже принять этот факт. Луис не станет обзывать его незнакомцем, Бог с этим, но и на любое сближение он не имеет права. Может, просто по факту не имеет, а может, не хочет себе позволить иметь. Шуточки цепляются за треснувший рассудок, Луис поначалу просмеивается, но потом перекрывает горло этому треклятому смеху. Сам себя уже до колик достал. Опротивел себе — ещё давно, но теперь брезгливость дошла до пика своих возможностей. Ненавидит. А то, что Леон думает о нём как о дураке… На самом деле, потрясающе. Пусть и дальше раздражается, бесится — лишь бы не ненавидел. И вот снова о нём.       Надоедает Луису смотреть в его лицо, надоедает ловить себя час от часу на этом простодушном застывшем взгляде. Сейчас оно спокойное, мирное, не выражает неприязни или сосредоточенности, холодности, самозабвенности, решительности — Леон просто по-человечески безэмоционально спит. Впервые за несколько дней со старта миссии отдыхает, хотя и на этот маломальский отдых у него осталось всего лишь несколько часов. Сам же подскочит в проблеск первого солнечного луча, затарабанит в гонг; затрубит в шофар: «Идём дальше», — и они не смогут отказаться, попросить ещё пять минут на сон, остаться здесь или сбежать. Луис знает, что он может пробраться в лабораторию без Леона, ведь именно на это с самого начала и шёл, но за всё время, что находится здесь один, живой среди мертвецов, он впервые хочет продолжить с кем-то. Но будь этим кем-то не Леон — не захотел бы. Всё-таки что-то в этом есть. В Луисовом чувстве умиротворения. Ведь штиль, обычно, наступает перед бурей, значит, Леон есть штиль, а сотворит он катаклизм. Непомерный с тем, какой сотворил Луис. Только Луис творил ведая, но во зло, а Леон сделает, почти ведая, во благо. Всегда ли так между этими двумя крайностями? И всегда ли до этой ночи Луис чувствовал непонятную грусть, упавшую на дно глотки?       Вот и заря. Вот и Леон мурлычет что-то, спрятав левый глаз от света в мякоть подушки. Пахнет она неприятно, поэтому он резко поднимает голову и, кашлянув в сторону пола, нависает над, уперев локти в одеяло. Глаза ещё не открыл: не слышит никаких подозрительных звуков, чувствует себя в безопасности. Относительной, правда, ведь только он сделает шаг из дома — тут же попадёт в среду обитания диких тварей. А Луис, как застыл ночью, так ещё и не отмер. Это ли не проекция игры «Море волнуется раз» на буднюю жизнь? Поволновался раз, отбиваясь от Ganado, поволновался два, предвкушая выражение Леонового лица при встрече, поволновался три, раздумывая о насущном и парадоксальном, замер после его «пошли». Кого куда послать? Вероятно, самого себя, и это к лучшему, думает Луис. Чем раньше бы он послал себя, тем больше жизней бы оставил в рассудке. Поправка: в своём рассудке. Леон резко переваливается на левый бок, подкинув туловище одной рукой, а вторую прижав к груди. Луис от этого действия подпрыгивает на пружинистом матрасе. Агент спросонья нервозный не в шутку — сводит брови мученически и удивлённо, но грозно, источает бешенство. Луис намеревается спросить, всё ли в порядке, но он отвечает заранее, думая, что заговорить первым сейчас хорошая идея:       — Нужно было снять набедренные подсумки, — нет, он не забыл о присутствии испанца в его кровати; да, он помнит, что впустил сам. И да, он объясняет выражение своего лица для того, чтобы не начинать его бодрствование разочарованием и угрызениями совести: «Это из-за меня он расстроенный и напряжённый».       — Или выгнать меня из комнаты, — но, похоже, в Луиса это встроилось.       — Тогда бы я действительно был мудаком.       — Действительно?       — Ну, ты же считаешь меня таким, — снова просто. Почему Леон не боится говорить такие странные и тяжёлые вещи таким обыденным тоном, с таким спокойствием? Ах да, потому что Леон не боится ничего. Вероятно, кроме потери рассудка. Интересно, он представлял себя на месте Ganado? Если да, то как часто? Если нет, то почему? Ведь Луис…       — Считаю, янки, — смотрит на него виновато.       Между этой фразой и запоздавшим вдохом Леона проходит неизвестное количество времени. Солнце поднимается всё выше, распускает лучи, как цветы распускают лепестки, открывается навстречу тем. Прямо сейчас. Почему Луис выглядит так, словно изничтожил бóльшую часть мирного населения планеты, понятно, но почему к этому виду добавляется что-то потустороннее? Что-то, что неощутимо тянет Леона вниз, под кровать, под пол, под землю? Эта тяжесть опускается на него пурпурной вуалью, сползает с плеча, срывается, обнажая. Он чувствует себя оголённым и обесточенным проводом, страшным, но совершенно безвредным, но этого не чувствует Луис, поэтому и не лезет. Ждёт его команды, как верный боец, и молчит. Его манера разговора совершенно другая, иная в корне, но, может, он такой спросонья? Тоже не сразу читаемый, непривычный.       — Не зови меня янки, — небрежно отпускает Леон. Не щетинится и не ругает — просит.       — Почему?       — Это оскорбительно. С твоих уст звучит так, будто ты южанин.       — Южанин?       — Ты узнаёшь значение слова перед тем, как его использовать?       — Обычно, да. Просто, мы всегда так звали американцев, поэтому я даже не задумывался.       — Во время гражданской войны в США южане обзывали северян янки. Это по типу уменьшительно-ласкательного голландского имени Иан. Считай, испанский Даниэль. Самое распространённое и затёртое, вездесущее, почти раздражающее. В таком контексте нас начали звать янки все люди мира, мол, американцы всюду суют свой нос.       — Но ведь так и получается… Ты американец, и ты в Испании. И Эшли тоже. Как вы вообще относитесь к европейской «Амбрелле»?       — Не относимся. Просто, обезумевший испанский упырь решил использовать отпрыска какого-то правителя, и его взгляд сразу же пал на нашего.       — В этом и загвоздка — из всех он выбрал самого влиятельного. Я думаю, тебе стоило бы гордиться тем, что ты янки. По крайней мере, я бы гордился, — Леон, по-видимому, устаёт спорить. Если он вообще спорил… Выглядит так, будто он просто был не против поддержать утреннюю беседу, чтобы ещё немного отсрочить выход на огневую позицию. На горячую огневую позицию. Если так, то он эгоистичен: не думает совершенно, что таким образом заставляет Луиса всё-таки усомниться в своих умозаключениях о «незнакомцах». Теперь это даже звучит в кавычках. Звучит иррационально. Ночью Луис думал, что не сможет сблизиться с ним, а сейчас, кажется, сближается. Опять же, если всё это не Леонов эгоизм. И в такой ситуации как понять чужой настрой? Конечно, по мимике и жестам, по взгляду, по голосу, по языку тела — по тому, что ничего толкового на самом деле не выдаст.       Вся эта пристальность Луисового наблюдения является безнадёжной последней попыткой понять. Услышать те слова, которые Леон не говорит и даже не думает. Луис просто барахтается выбросившейся из своего омута рыбой в раздробленном и перемешанном с водой ледяном месиве и не может найти лунку, в которую по ошибке или по случайности попал, когда понадобился кислород. И вот он Леон, вот он янки, лежит рядом на боку, растирая затёкшие бёдра чистыми с вечера руками, говорит что-то об обзывательствах и войнах, опять о войнах; о том, что северяне боролись за независимость, представляли собой целое аболиционистское движение; и сам таковым кажется Луису. Безупречный в своей порочности — убийца в лавровом венке, сползшем на шею и придушившем. Всё-таки нужно было снять набедренные подсумки: они передавили не только конечности Леона, но и нарушили кровоток в Луисовом мозгу. Как-то. Одним из образов. Луис думает: «Сколько времени ты ещё собираешься дать мне до того, как я снова обнаглею назвать тебя amigo?» — и Леон всё равно не спешит. Наверное, потому, что не слышит этих слов, ведь если бы услышал — точно бы испарился в следующую же секунду.       — Дело в том, что «янки» было последней судорогой умирающего рабовладельческого тела. Облить человека, желающего иметь право на своё собственное счастье, ядом перед тем, как свалиться в свою помойную яму, из которой родился, — это было их задание. Странно, что я говорю так о своих земляках, но всё-таки… уже время прошло, мы вроде как подружились, — время, Леон. Осталось немного, Леон. Леон!       — Ладно, ты доигрался, amigo, — ты заслужил эту кару. Время, amigo, за которое мы подружились. Ami…       — Мы не земляки, — ох, Леон… Тогда, кто же всё-таки мы?.. Луис чувствует, как звонкая пощёчина вонзается в его лицо. Это был эгоизм — теперь он может выдвинуть чёткий вывод. Приговор, если быть точнее. Но Луис не был бы собой, если бы на него не ответил улыбкой и мыслью о том, что время. Ещё немного. В том, сколько так будет продолжаться, он не уверен, но, кажется, пока что плевать. Сколько угодно. Вплоть до того, что ты первым назовёшь меня так. Понял, да? Вплоть до конца вечности.       — Мудак.       — Вот наш разговор и зациклился, — вобрав в грудь больше воздуха, чем обычно, Леон рывком поднимается с кровати, поправляет на себе сбившуюся одежду, собирает с прикроватной тумбы оружие и припасы, распихивая их в те отсеки подсумок, которым они предназначены. В себя бы впихнул — не ошибся бы. Луис недолго рассматривает его, молча, поднимается следом, совершенно нехотя, с особым усилием отрывает себя от одеяла, оставляя на нём фантомную корку спёкшейся кожи с растрепавшимися волосами волокон мяса. Приклеился так, что разорвался в итоге. — Предлагаю разбудить Эшли, чётко обусловить план действий и двинуться в путь.       — Не предлагаешь — приказываешь, — голос его обесцвечен, да и лицо тоже. Краска оттекла с кровью, оставив коже от здорового оттенка только редкие и слабые пятна запоздавшей с решением. Сомневающейся. Надеющейся. Леон не отвечает. Выговорился, наверное. Всё было ради этого. — Я пойду другой дорогой.       — Как хочешь, — кот, который пришёл попросить поесть, поластился ради этого, а поев, сдриснул, побоявшись продолжения нежелательного для него контакта. Ведь человек всё одно и то же — дашь лапу, попросит две.       Луис обескровлен полностью к тому моменту, как спина Леона исчезает из виду, скрывается за стеной, отделяющей лестничный пролёт от комнаты. Подойдя к ней сам, он замечает на отражении рубашки в большом прикроватном зеркале полосы вмятин. Такие ровные, как лезвие ножа. Или порезы лезвием ножа. Так вот почему обескровлен. Это была его неосторожность — побояться перевернуться на другой бок ночью. Во всём этом вина Луиса… Ещё немного постояв здесь, он решает запереться, подождать, пока Леон и Эшли уйдут из дома, чтобы самому не застать этого и не прощаться. Слышит гулкие шаги и сквозной топот — в одно ухо влетает, а вылетает где-то в пояснице, пройдясь по внутренностям. Леон всё-таки со всеми такой — бессердечный и эгоистичный. А к Эшли он относится не как к девушке и даже не как к дочери президента — как к цели своего задания. Вряд ли они называют друг друга друзьями. Вряд ли они оба думают друг о друге как о друзьях. Они являются представителями льда, а Луис всегда немного перебарщивает с собственным горением. Время прошло. Он выходит в коридор, проверяет кухню… Нет, никаких чаепитий на миссиях. Их и след простыл. Хотя, как он мог простыть, если сам холоднее Северного Ледовитого океана?       Луис хотел бы пошутить о том, что вообще-то люди суют своё дело в чужой нос, но дело до шуток не дошло. Или до носа Леона. Теперь он думает, что могло хотя бы поднапрячься доковылять на худой конец… Хотя бы вылезти из-под завала взгляда, голоса, мнения — стотонного, неподъёмного, как скала. Наверное, когда-то он чудом окажется свободен от него, но до этого нужно дожить, желательно при этом выжив. Помнится, Луис думал, что утром они с Эшли не смогут отказаться идти дальше, попросить ещё пять минут на сон, остаться здесь или сбежать, но у него получилось. Наверное, Леон этому даже рад, потому что не нужен ему балласт или хвост. Сам так сказал как-то раз, наверное, думая, что Луис его не услышит. Он проходит мимо распахнутой кухонной двери с образом беспечности на лице, но что-то цепляет его взгляд. Лежит на столе, сложенная в незамысловатый прямоугольник, ещё тёплая оттого, что пряталась у Леона за пазухой. Пальцы разворачивают её, начинают скользить по свежей чёрной полосе, выведенной углем, и застывают на первой развилке. Хотят продолжить путь, проехаться дальше — по главной дороге, но чёрная полоса здесь резко уходит в бок, закругляется и продолжается на обходном пути. Леон ведь не знает местности. Эшли ведь тоже. Единственным вариантом того, как он проложил эту дорогу, остаётся только связь с Гнездом и милостивая помощь Ханниган.       Напряг её ради того, чтобы помочь Луису? Или ради того, чтобы он скорее раздобыл им вакцину? Но он ведь говорил, что заражены они длительное время, инкубационный период завершён, теперь вакцина бессильна, им поможет только извлечение паразита непосредственно на операционном столе. Или Леон хочет, чтобы он не тратил время на прямую дорогу и оказался в лаборатории в одно время с ними — они ведь пошли коротким и относительно лёгким путём. Пальцы скользят вслед линии, огибают все прямые дороги, и вот она суть, петляет вокруг самых многолюдных мест, — обходит стороной ущелье, проходную, скотобойню, идёт по дороге вокруг замка, позволяет Луису не спускаться в Недра, попасть в лабораторию через бункер за самой дальней смотровой башней. Поразительно. Леон точно хочет, чтобы Луис пришёл туда живым. Но это ведь дело его эгоизма, потому что… Но он ведь сможет и сам справиться: Луис же рассказывал ему, что управление лазером упрощено до идиотизма. Просто задать команду, навести прицел рентгена на паразита и нажать одну единственную самую большую кнопку, на которой буквально написано: «Извлечь».       Дорога извилистая, сложная, но безопасная. Такое впечатление, что перед уходом Леон выкрутил в Луисе все регуляторы уровня уверенности, гордости, кипения, стойкости, спокойствия и умиротворения. Всё банально, как внешний вид песет, всё его руками разложено по самым доступным полочкам на стеллаже ситуации. Луис обшаривает дом, забирает с собой ценную статуэтку рыси с сапфиром и жёлтым алмазом, чтобы позже отдать её Леону в знак благодарности. Для себя бы просто так не взял, а ему пригодится. Продаст торговцу, выручит кое-какие деньги, нагребёт себе патронов для дробовика или винтовки или приобретёт новое оружие, которым только захочет поиграться. Да как угодно воспользуется этим — Луису просто катастрофически важно отдать что-то взамен этой хилой карте и безопаснейшему пути из всех возможных на этих забитых живыми трупами локациях. Зубодробительно важно отблагодарить за сохранённую жизнь. Или Леон… запомнил, что он здесь для того, чтобы исправить свою ошибку, и хочет спасти его ради этого?.. Или ради того, чтобы не исправлять её собственноручно. Копаться в вариантах смысла этого его поступка бессмысленно, наверное, да и ко всему прочему тяжело, но Луис не был бы собой, если бы на всё это не ответил улыбкой и не продолжил думать. ***       Помимо ворон в этой глуши остались и певчие птицы, они скрасили путешествие Луиса, нанесли на него особый золотой контур. Небо на закате было оранжево-розовым, а вода, отбивающая эти цвета, казалась реже, приятнее на ощупь, когда он смотрел на неё свысока, проходя по обрыву. Девственная чистота природы засорена тем, что он создал… Так хочется себя за это прикончить. Перед лицом Луиса дверь в бункер, а за спиной помощь Леона. Почти неоправданная, но такая опрометчивая, почти искренняя. Во всяком случае, так ему кажется. Дверь старая, но при открытии не издаёт ни звука; Луис, сделав шаг, оказывается в том пространстве, которое когда-то поглотило его и не выпускало из своих недр ещё долгое время, из-за чего начинает подташнивать. Знакомый запах, знакомый цвет стен, палитра оснащения помещений, каждый компьютер, машина и кушетка, каждый письменный и обеденный стол. Если выключить свет, Луис всё равно сможет пройти туда, куда ему нужно, ни разу не зацепившись о что-то рукавом, — настолько здесь всё бесконечно одинаково, настолько недвижимо и неизменно.       Пыльные полки выдают отсутствие персонала «Амбреллы», полное опустошение этого муравейника, когда-то бывшем обитаемым, живым и, что поразительно, кем-то любимым. Луис помнит, некоторые работники жаловались на что-то, находились индивиды, которые предпочли бы уволиться, сменить место работы, но их было так мало. Знали бы они, что останутся здесь навсегда, — отголоском просьб о помощи, записями в дневниках, сделанными впопыхах; пылью на полках. Знали бы они, что в пол навсегда врежутся их следы, выйдут за пределы лаборатории, осквернят деревенскую, испанскую землю, попытаются пробраться за пределы этой страны, поработить мир, истоптать все дороги. Знали бы они, какой наглости дали волю, какой жестокости и какому греху, какому невежеству помогли выйти отсюда на собственных ногах. Знали бы они, какому чудовищу дали жизнь. Нервно перебирая пальцами манжет, Луис ускоряет шаг, стремится скорее попасть в восточное крыло, но на пути ему попадается Verdugo, этот чёртов палач, грозящий отсечь ему конечности, измучить, убить, а потом ещё долго играться с конструктором его тела.       Луис сбегает от монстра, оставив его Леону. Не сможет он победить его двумя пистолетными обоймами, просто не сможет. В рукопашку против него вообще дёргаться не стоит, так что потом. Потом. Леон точно обезвредит его, нужно только скорее достичь нужной комнаты, а потом дождаться его и Эшли для извлечения паразита, — делов-то. А вот пережить приливы паники и страха за свою и их жизни, вот это уже задача со звёздочкой. Как следует заперев все двери, ведущие в центральный перекрёсток, Луис присаживается на кушетку, расположенную у стены с доской почёта, перепроверяет заряд пистолета, выстреливает пару патронов, чтобы разрядить окружающую его тишину. Она не щадит воспалённое сознание, обволакивает простуженный мозг, целует Луиса в висок холодными и голодными губами, грозится поработить его и сожрать, обглодать до косточки, растерзав любое его представление о будущей ситуации и восприятие нынешней. Потихоньку сходить с ума — вот, что остаётся делать с такой спутницей. Но вот и шаги, вот и звук отдалённого девичьего голоса. Луис самому себе бездумно улыбается, пока в одну из двойных дверей не начинают тарабанить.       — Луис! Ты там?! Чёрт… мы пришли раньше.       — Нужно выбить дверь! — искривлённый страхом, высокий, спасительный голос Эшли.       — Я здесь! — собственный — оглушает сильнее, чем грохот. Луис встаёт на позицию, набирает код на дверном замке, распахивает обе двери и, кроме распатланного, зажёванного Леона и ужасно напуганной Эшли, замечает того самого Verdugo почти в конце коридора. — Быстрее! — цепляется за Леоново предплечье, дёргает на себя и вваливает его в комнату, пока он тянет за собой девушку. Двери поддаются ещё раз, захлопываются, блокируются. Леон уже оторвался от хилого девичьего запястья и теперь, потея и громко дыша, двигает к ним всю возможную фурнитуру, пока не запечатывает намертво. Луис впервые за всю дорогу и время нахождения здесь чувствует себя защищённым.       — Всё. Не пройдёт, — отчитываются перед ним.       — Молодец, — вроде бы ничего такого не сказал, а Леон оборачивается на это, будто его позвали по имени. Смотрит, успокаивает дыхание, улыбается краем губ и кивает, сразу же переводя внимание на Эшли, начинает с ней незамысловатый разговор, чтобы проверить, цела ли, здорова ли, в хорошем ли самочувствии. А Луис как встал столбом, так и не отмер ещё. Эта полуусмешка — как «спасибо» после «прости». И вот опять, только они встречаются, происходит что-то странное. Что чувствуют оба, но, вероятно, не оба придают значение. Наверное, Луис просто недоутомился, ведь как иначе объяснить его занятость такими вещами прямо сейчас? Леон вон баюкает Эшли, сидя на кушетке, держит её за руку, приговаривая, что она молодец и хорошо держится, не сдаётся, отнекивается, когда она говорит, что поранила его ножом; Эшли вон всё-таки улыбается, почти ложится на подушку, устало прикрывает глаза, до сих пор пытается отдышаться, вздрагивая на каждый шорох за дверьми. А что Луис? Глядит в точку, где пол соединяется со стеной, в угол, закрытый белым пластиком плинтуса. Дышит, да и слава богу.       — Ну что?       — А что? Погнали лечиться. Sancho, Senorita, позвольте сопроводить вас в операционную, — хотя, Луис не был бы Луисом, да. Вполне предсказуемо. Не может он без сарказма и подшучиваний, что поделать. Леон уже на это, кажется что ли, не реагирует так злобно. До теперь скалился, буравил осуждающим взглядом, говорил, что эта шутливость его достала, а сейчас будто что-то переклинило, и он стал пропускать это мимо ушей. Может, привык, но Луису это кажется невозможным. Приспособился — да; привык — точно нет. Ведь привыкнуть это то же, что допустить к возможному и смириться, а приспособиться это не принять вообще, но игнорировать. Разница не совсем существенна, но это ведь Леон, и всё с ним нужно разграничивать так, как не разграничиваешь даже собственных моральных рамок. Ювелирная работа. Леон как тот тёмно-синий сапфир в золотой рыси — один неосторожный удар, и он треснет, раскрошится и высыплется из углубления. Смоется, исчезнет, его унесёт ветром, как сухой осенний лист. Хрупкий — Луис бы никогда не использовал этого слова, чтобы охарактеризовать его. Вслух — точно. Это тайна… которую он почувствовал. Или Леон ему разрешил узнать. — Та-ак, вот этот коридор мы обходим десятой дорогой, — на чистом энтузиазме продолжает Луис, щёлкнув пальцами. — Он соединён с тем, где мы любезно оставили Verdugo.       — Кстати, — Леон держит Эшли за руку: заметил, как огрубела её поступь, как осунулись плечи, и вперёд накренилась голова. Ему тяжело, хотя он приспособлен к такого рода физическим нагрузкам, а эта девушка… Её нынешнее место в университете или у отца под крылом — никак не тут, — это… ты его создал? — но она находит силы на то, чтобы сжать ладонь крепче, как только может сейчас, посмотреть укоризненно из-за чёлки, чтобы всем своим напором выразить опасно вспыхнувшее искреннее разочарование. Мол, нетактично. От этого Леону становится муторно, но всё-таки он не жалеет ни об одном слове, брошенном вслед исследователю.       — Ну, не забывай, что в группе я был не один. Это так, между прочим. Но да, я имею прямое отношение к созданию Verdugo. Есть ещё пару творений, некоторые из которых ты точно уже видел. И точно убил, — обернувшись, Луис улыбается, светясь солнцем, вызывая онемение в некоторых конечностях тела. — Ganado, el Gigante, Regenerador, U-3, Del Lago, Garrador, Iron Maiden — вот. Какие-то создала группа «Амбреллы», а каких-то — специально отобранные «Los Iluminados» учёные. Ну, скажем, избранные смертью всадники апокалипсиса.       — Да уж, — в ответ усмехается Леон. — И как тебе? Получил медаль за…       — Замолчи, Леон, — неожиданно грубо. Можно было бы добавить свирепости, но Луис понимает, что итак облажался во многом перед этим парнем. Хотелось бы добавить яда, хотелось бы выплеснуть всю злобу, что он таит на самого себя, но Леон не заслужил. Он пытается помочь, расхлёбывает вместо него это непроглядное варево, решает те задачи, которые Луис придумал, а на то, чтобы решить самому, в итоге, не хватает ума-разума. И Леон молчит, получая по щеке недовольным взглядом Эшли.       — Кто учил тебя разводить скандал прямо у цели? — шепчет она, в раз становясь старше своих и Леоновых лет. Отпускает его руку, ускоряет шаг, подбивается под Луисову спину. Дети тоже так делают, когда отец ляпнет что-то лишнее при матери, и та расстроится, — это сравнение вызывает у него улыбку, которую Луис не замечает не впервые.       — Вот сюда, пожалуйста, — тот опускает ладонь на кушетку, помогает Эшли переодеться в специальную рубашку и в рамках дозволенного и необходимого обнажить грудь, правильно лечь, приковывает её руки и ноги ремнями. Говорит, что так она не слетит на пол после того, как в неё вонзится радиоактивный луч. А затем, выходит из операционной, вгрызается пальцами в Леонов локоть, шепчет на ухо что-то до дурного обиженное. Вроде: «Получил медаль. Аж на груди отпечаталась», — подразумевая шрам от извлечения Плаги. На этот раз Леон оправданно чувствует себя мудаком. Присев в кресло перед пультом управления, Луис двигает ручку, перемещая ракурс луча, устанавливает его в нужной точке, почти полностью захватывая в радиус Плагу. Остаётся нажать самую большую кнопку. На ней написано: «Извлечь». — Иди и возьми её за руку, — «снова», — недоговаривает.       Комната переполняется запахом ревности. Леон это ощущает, поэтому спешит выполнить поручение. Когда Эшли счастливо улыбается, подготавливает себя, сжимая и разжимая чужие пальцы, Луис, не дав команды задержать дыхание, быть готовой, смириться, впечатывает ладонь в кнопку. Девушка разражается криком. Таким, что ему кажутся придорожной пылью собственные пережитые мучения. Да, он знает, как это больно, как это отвратительно, — чувствуется луч как коктейльная трубочка, которую воткнули меж рёбер, а теперь крутят, водят из стороны в сторону, но при этом ещё и паразит пытается увернуться, елозит лапками по сердечной мышечной ткани, отчего она сокращается вне ритма. Как трепыхающийся мотылёк, придавленный к лампе накаливания чем-то твёрдым, сплошным и широким, откуда не вырваться и не выскользнуть. Устройство извлечения гудит и греется, истончает паразита, как кислота — кожу; тратит свой заряд. Луч наконец рассеивается, манипулятор отъезжает в сторону, а Эшли теряет последний заражённый выдох, оставляет его здесь, в хорошо освещённой и оснащённой операционной. Её пальцы теряют силу. Провалившись в темноту, она уже не чувствует чужих прикосновений: Луиса, когда он подбегает, чтобы прощупать мягкое место под рёбрами, где могли остаться части заразы; Леона, когда он высвобождает пылающую ладонь и поднимает её тело, уносит туда, куда ведёт исследователь; койки, подушки, одеяла, которыми её любезно обеспечивает Луис, приговаривая, как важно сохранить нынешнюю температуру тела, слегка приподнятую иммунитетом, чтобы оно попросту не превратилась в лёд.       Подкатив какую-то тумбу к койке, Луис копошится на месте, выглядит по-человечески обеспокоенным, по-медицински взвинченным. Леон сканирует его движения, зная, что он не представляет опасности, но после того, как он вставляет в руку Эшли иглу, больше похожую на копьё; настораживается, подскакивает к нему, как только он заносит свою руку над клавиатурой, хватается за шиворот, подтягивает к себе, чтобы он не успел даже дёрнуться в сторону кнопок. Может, это снова его эксперименты. Может, он избавил Эшли от Плаги только для того, чтобы подсунуть что-то другое. Ведь почему он больше не обращает внимания на Леона и полностью сосредотачивается на ней? Наверное, он только что едва не переступил черту финиша, а до того, задымил Леону мозг, чтобы здесь, у победы, он и не подумал об опасности. Всё время дурил, как маленького мальчика, всё время специально водил вокруг пальца, чтобы Леон защищал его цель, лишь бы самому руки не марать, лишь бы выполнить только половину работы, облегчить себе будни. Чёрт. На лбу Леона проступает синее, опасно набухает, едва не вырываясь из кожи, и Луис не смотрит на это — он смотрит в пол виновато, молча, чёрт, опустил глаза. Блять, едва не повёлся! Сейчас хочется просмеяться как следует, истерически, весело, пряча под этими тонами титаническую печаль. Сказать: «Снова», — снова с ним это происходит. Какое-то проклятье или банальный жизненный урок, который Леон всё-таки не смог усвоить с первого раза: не верь, даже если внушают доверие. Не верь, и господь тебя наградит. Пока не понятно, чем, но всё лучше, чем это.       — Что это такое? — нещадно цедит сквозь прижимающиеся друг к другу челюсти, сквозь дрожащие от гнева губы. Леон с ужасом и отчаянием принимает это прямо сейчас — истину, жгущую всё внутри, потому что Луис не может произнести ни слова. — Что это?       И тем не менее, Луис не дёргается. Может, в кармане его халата, пистолет. Халата, который он надел в порыве ностальгии или настоящего профессионализма, приобрётшего вид диагностированной болезни. У Луиса тоже миссия? Тогда Леон соглашается — он не может держать на него обиду. Ведь хочешь или нет, но ты всего лишь инструмент в арсенале главнокомандующего, ты всего лишь рука, в то время как все медали в итоге достаются мозгу. Фразеологизм «золотые руки»… Задумывалось ли человечество, насколько низко это — хвалить человека исключительно за его талант? Леону говорят эти слова ежедневно, ежечасно, ежеминутно, прославляя его успех, но приписывая под ним слово «талант», а Леон возвращается домой и проводит в ванной несколько дней практически безвылазно только ради того, чтобы вымыть запах пота и трупов из своих волос, из-под ногтей, с лица; проводит неделю в кровати, массажируя всего себя, терпя при этом умопомрачительную боль, чтобы выбить метаболиты из каменных мышц; проводит месяц в квартире, отъедаясь для того, чтобы восполнить физическую и духовную энергию, которую потратил на миссии и на вот таких вот, как Луис. Титаническую печаль. Спецагент ты, кто угодно ты — ты не робот, хотя и роботу человек скоро подарит душу. Ну, вот когда подарят… Тогда и пусть проводят параллели между существом и механизмом. Тогда и пусть наконец поймут, что робот талантлив, а человек ради таланта превращается в робота, чему сопутствуют вот такие вот уроки. А пока, Леон не может держать обиду.       — Прибор для плазмафереза, — через силу выдавливает из себя Луис. — Очистит… кровь Эшли от остатков Плаги. Если его не подключить сейчас, разовьётся тромбоз, — медицинские термины въедаются в слуховые рецепторы.       — Продемонстрируй сначала на себе, — Луис сполна зачерпывает нахальства с адского котла и выпивает: поднимает голову, поворачивает в сторону Леона и смотрит как на полнейшего идиота. Что-то плещется в глубине его пучинных зрачков, похожее на оторопь, желание высечь Леона прямо сейчас, обида, хотя она не отзеркаливает и процента от той, что кипит в глазах агента.       — Ты ополоумел? Ты до сих пор думаешь, что я предатель? — плюнув на время, Луис толкает его в живот, отбивается от руки, летевшей к его груди, парирует вторую.       — Я не должен был верить тебе, — Леон не обижается — он просто раздавлен, а поэтому встаёт и грозит кулаком. Вроде бы не обида. Луис яростно вбивается в живот коленом, приговаривая что-то о том, что сейчас-то точно разбудит его, сейчас вытолочит из его головы тот бред, который там был посеян. Кем? Какими событиями? Или в госслужбе все на голову перевёрнутые? Или это ПТСР? Или это простые задрочки, которыми Леон лично себя извешал? Все сорвёт, каждую растопчет, — с самого начала.       — Леон, захлопнись! — он со всей мощи врезает его в стену, параллельно отпихивая кушетку с препаратами, у которых давно истёк срок годности, отчего та переворачивается. В комнате, открытой нараспашку, стоит звон и грохот, напрягающий Луиса, но никак не смущающий Леона. Оно и понятно. — Что мне сказать? — не может перестать бить в болевые точки, пока Леон не может перестать пытаться отбить хотя бы один удар. Все они быстры, почти как у майора, точны, с виду легки, но оттого и с виду, — Луис вкладывает в них столько силы, сколько имеет, устаёт, но гнев и раздражение берут верх и сыплют на горку, помогают достичь цели — выбить бред из чужой башки и при этом, что желательно, достучаться. — Что мне сделать, чтобы ты поверил?! — удар по Цели Броутона выбивает из Леона последнее дыхание, заставляет надуть щёки и накрениться вперёд. Луис подхватывает его, опускает на пол и срывается к аппарату, с остервенением выжимает кнопки.       — Эшли! — слабый выкрик доводит Леона до предобморочного состояния: на него пошли оставшиеся силы. Ни вырвать нож, ни достать пистолет, ни даже просто схватиться за что-то из этого не получилось. Осталось только мученически встать на колени и упасть на вытянутую руку, которая в тот момент не прижималась к животу. Сквозь дымку в глазах Леон видит, как по прозрачным трубкам в пакет поступает кровь, слабым потоком падает в раствор, смешивается с ним, течёт дальше. Слышит, как прибор гудит, и боится. Не за исход миссии, как ни странно, а за Эшли. Кто виноват в том, что ты близко подпустил что-то к себе? Сложить две двойки не сложно. Но, может, ещё не поздно вытянуть иглу? Может, то, что в пакете с раствором, ещё не дошло до Эшли? Леон вдыхает силы с воздухом, поднимается на ноги, будто Луиса здесь нет и вообще никогда не было. Лучше бы не было. Делает пару шагов вперёд и летит обратно, отскакивая от руки Луиса, как мячик. Луис биолог, заработавший себе имя и статус учёный, хорошо и правильно стреляет, хорошо и правильно владеет рукопашным боем, умеет втираться в доверие: женское, мужское, внимание агентов. Он специально обучен? Состоит в какой-то тайной группировке? Или действительно всем, что им движет сейчас, является честь, задетая пустым упрёком?       — О чём ты подумал? — теперь цедит он, с неожиданной силой подняв Леона с пола за нагрудное крепление. Ждёт, пока он сможет ворочать языком.       — Ты… предатель.       — Я тебе только что всё объяснил. Это плазмаферез, он никак не навредит твоей Эшли.       — Ты подсунул в него что-то другое.       — Что и когда я в него подсунул, Леон?!       — Я не знаю! Я не знаю, Луис, что угодно! — он срывается. Почти восстановившись после помутнения рассудка, кричит в чужое лицо о собственных страхах напрямую. Показывает, чего боится. Наконец-то Леон показывает кому-то, что он умеет в слабости, он умеет в страхи, он умеет в банальные личностные опасения. Умеет в банальное личностное. Господь, ты создавал его, забыв, что создаёшь робота, забыв, что нужно не добавлять душу.       — Я думал, ты злишься из-за моих слов о том, что я вам не понадоблюсь в лаборатории! — ухватившись обеими руками за ремни на плечах, Луис трясёт его и трясётся сам. Чёлка разворошилась, теперь опадает на его лицо, скрывая его и гримасу отчаяния. А ведь главный вопрос вот в чём — почему Луису так важно, чтобы Леон ему верил и доверял?       — Почему я должен был?!       — Потому что ты сказал, что тебе не нужен ни балласт, ни хвост! — Леон не спешит кричать дальше. Наверное, потому что Эшли здесь, отдыхает, и нужно бы выйти из комнаты, чтобы не нарушать её сон. Пожалуйста, кто-нибудь, отучите Леона и Луиса думать о «наверное». Это важно, это нужно, но только в том случае, когда сомнения оправданы. Хотя, как понять, когда они оправданы, верно? У Леона проблемы с доверием. У Луиса тяжесть вины за спиной. Ситуация безвыходная, ведь даже если бы у Леона всё было в полном порядке, и он на магическом уровне мог различать подвох и правду, то Луис всё равно остаётся виновным. А вине и помилование приговор.       — И что?       — Ты не понял? Я нужен был вам в лаборатории.       — То есть ты всё равно мне соврал.       — Эта ложь во благо. Ты ведь сам сказал…       — Да мало ли, что я сказал, — Леон несдержанно перебивает.       — Да и мало ли, как я соврал.       — Ложь и трёп — разные вещи.       — Тогда прими простую истину, Леон, — ты трепло.       Луис вытягивает пальцы из-под ремней. Целое мгновение смотрит в глаза напротив и отходит, чтобы проверить, всё ли в порядке с Эшли. Прибор работает стабильно, чёрные полосы под кожей исчезают, а грязно-красная кровь фильтруется в чистую, возвращается в девичий организм беспрепятственно. Плага уничтожена. Теперь это предстоит Леону. И, дай Господь, он не подумает о том «наверное», в котором целью Луиса является не Эшли, а он. Иначе тот просто не сдержится и прикончит его.       — Я всё равно не понял. Ты не хотел с нами идти и думал, что я на это обижусь?       — Это ты не хотел, чтобы я с вами шёл.       — Я не тебя имел в виду.       — А кого же ты тогда имел в виду? — Луис пыжится, как недоверчивый уличный кот, предупредительно поднявший хвост, на котором распушилась шерсть. Оборачивается к Леону и смотрит во все глаза, хотя им мешает настороженный прищур.       — Мы с Эшли говорили о Рамоне, — всё становится на свои места, только в сердце Луиса до сих пор метается из стороны в сторону чёрный торнадо. Леон осторожно подходит, будто подползает, удав, опасливо глядя в глаза, всё ещё сомневающиеся. — Она выдвинула идею: Рамона можно вылечить, и тогда у этого поселения останется король. Он смог бы вернуть в свои владения жизнь, а мы бы сплотились с ним и пошли армией на Саддлера. Это была глупая девичья идея, потому что, во-первых, все идеи на войне хороши, но не все ненаказуемы, а во-вторых, мы бы сами посадили Рамона себе на хвост, как только показались бы в замке. А балластом бы он стал, если бы мы его вытащили оттуда, потому что, только приди мы с ним в качестве заложника в лабораторию, Verdugo бы начал буйствовать во сто раз сильнее и точно бы всех нас сожрал с костями. Всё, я развеял сплетни? Которые ты же сам себе и придумал, — Леон смелеет в изречениях, когда видит изменения на лице спутника. Гримаса, из злой превратившаяся в озадаченную. Но ощущается это так, будто Луис всё-таки тронут. Или Леон хочет, чтобы так было.       — Да. Спасибо.       — За что? — Леон готовится к операции: расстёгивает крепления РПС, скидывает её на стол, выправляет футболку из брюк и снимает, потянув за ворот. Присев на вторую койку, складывает её за имением достаточного количества времени — Луис один хрен не спешит. Оторопью глядит на него, не зная, что сказать; мелкой дрожью выдыхая в воздух.       — За то, что не считал меня балластом.       — А хвостом считал, значит, — усмехается, но будто по-дружески, хотя Луис понимает, что просто не хочет давить после такого разговора, чтобы не раскрошить совсем. И раскрашивает себя самостоятельно этими мыслями.       — Тут можешь даже не отнекиваться: понятно, что считал.       — По чему понял?       — Выражение твоего лица сказало всё напрямую, когда ты увидел меня в доме с Эшли.       — Кстати, как она? — и не стал ведь отнекиваться… Ну, хотя бы не балласт, а что?.. Дело за малым.       — Стабильно хорошо. Ещё час-два и будет как новорождённая.       — Тогда давай быстрее закончим со мной, чтобы не пришлось ждать меня лишний час.       — Тебя мы будем ждать дольше.       — Это почему? — оторвавшись от разглядывания царапин на прикладе дробовика, недавно взятого в руки из-за нечего делать, Леон врезается взглядом в чужое лицо, а то обсыпает мурашками.       — Потому что в твоём теле больше крови. Потому что, ставлю сотку, она у тебя гуще. Потому что ты первое ответственное за нас лицо, и тебе нужно восстановиться. Если Эшли не дозреет до пешей прогулки, я её на руках понесу, а если не дозреешь ты, то… уж прости, дать ей оружие я не смогу, а самому вас защищать опасно. Я и себя не всегда могу защитить, как ты уже понял.       — Странно… От здешней твари ты увильнул без проблем.       — Скрываться я могу на все сто, а бороться — где-то на пятьдесят, как ни прискорбно. Да и к тому же… не нужен мне балласт, — может, в контексте поддеть Леона, а может, в контексте поддеть себя сказал, но они оба улыбаются, совсем не выглядя при этом униженными.       Взвесив все за и против, Леон решает не торопиться. Всё-таки Луис запечатал их троих здесь, надёжно укрыл от Verdugo, предоставил спальное место и наверняка раздобудет еду. Стоит ему только отлучиться в туалет — пойдёт в бункер, что в той части лаборатории, где всё ещё поджидает опасность. Леон такой мысли противится, волнуется за него, но вдруг решает зачем-то верить в него. Ну, не ему, так в, почему нет? Оттянув рычажок на серебряной застёжке, разрывает цепь; смыкает её, когда она больше не окольцовывает шею. Армейский жетон как оберег, только в нынешней ситуации его хозяину временно не грозит опасность. Вообще никакая опасность, кроме тромбоза, дула у виска и заражения чем-то другим. Ну… не ему, так… Да к чёрту эти мысли! От них ни сбежать, ни спрятаться, ни привиться. Они в Леоновой голове от всегда до навсегда, и вот что страшно — если Луис всё-таки не враг, то как укорениться в вере в это? Как религиозные люди обретают такую веру, что доверяют своему богу? Сидит ли в каждом верующем человеке что-то похожее на Плагу, или всё-таки это дело рассудка? Или дело в том, что люди хотят верить? «Я не знаю, хочу ли ему верить», — думает Леон.       — Вот сюда, пожалуйста, — откуда ни возьмись звучит голос Луиса. Леон находит себя стоящим возле операционного стола, на котором недавно мучилась Эшли.       — Это шаблонная фраза? Часто так говорил?       — Не поверишь, второй раз, — улыбнувшись горько, Луис добавляет: — Но с удовольствием повторил бы это ещё столько же раз, сколько особей Las Plagas сидит сейчас в груди у людей. И столько же раз, сколько раз отправлял бы каждую Плагу в адский котёл.       — Прямо на входе бы стоял? Или покрикивал бы из того, что уготовлен тебе? — смеётся Леон.       — Да ты шутник, Санчо.       — Что за Санчо?       — Санчо Панса, — раздвигает лацканы рубашки, смотря как на идиота. — Тот, что оруженосец Дон Кихота.       — И как я к нему отношусь? — Леон закрывает глаза, чтобы не смотреть на Луиса, пока собственная грудь напрягается от его касаний.       — Цитирую: «В Санчо ярко воплощены мудрость и человечность простого народа». Ты, конечно, не простой народ — больше похож на ангела смерти. Бог послал тебя сюда истребить зло.       — Будешь писать по мне иконы?       — Всё ты отшучиваешься, — в кои-то веки Леон несерьёзен, лепечет что-то, лишь бы отгородиться от переживаний и мыслей, от чего-то тяжёлого и важного, и впервые Луис этому не рад, ведь звучит это так, будто ему абсолютно фиолетово, что он там себе придумал. А он не просто придумал — он уверен в том, что Леон божество.       «Эти люди недостойны смерти, ведь их сознание было порабощено дьяволом. Я есть он. Убей же меня, Михаил, я знаю, что ты явился за мной», — думает Луис, пока Леон сотрясается в приступе адской боли, лёжа на столе. Луч вонзён в его грудь, и это выглядит так, будто он повержен. Вонзён как меч, до того вмещавшийся в руку грешника.       «Убей меня, Михаил, до того, как я убью кого-нибудь ещё. До того, как я тебя убью».       Со спокойным выражением лица, по которому невозможно прочесть хоть что-нибудь, Луис перекладывает бессознательное тело Леона на койку, осматривает грудь и, убедившись в том, что операция прошла успешно, перевозит его в комнату, но не в ту, где отдыхает Эшли. Ждёт первый час, перебираясь из одной комнаты в другую, чтобы проверить работу приборов, возвращается из бункера с запасами еды, а потом присаживается за стол, который есть только в одной, и подставляет под больную голову кулак. Дыхание у Эшли равномерное, чистое, спокойное, иногда птичье, а у Леона глубокое и редкое, как у кита. Девушка оправляется после операции, теперь она просто спит и набирается сил. А Леон борется за свою жизнь, пусть и был заражён не так долго, как она. На его нынешнее состояние влияет усталость, недосып, слабое питание, удвоенные длительные ощущения: ответственность, долг, справедливость и причастность к борьбе с Las Plagas, «Los Iluminados» и «Амбреллой», личные переживания по самым разным поводам, а ещё… А ещё Луис, который, вот неожиданное открытие, тоже каким-то чудом стал одним из ощущений. Может, не так давно, а может, с самого начала. Всё сходится. Анафема на Луисе одвечная. Анафема и горечь ангельской желчи.       Найдя свой потерянный взгляд на какой-то незамысловатой точке чужого РПС, Луис вскидывается, растирает лицо руками, нажимая подушечками пальцев на предательски закрывающиеся от усталости глаза, и цепляется за блик на жетоне. Такой яркий и большой блик. Берёт жетон в ладонь, читает информацию, высеченную на нём, пока накручивает на палец цепь. Имя у Леона такое красивое. Имя и двойная фамилия. Инициалы тоже. Фигуристые, на письме, как ни выводишь, собираются в красивые вензеля. Или Луис просто так видит. А какие бы бюсты получались, стань он на возвышение перед скульпторами. А какие картины получались бы, накинь он на себя белую ткань. А какие иконы. У него и Луиса так мало касательных. Оттого ли это, что у них не было времени на разговоры, или оттого, что Луис шестым чувством чувствует их количество? Если пересчитать на пальцах, то загнётся только один. Хотя, прежде загнётся Луис, ведь не может он больше смотреть в его серо-голубые глаза, и чёрт его знает, от вины или от чего-то выше. На целую пинту выше по иерархии чувств. И одним делом было бы, если бы Луис считал себя невиновным… Но тут всё пострашнее. Он полностью осознаёт свою вину, открыт перед судом Божьим и перед его архистратигом открыт, как длань, — страх чего-то другого, не смерти, мешает пройтись по лестнице и достичь катарсиса.       Жетон обжигает пальцы. Луис возвращает его на место и слышит постукивание откуда-то слева. Эшли проснулась, а теперь взглядом просит объяснить, что ей думать обо всём этом, и что нужно делать дальше. Он спрашивает, всё ли хорошо, где болит, и что она вообще чувствует, но она не отвечает. Он успокаивает её, говоря, что временная потеря голоса после операции по удалению Плаги совершенно нормальная побочка, кормит её осторожно, чтобы не повредить итак повреждённую систему приёма пищи-голоса, а потом вымученно и избито просит отпустить его спать. Эшли протирает губы тыльной стороной ладони и улыбается мягко, показывая, что Луис может сказать прямо, — не «спать», а «к Леону». Кивает, и он с печалью, чья жестокость доведена до Абсолюта, понимает, что и она ангел. Понимает, что своими руками приманил двух бесценных божеств даже не на порог Преисподней — в самое её жерло. У неё и Леона до поразительного похожие лица. Даже мимика моментами одинаковая, хотя Леон привык не выражать эмоций напрямую. Перерабатывает их в себе, чтобы ничего не высказать гримасой, и это правильно с точки зрения его науки, вот только с точки зрения науки быть человеком не совсем спасительно.       Луис тушит свет по просьбе Эшли, дивясь тому, как эта птица ещё не начала бояться темноты, и закрывает дверь в комнату, полностью отрезая её от мира. Пусть отдохнёт ещё, сколько понадобится. Впереди бурная ночь, но такой она будет только наверху, а здесь ненадолго воцаряется мир и спокойствие, хотя Луис уже надел Преисподнюю на свои плечи. Он уже закрыл перед собой Райские Врата, сам себя наказал. Сам себе говорит такие слова, что обычное словесное насилие и рядом не стоит. Так он закрывает и дверь в комнату Леона. Смотрит вперёд долго, держась за ручку, с которой медленно соскальзывают пальцы, и отступает на шаг, ещё на шаг, пока не оборачивается, и лицо Леона не предстаёт перед ним. В обычный день, в обычной среде они бы познакомились? Если бы Леон не был агентом секретной госслужбы, а Луис не был исследователем. Наверное да. И какой бы сказкой это стало. Тогда бы по ним обоим писали картины и иконы, высекали бюсты. А сейчас, если что-то такое кто и наваяет, то Луис будет изображён сидячим на земле полулёжа, простирающим руку вперёд, пятящимся, а Леон будет сверху, будет держать свой искромётный меч, на котором райские блики, и пронизывать взглядом, как он делает обычно.       Как было бы хорошо, если бы здесь было окно, и через него лился бы солнечный свет. Лицо Леона тогда не было бы таким бледным, окрасилось бы в оранжевый и жёлтый. Да и в самой комнате не было бы так свободно, так просторно и так пусто. Как легко перепутать свободу с пустотой. Наверное, во избежание второго Леон и заточил себя в бойцовской клетке. Подверг мучению, чтобы одиночество не казалось таким свирепым. Хотя, что может быть свирепее? Эпидемия Las Plagas? Вряд ли. Луис подходит к койке вплотную, ещё раз проверяет работу прибора, касается пальцами тёплого пакета с кровью, вертит капсулу с клапаном, чтобы убедиться в стабильности подачи раствора. Всё правильно. Причина отсрочить первое касание канет в лету. Луис закрывает глаза и на ощупь находит чужую шею, смазывает большим пальцем маленькую и невесомую каплю пота, прощупывает пульс, выжидает, убеждается в хорошем функционировании чужого сердца. Всё правильно. Причина открыть глаза и пристально уставиться в лицо тоже канет. Светлые волосы, серые; недвижимые ресницы и губы, неплотно сомкнутые, слабая щетина на подбородке, едва различимая даже при хорошем свете. Грязь, разводы чужой и собственной крови на скулах, переносице, под линией челюсти. Он грязный с головы до ног, но при этом кристально чист.       Не время ли этому поразиться? Время, должно быть, но Луис так привык поражаться, что не замечает этого. Он просто рассматривает чужое лицо и не понимает, почему не считает изъяны изъянами. Почему не считает раны на теле Леона ранами. Почему уверен, что он проснётся сейчас, что он не упал в кому, что у него не будет амнезии, что после всего, что произошло с ним здесь, он будет способен провести ещё с десяток таких же миссий. Не понимает, почему уверен в Леоне больше, чем на сто процентов. Верит и в него, и ему. Знает, что не имеет права на отдачу, но продолжает верить. «…хотя Луис уже надел Преисподнюю на свои плечи. Он уже закрыл перед собой Райские врата, сам себя наказал». Это оно? Тогда, вероятно, Луис верховный мучитель, потому что так хорошо владеть искусством пыток умеет только Дьявол. Господь может только изгнать душу из Рая, скинуть в Ад, и это не будет таким страшным как-то, что произойдёт с ней там.       Или нет?       Именно это и является самым страшным. Какая уже разница, что случится, каким мукам подвергнут душу, — уйти оттуда, где ты чувствовал себя благословлённым… Вот она кара. Во своей чистокровной красе.       Луис задумывается — Леон понимает, откуда он пришёл? Леон понимает, куда он попал? Леон понимает, кто он и что делает? Леон осознаёт, что не просто безучастно спасает дочь своего президента? Леон вообще в курсе, что прямо сейчас он своими руками вырезает из тела Земли язву? Один. Один, и больше никто не смог бы сделать это так. Безучастно. Просто по факту, берёт и делает без цели спасти мир, но с целью спасти Эшли. Одну Эшли. Часы на стене, круглые и старые, коричневые, превращают тишину комнаты в равномерную пульсацию времени. Леон дышит раз в практически двенадцать секунд, при чём его грудь поднимается едва на полвздоха. Луиса это пугает. Убьёт ли он его, как итог? Уничтожит ли последнюю надежду на исцеление? Вероятно, так случится — не сейчас, так позже. Может быть, ему за участие в изобретении биооружия дадут пожизненное, но, если он убьёт Леона, то будет думать, что только за это. Ведь за убийство божьего посланника мало просто поплатиться здоровым сном, здоровым бодрствованием. За это нужно платить кровью и душой — всем, что есть у человека, когда у него уже ничего нет.       Тихо стоя у койки, на которой явственно борются жизнь и смерть, Луис покрывается инеем — так на щеках застывают слёзы. Те капли, что откалываются от лица, падают на пол. Хотел бы Луис сейчас стать одной из них, чтобы отколоться, упасть и разбиться, рассыпаться на молекулы, на атомы и, желательно, на составляющее атомов, а если можно ещё мельче… то исчезнуть вовсе. Раствориться, смешаться с воздухом, чтобы Леон вдохнул его, выдохнул и забыл. Ведь что уж… даже если он в итоге заимеет право на сближение, то до конца своих дней будет знать себя последним на планете человеком, самым неловким подобием Homo. Луис уничижает себя, уничтожает, грызёт и кроет не то чтобы матом, но самыми злыми словами из мирового словарного запаса. Не хочет не то что касаться Леона, но приближаться к нему. Стоять напротив. Быть в поле зрения. Быть в пределах одного города. Одной страны. Одного континента. Быть с Леоном на одной планете — не хочет. Он уже представил, как Леон просыпается и не знает, что сказать; как он говорит ему: «Ты знаешь, что должен сказать спасибо, но не можешь, потому что до сих пор сомневаешься во мне. Пожалуйста, Леон». Фантастически глупо думать, что он вообще когда-либо за что угодно должен и захочет благодарить его. Луис понимает, поэтому думает:       «Пожалуйста, не говори этого. Ты и сомневаешься во мне как божественный истребитель. Всё правильно».       — Убей же меня, Михаил, — последние слова, которые Луис в состоянии сказать вслух, слетают с языка рваным шёпотом. Даже на то, чтобы произнести это громче, не хватает духа. Он мечется между тем, чтобы зацепиться за Леона, и тем, чтобы прямо сейчас выйти на поле боя, встать столбом перед Verdugo и расплакаться, как грешник. Взмолиться не трогать Леона и Эшли, взмолиться помочь им, взмолиться пройти с ними весь оставшийся путь и помочь им, взмолиться перед своим творением на некоторое время забыть о Рамоне и Саддлере, забыть о цели своего существования и просто помочь им выбраться отсюда. Пообещать отдать ему душу, пусть только обезопасит их, пусть только хотя бы ненадолго откажется быть тем, что должно их уничтожить. А дальше он сам всех победит, сам всё то, что создал, распотрошит. Ради Леона. Ради того, чтобы сейчас он неожиданно вдохнул не на полвздоха, а на полную грудь, открыл глаза, спокойно выдохнул и сказал, что хочет есть. Пусть мир перевернётся, пусть встанет на дыбы горизонт, пусть вывернется вселенная, а Леон не должен так умереть. Но его лицо бледнеет безвременно.       Может, Луис так увлёкся плачем, а может, свет в комнате потускнел, может, Луису только кажется, что Леон дышит ещё мельче и ещё реже. Но это слишком явственно. Это слишком очевидно, чтобы ещё на что-то надеяться. Луис бескровными пальцами ещё раз проверяет пульс. На несколько ударов меньше. Перепроверяет. Так же. Перепроверяет ещё раз. Результат одинаков. Второй рукой хватается за своё лицо и зажимает рот, чтобы не взвыть, перепроверяет ещё раз, ещё раз, и с каждым разом пульс редеет на один удар. Луис видит воочию, как Леон чахнет, и почему сейчас это невыносимо? Что заставляет Луиса попятиться к стене, нелепо соскользнуть вниз, не стараясь держать слабые ноги прямыми? Что заставляет его так болеть по Леону, так страдать? Вина? Вера? Надежда? Луис думает, что следующее предположение слишком банально — до смешного абсурдно. Да хотя бы уже эта вера. Да хотя бы надежда. Да и хотя бы вина, но не следующее. Следующее, что вспыхивает, что разносится по жилам красным и огненным, горячим, испанским. Что из ладони к ладони через локти и сердце метается со скоростью света. Такое пылкое и нежное, хотя полощет, как стальное. Такое невообразимо глупое сейчас.       Не касаться Леона оказывается невыносимым. Точно так же, как и касаться. Разрываясь между желанием и страхом, Луис подходит к пику возможностей своих эмоций. Сидит на месте, а кажется, что падает в пучину; сидит на месте, а кажется, что уже давно распластался по полу или покатился куда-то к вытяжке, куда-то по ней — в тёмный и звонкий коллектор, в глубину канализации, — куда не по ошибке её вывели. Предостережения о возможном загрязнении воздуха не позволили проектировщикам провести вытяжку к поверхности земли. Как же уместно это сейчас: Луис рвётся в её недра — потеряться, закопаться, сгнить. Он видит Леона размытым, слёзы никак не смаргиваются, всё текут, как вода из прорвавшего канала; и умирает вместе с ним. Если он опочинет здесь, то Луис останется. Врежется в угол и по истечению нескольких месяцев сделается зловонным и грязным пятном на стене и полу, когда тело заберут, если вспомнят. А если попытаются отдереть до того — прикинется сумасшедшим, накинется, ногтями вонзится в лица, чтобы бросили, окинув разъярённым взглядом. Что-нибудь учинит, чтобы отцепились, например, примется выдавать характерные шуточки, душить подколами — с Леоном срабатывало на ура.       Вот так и сидит, трясётся осиновым листом, едва в состоянии закрыть мокрыми вдоль и поперёк ладонями такое же мокрое лицо. Опускает голову, теряя весь вид, весь свет. Плотно сжимает веки, чтобы неожиданно для самого себя вскоре распахнуть их и оказаться не здесь. Богатейшая вилла Испании, отпуск, Секс на пляже, пляж, Леон… Сидит в воде у берега, уперев руки в белый песок за спиной. На его бёдрах в прямые линии разложена галька, и чайки носятся над головой, как истребители. Только они истребители. Только на рыбу ведётся их нескончаемая охота. Только ради сытости. Сытость исключительно физическая. Луис распахивает глаза. Лаборатория, комната-палата, пакет крови, клапан, к которому крайняя капля поступила невесть знает когда, или Луис просто уставился на него в тот момент, когда она вот только упала. Леон… Лежит камнем, недвижим, как тот. Холодный серый валун без чувств и явного смысла бытия. Ныне. Хотя и раньше был его подобием. Осквернённый ангел, бездыханный «железный ублюдок» Леон Скотт Кеннеди. Манна небесная, снизойди да покажись, да помилуй…       Теперь Луису страшно по всем параметрам. Это уже не драма — это трагикомедия, слишком явная, чтобы иметь надежду. Луис со страшной конвульсией сердца понимает, что это всё. И слёзы, как по команде, останавливаются, вытягиваются смирно, знают, что дерзко-вальяжного «вольно» уже никогда не поступит. Всё в нутре тяжелеет, топится расплавленным и быстро стынущим чугуном, он пробирается горячо-ледяным потоком в недоступные участки тела. Сердце падает на слабую диафрагму, отчего не выходит вдохнуть. А Луис этого не чувствует. Ему не тяжело, ему просто плохо. Так плохо, что непонятно, плохо ли вообще. Как-то никак, будто в только что искрившем и взрывающемся электрощите рассекли все поплавленные провода, или электричество и горечь сами их растопили, истончали до того, что под тяжестью капель собственной раскалённой меди они сорвались вниз, и бесконечная буря тока исчезла. Луис искренне не понимает, что произошло, кто он, что делает здесь, и что делать дальше. В который раз, конечно, но этот раз конечный. Будто всем, чем он занимался при жизни, был поиск единственного не тупикового пути, и вот он вроде бы его нашёл, забрёл куда дальше, чем в любой прошлый раз, узрел спасительную прорву внизу, которая должна была вывести его в свет из прожорливой тьмы, сделал шаг, полетел свободно, в кои-то веки расслабив тело, душу, и приземлился на колья, специально заточенные так, чтобы проколоть даже самую плотную материю. Это издевательство над живой душой.       Какое-то время Луис сидит, не подавая признаков жизни, — уподобившись зеркалу. А потом встаёт, выходит из комнаты и бредёт к Эшли. Без стука входит в её покои. Тревожит нахально включенным светом и пугает до бела выражением своего лица. Эшли выкарабкивается из-под одеяла, трёт глаза, сонная, проснувшимся вместе с ней голосом встревоженно спрашивает, что случилось, настала ли пора выдвигаться, собрался ли Леон, а Луис продолжает томить её молчанием. Она тоже замолкает. Понимает. Хочет было встать и взреветь, но тело не слушается: может, Плага, а может, что-то другое, — контроль над ним резко смывается куда-то к вытяжке, куда-то по ней. Два тела, два сознания — в шоке, в контрольном, решающем шоке, из которого не выведут мозгоправы. Они будут жить, они будут улыбаться, но они не будут жить и не будут улыбаться. Леон… Неужели большая потеря? Они вдвоём думают так — потеря таких масштабов, что должен онеметь на минуту молчания каждый организм на планете Земля. Каждый. И если хоть кто-нибудь не почтит её, то Луис будет знать его имя, Эшли будет знать его близких. Это катастрофа, масштабы которой сопоставимы только с размером чувств Денницы, проломившей горизонт, слепленных в одно — боль. Кислотой пролившаяся на все остальные, она забывает, кто её родитель, подписывается под каждым вдохом своего сосуда, который закупорила, встав комом в горле, гвоздями в устьях слёзных каналов.       Они не знают, что делать дальше. Точнее, знают, но не понимают, как могут отсюда уйти. Эшли тоже пригвождена, тоже нема и чугунна. Так тяжела для своих сил, что несоизмеримо. Она отпустила Луиса взглядом, отвела его и застыла. Почему они позволили себе утвердиться в мысли о бессмертии Леона, о его всемогуществе? Ладно, нет, со всемогуществом никто не спорит, но с бессмертием-то что? В итоге, те люди, которые разглядели в нём человека, и забыли об этом. Посчитали механизмом, вечным двигателем, не иначе. Почему? Почему именно они? Леон бы сказал: «Лучше бы меня всю жизнь не принимали за живого, чем кто-то разглядел это, учёл и забыл».       

מי כמו אלוהים‏

Леон не подобен Богу. Леон бесподобен.

И наконец Луис понимает, что должен был об этом ему сказать.

      Луиса трясёт в ознобе, в жаре, в ознобе, в жаре, и Эшли пропадает за дверью, растворяется в бесконечной темноте комнаты. Он на автоматизме выходит в коридор, отрывает пальцы от ручки, дышит. Без мыслей и бессмысленно.       «Я хочу что-то сказать, Боже. Я хочу сказать, что был прав, — ты караешь больнее, чем Дьявол. Праведен гнев твой. Но я был также не прав… Теперь я не знаю, что хуже, — быть изгнанным из Рая или познать гнев твой на Земле. Я не скажу, что лучше бы попал в Преисподнюю, но скажу, что лучше бы не грешил и не был тобой изгнан, Боже. И легче было бы, если бы ты наказывал меня через моё тело, как делает Сатана, но только ты можешь владеть чистыми душами и наказывать меня тем, что забираешь их обратно домой».       Его передёргивает от каждого своего слова, от каждого мимолётного движения, потому что всё это нереально, всего этого не должно быть. Он не должен дышать. Леон должен, а он — нет. Хотя, что такое жизнь земная? Какой-то пустяк, верно? В который мы должны понять всё. Всё до крохи перетащить трупом через собственное тело, а потом этот труп и окажется нашей мудростью. А потом за этот труп, гнивший до того, что и нас пропах, станет кто-то уважать. А потом этот труп станет кто-то оплакивать. Не нас — его. Ведь что такое жизнь земная? Утверждаю, это пустяк. И да горит он в пламени, покуда смерть не спасёт нас. Луис перекатывает языком каждое слово, каждую свою остроконечную мысль, и они вонзаются в нёбо терновыми иглами. Так больно ему не было ещё никогда и вряд ли будет когда-то. Что-то в закоулке сознания подаёт голос: «Луис, ты усвоил урок. Скажи же мне, что ты его усвоил, и я прощу род твой», — и Луис ему отвечает: «Боже, я всё понял. Я не держу зла на тебя… Ты сделал правильно, у меня не осталось на него сил».       «Я прощаю тебя, раб мой. Знаешь, зачем я тебя прощаю? Чтобы ты себя простил. Посмотри на себя, глупого и жалкого щенка. Я не караю тебя, я награждаю тебя за твоё мучение. Ты должен был это понять. Луис».       — Понять, Отче? Ты велел нам не знать, вот я и не кусал от плода…       «Луис».       — Что, Отец?       — Луис, — доносится из пространства.       Луис обращает голову на звук. Встречается глазами со своей наградой.       «Я больше не согрешу, — высекается кровавой тенью меж вековыми складками на его лбу, — во имя Отца и Сына, и Святого духа. Я больше не согрешу».       Было ли это сдвигом по фазе? Прямым схождением с рельс благоумия? Или то был катарсис и перерождение? Или последнее, что можно было сделать на смертном одре, — попросить у Бога прощения? Поговорить с ним и услышать, будто он тебе отвечает. Луис не верил ведь, а крест на груди теперь чётко ощутим. Пылает или морозит, да или нет — просто есть, и теперь присутствует явно. И взгляд Леона, направленный прямо в его глаза, кажется, скошен чуть вниз, к вырезу шёлковой рубашки цвета бордо. Незначительно для Луиса минуту назад — первостепенно для нового. Для того, что услышал «прощаю» и услышал «прости». Луис думает: «И я прощаю. Не Бога, но себя, а я есть подобие Его. Никто как Бог. И даже ты, Леон, не Он и не робот. Но ты воскрес».       — Но по воле Его, — добавляет к мыслям беззвучно.       Леон думает, что спал, — по лицу видно. Готов выдвигаться в бой. Удивительный. А Луис думает, что погиб, — тоже видно по лицу, оттого Леон и молчит. Хотя, наверное, нет сил сказать что-то ещё.       — Эшли…       — Луис?       — Он жив, — уведомляет и сам не верит.       — Ты… точно уверен? — она просто проверяет. Ведь выглядел он так, будто действительно увидел что-то извне этого мира. Сложно такому внять.       — Точно. Это не галлюцинации.       — Луис, точно?       — Эшли, я жив. А в чём вообще дело? — наивно окликается Леон, и отчего-то в животе испанца рождается смех. Не истерика и не сумасшествие — радость, искренность. Те, что невероятны и чисты, как крылья белого мотылька. Те, что непорочны, как лебединые, и прочны, как лебединая верность. Стальные, а нежат, как любовь.       — Дело в том, что ты воскрес, — сипло говорит Луис, входя к Леону. Эшли не рискует выходить, укладывается обратно в постель и, видит Бог, наверное, молится.       Став там, где стоял незадолго до потери себя, Луис так же метается от желания к страху, но теперь точно знает, что делать. Он берёт Леонову руку в свои, опускается на колени. Эти движения сопровождает совершенно потерянный и ещё не до конца очнувшийся взгляд агента. Думает, наверное, что свихнулся, — кто-то из них двоих или оба. Но Луис точно знает, что даже если его не поймут сейчас, то поймут потом, когда тоже переживут то, что только что пришлось пережить ему. Касается губами руки, блаженно прикрыв глаза. Так уязвим сейчас, но это не просто оправдано, — это важно. Сакрально. Божественное таинство. Вряд ли это словосочетание всегда используется в истинном своём значении, но Луис недавно был просвещён. Это исповедь. Это исповедь, и наконец Луис понимает, что должен сказать.       — Леон, ты неземной. Ты бесподобен. Леон, я люблю тебя, — знает, что тот ошарашен. Может, напуган, но он ведь только что всё понял. То был не сдвиг по фазе, не схождение с рельс — то был урок, который преподал Луису учитель, а сам бы ковылял по самообучению года три. То был экстренный курс по тому, что он должен понять когда-нибудь, — рано или поздно. И озарение в такой способ преподавания приходит, обычно, не рано и не поздно, а вовремя. Луис не знает, что было бы, если бы он понял свои чувства вчера, если бы понял их завтра, но уверен, что это было бы опрометчиво, неуместно, странно. А сейчас… он чувствует медаль на своей груди, и она не отпечатывается и не клеймит.       — Луис, в чём дело?.. — Леон пытается не вырывать руку, хотя и не сможет: силы совсем на исходе. Он чувствует себя очень странно, ведь его руки никогда так целомудренно не брали другие, их никогда прежде не целовали, перед ним никогда и никто, заведомо понимая, что творит, не становился на колени, и с таким блаженством никто перед ним лично не закрывал глаза. Только умирающие, что ощущали близкий отход в лучший мир. Хотя, чем сейчас Луис не умирающий?       — Ни в чём mi recompensa. Смерть прогнала тебя со своего порога. Теперь ты здесь, и я сделаю всё, что будет в моих силах, чтобы последовать её примеру и прогнать тебя отсюда, — он говорит в пол, неплотно прижавшись лбом к тыльной стороне холодной ладони. Может, это ему кажется, но в следующее мгновение пальцы Леона робко сжимаются вокруг его пальцев. Большой — трёт тёплую кожу, до сих пор не высохшую, и вот она искра в щитке… Ток, в неистовых попытках возродить своё течение, пару раз выбивается из костей, как из кремня, глохнет, заново собираясь в бурю, и хлынет, от кончиков пальцев бежит к воспалённому лицу, ухает в грудь, возобновляя сердечный ритм. Луис прошёл по следам Леона и приблизился к порогу смерти, стал перед дверью, и сам возжелал постучать, но, заметив, что следы испарились, метнулся обратно. К черте старта. Вот она, ласково опадающая на плечи, как пурпурная вуаль. Не тяжело. Не стекает под ноги, чтобы втоптали в грязь и придорожную пыль, — цепляется за Луисовы новообретённые погоны и остаётся. Воинское звание у него простое — оруженосец. Санчо Панса, если разобраться в вопросе. А Кеннеди не зря носит свою фамилию.       Луис недолго объясняется перед Леоном, рассказывает ему, почему его сердце остановилось, и как оно забилось снова, какие тому могли быть причины. Тот задаёт какие-то вопросы, пока ест, что ему дают, а потом бессильно усмехается, сжимая губы, по которым проходится ткань рукава халата, и соглашается на уговоры отдохнуть. Луис подкатывает к койке стул, присаживается, по-собачьи опускает голову на матрас возле чужого локтя. Серые глаза смотрят на него исследуя, выжидая момент для вопроса, но их обладатель решает, что вопросов и ответов на сегодня достаточно. Каша уже сварилась не только из непонятки, но ещё и из предоставленной информации, сгустившаяся от долготы проварки. Опустив веки, Леон так и засыпает склонившим голову в сторону Луиса. Тот отрывает взгляд от его лица и направляет в сторону груди, мгновение за мгновением проверяя и не веря, — дышит, спокойно, хорошо и стабильно дышит. Уходит, возвращается со шприцом в руке и вводит препарат в катетер. Леон должен хорошо поспать, и дело не во времени, а в качестве сна. Так у него не будет кошмаров, посторонние мысли не будут вваливаться в голову, и мозг отдохнёт вместе с телом.       Запасы препаратов и пищи в бункере рассчитаны на года, поэтому Леон может набираться сил, пока они не закончатся. Вряд ли Луису удастся сдерживать его здесь так долго, да и вряд ли это разумно, но отсрочить час его выхода на огневую позицию он попытается во что бы то ни стало. На горячую огневую позицию. Закинув использованный шприц в выдвижной ящик прикроватной тумбы, Луис тоже отправляется в царство Морфея. Снит кошмары. Они размешиваются Леоновыми руками, рассеиваются, из густо-чёрных становятся тёмно-серыми, потом серыми, а потом темнота сходит совсем, отфильтровывается, вытесняется, и сны становятся белоснежными. Лебедиными крыльями. Луис с горем пополам понимает — Леон не первый в его жизни, но во всех её аспектах берёт первенство. Со своей титанической физической и моральной выдержкой выбирается на те вершины гор, что скрыты за облаками и замаскированы снегом. Луис и те, кто когда-то всходил на эти горы, вообще не знали о том, что у них есть вершины. ***       Поправляя сползающий с плеча ремень РПС, Леон размазывает мягким взглядом коричнево-зелёные краски коллектора. Не сказать чтобы он сосредоточен. Ощущает себя перепаханным полем, по которому недавно прошёлся дождь или косолапый El Gigante. Или стадо Африканских слонов. Короче, диковинно. Даже после кровавой расправы с Verdugo, на которую ушло много физических сил и много времени, как минимум на то, чтобы сконструировать план атаки без риска войти в глухую оборону и провалиться, и на то, чтобы уговорить Луиса и Эшли постоять на трибуне, — не было так тяжко. С каких вообще пор этим двоим нужно объяснять свои действия? В общем, выпрашивать. Выпрашивать переждать в укрытии. У Леона дёргается верхнее веко. Да чтоб он хоть раз поспорил с командиром… Да чтобы хоть раз было такое, что лез под руку командованию, блять. С этим нужно разобраться в ускоренном темпе, — правда, кто бы мог подумать, мыли Леона, явно о чём-то всё-таки переживающем, на данный момент заняты не этим. А если кто спросит — убьёт нахала на месте. В его голове что-то явно не клеится.       Луис и Эшли отправились в поход по заранее зачищенному коридору, что через стену. Снова поправляя ремень на плече, Леон автоматически настраивает своё внутреннее радио на волну ясного мужского голоса. Луис шутит о погоде в канализации, говорит, что здесь явно только что был дождь, сначала обычный, а потом кровавый. Щёлкает что-то в дробовике — Леон без цели перепроверить механизм перепроверяет механизм. Лишь бы голос расслышать. Но тот то ли по иронии, то ли по издёвке всеведающего Луиса звучит громче с каждым «посторонним» звуком. «Ой, это что там, крысы шерудят? — после чего следует смешок Эшли. Не испанец, а чистокровная сволочь: не бдит, а знает, что Леон только о нём и думает. — Леон! А если на нас нападут крысы-мутанты? Ты их через стену перестреляешь?» — канючит в радостном тоне, похожем на галимую жалобу.       — Сам отстреляешься, — шепчет в ответ. Хвала небу, этих двоих удалось спровадить. Леон, как малый, радуется одиночеству, которое теперь означает для него независимость от наглого родителя с вороватым взглядом и тоном голоса. Да чтоб он этому вне миссий так радовался… Леон в который раз поправляет сползающий с плеча ремень РПС. — Сука, — и решает зажать коленями дробовик, закинуть руки так далеко за спину, что стреляет в обоих плечах, и затянуть этот пресловутый перекрёстный ремень под самый затылок. Присобачивает намертво. Может, с Луисом сделать так же? В смысле, затянуть… а не присобачить.       Отмахнувшись, Леон возобновляет шаг. В коллекторе поразительно и настораживающе тихо. Если, конечно, не учитывать продолжающий литься испанский голос, что до осточерчения несерьёзен. Остов Леоновой холодности дал трещину, сбросил с себя сотни нервных клеток, которыми, ему казалось, он только укрепляет внутреннюю оборону. С трудом справляясь с истерикой по причине непонимания своих ощущений, он признаёт, что провалил личную миссию, только пока что не понимает её первостепенной задачи. Не забыл, а не знает, если выражаться точнее. Когда-нибудь он подберётся к сути вплотную и схватит её за горло, извивающуюся постоянно, но не в этот раз, и он принимает этот факт нехотя. Луис просто нашептал что-то в агонии, а сейчас, вероятно, уже об этом не помнит. Ну, тогда и хрен бы по этому. Выдернув чеку, Леон метает гранату на несколько десятков метров вперёд и влево, обезображивая ей пять несвежих тел канализационных жителей. Вот тебе и гром среди ясного неба.       — Леон, tu madre! В следующий раз предупреждай! — ну да, материться при даме на её родном языке, тогда как ты владеешь другим, не совсем этично. У него рефлекс на баснословную субординацию?       — Зачем, если следующую я брошу тебе в руки?       — Леон! — а вот этот тон обиженно-жалобный.       — Леон… — Леон и сам не знал, что умеет коверкать кого-то. Он останавливается, понимая, что сейчас будет. Вслушивается в тишину. Ничего. Ему не обязательно знать о том, что Луис тоже остановился, вгляделся в стену, напрямик вглядевшись в него, и улыбнулся, принимая которое по счёту поражение. И продолжили идти. Эшли какая-то отстранённая, но это ли не итог реакции горения, — осадок? Она втихомолку пережёвывает его, злясь и радуясь. Леон жив, и хорошо. Леон умер, и, блять, что за бред? Эшли думает, что всё обошлось, и она снова в безопасности, просто… следующего раза не будет. В следующий раз Леон действительно умрёт. Или Луис. Или она. Смерть — она ведь не всегда громогласна. Сегодня или завтра придёт и по-тихому заберёт кого-то, оставив друзей смертника здесь, раскрошенных. О… друзей.       На выходе из подземелий Ханниган скомандывает Леону переждать грозу на земле, потому что коллектор затопит водой. Завтра утром близко к восьми на открытую местность за храмом сядет эвакуационный вертолёт, до этого десантировав группу зачистки. Наконец-то кто-то свыше додумался прислать в эту забытую человечеством деревню отряд специализированных работников, численность которого превысит неподъёмную единицу. Леон кажется Луису муравьём, потому что в одиночку может поднять пятьдесят своих собратьев. Они втроём выходят наружу. Первым всегда идёт Леон, второй следует Эшли, а в хвосте, поставленный сюда защищать тыл, семенит Луис. Он разглядывает небо на наличие огня, землю на наличие капканов и ловушек, кусты и дальнюю полосу леса на наличие заражённой паразитом живности. Точнее, мертвечины. Не обнаруживая ничего опасного, он бросает в спину агента жалобу, мол, совсем не оставляешь мне работы. Тот, по-видимому, подшучивает над ним, потому что вскоре на его пути начинают попадаться никем не тронутые мишени. Или не подшучивает, а спокойно учитывает его желание помочь и позволяет? Пропускает мимо глаз очевидные зацепки, мимо ушей очевидные звуки, чтобы Луис не оставался без дела и не расслаблялся. Или чтобы он чувствовал себя нужным? Почему Леон ему помогает, даже когда не помогает, чёрт возьми? Почему он его слушается? Какого беса он его вообще слышит?       — В дом, — направляет Леон, присаживаясь в оборонительную позу у высокого каменного крыльца. Его оттопыренная пятка едва не задевает колено маленького декоративного ангела, явно высеченного из мрамора. Тяжёлая работа скульптора. Вот, в другом углу возле крыльца под самим окном, ещё один ангел, но этот накрыт вуалью. Мраморной вуалью. Был ли владелец этого дома известен в узких скульпторских кругах? Позже Луис расскажет им историю о гореизвестном старосте деревни, года проводившем в своей незамысловатой с виду конюшне, который изо всех сил хотел стать новым Микеланджело, но по какой-то причине им не стал, потому и примкнул к силам зла. Отомстить народу за незрячесть или тупое косоглазие, попросту не имеющему былого вкуса к искусству. Но суть была в том, что Микеланджело наделил своего Давида косоглазием, чтобы он смотрелся идеально с любого ракурса, а староста об этом запамятовал. Видимо, был гневом ослеплён. Баш на баш, как говорится.       Луис соображает сразу — нужно укрепить оборону, поэтому выбегает в конюшню, тихо глянув на только собравшегося вставать Леона, сгребает инструмент, которым можно что-то забить или выбить, или, предпочтительно, размозжить, и теперь точно забегает в дом. Агент следом. Без слов они перекидываются найденными досками, Леон берёт молот и рвётся к окнам, кивая на пол. Луис берёт свинченную из конюшни мотыгу. Ну а что, грядки вспарывает, а живот не вспорет? И принимается выколачивать из пола самые жёсткие доски. Когда все окна первого этажа прочно заколочены, парни, выдыхая из раза в раз всё крупнее, проходят вглубь гостиной. Эшли решила тоже не сидеть без дела, ожидая спасения, и попыталась найти себе применение. Она нашла чайный сервиз и даже баночку фиалкового чая, на который у Кеннеди аллергия, заприметила в сенях маленький колодец, поразилась и принялась устраивать чаепитие. Камин затопила. Нашла погреб, в нём — пару банок с консервированным мясом, пару бутылок вина, который позже Луис торжественно обзовёт хересом. Сам он херес.       — Вау, — тихо подытоживает Леон, глядя на банкет. — Мы что, на курорте в Гаити? — Эшли улыбается, чувствуя, как его похвала течёт по спине.       — Фиалковый чай? Недурно. Мне как раз нужно подлечить свой ревматизм, — на Луиса мгновенно уставляется две пары глаз. — Что? Староват я стал.       — Ты старше на три года, — подмечает Леон.       — На тридцать три, если учесть, что я запойно работал в химической лаборатории десяток лет. Нахватался всякого. Помещения подземные, сырые…       — Ага, всякого ты только на голову нахватался, — кидает Кеннеди, даже не поглядев через плечо, когда поднимается по лестнице на второй этаж. Проверка обстановки, все дела. Нужно побыстрее и подальше свалить от этого идальго-учёного. Интересно, что создал его отец? А мать? Вероятно он пошёл по их стопам? Тьфу ты, ёлки!       На втором этаже ожидаемо пусто. Четыре двери одиноко-белого цвета, каждая в паре напротив другой, в пролётах между ними постаменты-колонны и расписанные окисленной медью вазы. Сухоцветы в ближней справа и дальней слева. Строго, со вкусом. Староста всё-таки явно был человеком своего тонкого чувства. Обставлял свой дом с изяществом, погружал в грацию, просачивал пространство комнат своим видением. Жаль его. Кеннеди думает, что, если бы заметил его работы на каком-либо рынке, то точно бы что-то приобрёл. Например эту крохотную статуэтку Иисуса Христа, распятого на воздухе, что стоит в одной из комнат на резном туалете. Поразительно. Он будто не прикован — просто расставил руки, как крылья, и немного приподнял голову. Без тернового венка его лоб выглядит потрясающе. В отличии от оригинала, это смотрится и ощущается восхитительно приятно. Почему теперь так получается — люди снимают Иисуса с креста, а себя приковывают к нему? Постоянно и везде, в любой отрасли, в любой ситуации. Так хотят мучений, что порождают их, позабыв о том, что итак были подвергнуты мучениям, когда оказались посланными на землю. Зачем Саддлеру, Рамону, Мендесу, Краузеру эта оспа? Ради господства? Леон оскорбляется. Я знаю, что вы здесь, майор. Я учился у вас, а сейчас готов плюнуть в ваше лицо.       — Леон, твой завтрак-обед-полдник-ужин стынет прямо у меня на глазах и очень соблазняет, — доносится из приоткрытой двери. Леон раздосадованно закрывает глаза, выдыхая вперёд.       «Достал».       Кеннеди решает преобразиться — расщёлкивает все крепежи, расстёгивает ремни, даже тот, что намертво подогнал к затылку, сбрасывает РПС и полосу набедренных подсумков, перепроверяет заклёпки на кобурах и, убедившись в надёжности сидения в них своего драгоценного поцарапанного оружия, ко всему прочему выуживает брючный ремень из шлёвок. Да, это приятно. Да, внутренние органы поблагодарили бы его, если бы могли разговаривать. Да и сам бы себя поблагодарил, если бы мог это допустить. В конце концов, у него есть Эшли, вот она и скажет, улыбнётся, как угодно выдаст своё желание сказать «спасибо» за что пожелает, и Леоново спокойствие будет поддержано. Он усаживается на удобный диван цвета бирюзы, едва устраивая колени в узком пространстве перед низким кофейным столиком на золотых витиеватых ножках, и без слов налетает на мясо. Запивает горячей водой под ласковый взгляд Эшли и… такой же, что ли, взгляд Луиса. Фу, мерещится.       — Дамы и господа, здесь две полные бутылки хереса и один жаждущий рот!       — А есть чистый спирт и зажигалка? — с набитым ртом пытается шутить Леон, но выглядит это страшновато.       — Огонь имеется, — присвистывает Луис. А потом решает податься в шутки. Всё правильно, не в шутники, а в шутки. — Знаешь где? Прямо вот тут, — прикладывает широко раскрытую ладонь к груди. Это движение сопровождает стальной взгляд сытого агента. — Я кастильянец, пардон, у меня есть полное право так говорить!       — Ну да…       — Так что? Кто разделит со мной этот нектар? — глаза преданно сияют, как у молодого лабрадора, но Леон не обращает внимания на это, предпочтя закрыть трапезу мощным глотком воды и полосканием рта, а Эшли опускает виноватый взгляд, прикрываясь улыбкой:       — Если у Леона аллергия на фиалковый чай, то у меня — на алкоголь… — Луис в ответ глядит разбито на её лицо.       — Senorita… Я глубоко тебе сочувствую… — он тронут и опечален алкогольной историей девушки, поэтому поникает. Она никогда не вкусит испанского вина, никогда не попробует американского бурбона и французского абсента… Какая горестная утрата. Леона начинает напрягать повисшее молчание.       — Разливай, — сдаётся.       — Правильно говорить «наливай».       — Звучит как пощёчина, Луис, просто молча налей мне хереса!       В предвкушении хорошего вечера, Луис повинуется. И бокалы у Мендеса искусные — не галимые стопки-чарки, не простенькие бокалы без рисунка, не наляпистые бокалы, раскрашенные во все цвета вишни, а филигранные, тонкие, хрупкие бокалы явно ручной работы. Явно, потому что на одном из них в особо тонком месте виднеется неотшлифованный кусочек отпечатка пальца.       — Может, забрать их?.. — сосредоточенно рассматривая жидкость через прозрачное стекло с золотыми прожилками, говорит Луис. Леон просто отпивает.       — Ты попробуй себя отсюда забери. Так, чтобы потом не пришлось собирать. А за бокалами потом приедешь, когда всё уляжется, — отвечает бездумно.       — Дайте хотя бы понюхать… — Эшли неожиданно подползает к столику, положив на него ладони. Парни переглядываются, обмениваясь удивлением и ступором, каким-то родительским, и после недолгой паузы разражаются смехом. Леон не замечает неотрывного взгляда Луисовых глаз, прищуренных в смехе, но если бы заметил, то дал бы по роже, если бы не поленился. Эшли замечает, но ничего не делает. Только виновато и пристыженно чихает, подтягиваясь к бокалу, который Луис подносит к её лицу.       Теперь наблюдает Леон. Притихнув, тычется губами в свой фужер, разглядывая полупрофиль испанца поверх ободка. Впервые замечает, что его волосы не седы и не черны — тёмно-серые с проступью природной белизны. А нос со слабой горбинкой упрямства. На мочке одного уха никогда прежде не виденная одинокая серебряная серьга. Серебряные перстни на больших и средних пальцах. Если волосы собрать в хвост, не захватывая затылочные, и немного разбить общую копну, вытянуть височные пряди, то получится неплохо. Настолько неплохо, что можно на день возродить Мендеса и заставить высечь бюст. Леон не думает, что делает, просто тянется к Луису и выправляет локоны из-за его уха. Они сваливаются тяжестью молодости на впалую щеку, не до конца закрывая скулу, щекочут концами линию челюсти. Луис стекленеет, улыбается Эшли, будто ничего не произошло, не придаёт этому жесту должного значения. Агент видит в дымке волос неплотно прикрытый край улыбки. Что-то падает вглубь живота. Наверное, очередной глоток алкоголя. Он меняет руку, собственнически прибирая бутылку, разливает херес по бокалам. Наливает в бокалы. Луис откидывается на спинку дивана, самодовольно и гордо двигая головой, чтобы волосы открыли ему периферию. В стекле появляется трещина.       — Хороший вечер, — подытоживает Кеннеди.       — Абсолютно с тобой согласен, — всё так же не глядя на него, подхватывает он.       — Да… Что-то я нанюхалась вашего хереса. Пойду отдыхать, — Эшли встаёт с занятого своей персоной кресла. Луис «устало», а на деле разочарованно прикрывает глаза: «Эшли, Мария в тебе воскресшая, не уходи сейчас. Эшли сейчас не уходи». — Спокойной ночи, рыцари, — разворачивается, придерживая сервизную чашку под донце. «Эшли, смертью Las Plagas тебя молю, образумься».       — Отдохни. В шесть утра подъём.       — Встану раньше! — отвечает Леону озорница.       «Эшли, прощай… Я был рад познакомиться с такой очаровательной предательницей», — Луис бьётся в агонии. Частично оттого, что собственные волосы до сих пор огнём щекочут челюсть. Частично оттого, что Кеннеди нахал, тупица, беспросветный пройдоха, жуликоватая сволочь, и у него бесконечно наглые руки, язык и глаза. Глаза цвета облачного неба или чистой океанической воды. Но сейчас — цвета Марианской впадины, как на всех топографических картах. Тёмно-синие. Освещение в доме стихло, кухня, где забито окно, облачилась во мрак, сквозь который проходит единственный закатный солнечный луч. Ярко-оранжевый. Он стремится, стремится, стремится и лижет рассеянным концом носок Леонова ботинка. Занятная картина, думает Луис, очень интересная, так сказать, притягивающая мой взгляд.       — Не пьёшь? — Леон разрушает молчаливую идиллию. Наглец.       — Не хочется, — Луис не в состоянии говорить. Он подвыпил, а это уже причина, так что какая разница, какими являются другие. А ими являются. А ими являются, между прочим. Эти глаза.       — Странно. Заводилой был ты.       «Я — заводилой, или, блять, ты? Что это было, Леон?»       — За каким водилой? — Луис решает как-то подвигаться, показать свою жизнеспособность, поэтому оборачивается, высматривая неприсутствующего человека. Леон одобрительно смеётся. Он вообще не напряжён. А Луис напряжён до белого каления. И это странно по всем фронтам, это дико.       — Если я принц на белом коне, который прискакал спасти Эшли, то я всадник или всё-таки меня можно называть водилой? — Луис этой разговорчивости и открытости поражается. Но, что ж, тот незастенчивый брат-близнец, которого только что внезапно вытеснило смущение, говорит, что этот момент терять нельзя, а если получится, то он стесняшку пришибёт. Страшновато не реагировать на призыв самого себя. Луис посмеивается. Посмеивается, твою мать. Ещё бы рот ладонью прикрыл.       — Получается, можно.       — Значит, за мной.       — За тобой был я, — нехитро поменяв местами два слагаемых, Луис удивляется изменению результата, то есть смысла, и решает развести дальше. — Только что. Ты учтиво предлагал мне воспользоваться твоей добросовестностью и оставлял позади себя заражённых.       — Ну да. Ты же пожаловался, что я оставляю тебя вне дела.       Второй выпитый бокал даёт Луису право на безнаказанную наглость? Во всяком случае, он надеется, что да, поэтому поднимает ноги, нечаянно-наивно посмотрев Леону в глаза. Тот продолжает что-то говорить, поднимая руку. Вообще не заинтересован в том, что Луис делает, да? А если вмажет подошвой по хряку? Ладно, он же не настолько дурак… «Продолжая слушать», опускает ноги на чужие колени, борется с томным вздохом в ближнем бою, когда Леонова рука опускается. Ладонь свисает к полу. Потом становится неудобно, и она тянется к коленям, подтягивает к животу, фиксируя. Не свисает, остаётся расслабленной лежать на ногах. Если честно, Луису хочется пищать, но всё, что получается, — задыхаться. Он с ужасом замечает, что Леон едва отпил от второй порции хереса. Прикусывает губу, взгляд прикован к бокалу. Периферия… Периферия всегда обезоруживающа для того, кто в ней. Трещина расходится, становится шире. Она будто разлом тектонических плит. Леонов взгляд не на глазах, а на прикушенной до белого губе. Луис делает всё возможное, чтобы не проебаться и не отпустить взгляд в вольное метание по пространству гостиной.       Перед ними на столе расставлена посуда, к дальнему краю пододвинуты пустые банки с резьбой для отвинчивающихся крышек, полная бутылка хереса и полупустая, горлышко которой прикрыто половиной корковой пробки. Луис оторвал от неё верхушку, а всё, что осталось в цилиндре, пропихнул внутрь средним пальцем в серебряном перстне. Сейчас, чувствуя, как зубы тянут заусенец на тонкой и нежной коже, он понимает, куда в тот момент смотрел Кеннеди. Трещина становится Марианской впадиной. Зубы отрывают кусочек кожи, кусают его, забывают о нём, теряя во рту, Луис допивает содержимое второго бокала, пока Леон делает фиктивный «шаг» — делает один маленький глоток. Он знает эту уловку, сам ведь её десятки раз использовал, — она пьёт, ты подпиваешь. Всё почти честно. Но он не думает, что все девушки глупы. Вероятно, они не «попадались на удочку», а подцепляли на крючок ботинок, чтобы подплыть к поверхности, и рыбак безвредно голыми мягкими руками достал их из воды. Они, вероятно, не терялись так при нём, а шли на банкеты и званые вечера с той же целью, что Луис. А он сейчас теряется, при чём конкретно. Вляпывается по самое не балуй, и даже Луис второй, который из недр пытается докричаться: «Ну! Отвечай ему!» — тонет во влаге нерешительности и смущения.       — Допей, — Леон допивает херес до дна, глядя ему в глаза. Победа с привкусом поражения. Луису хочется сбежать. Или остаться в этом вечере навсегда. Вот таким — смущённым, застанным врасплох, обезоруженным, стеклянным, возбуждённым чужим взглядом. Он осуществляет первый план. — Пора спать, — совершает попытку встать с дивана, садится, забирая ноги, но чужие руки придавливают их к коленям. Намертво. Леон сбивает с толку под самым корнем. Испанец не понимает, в чём заключается проблема, почему он не может заставить себя остаться, но чувство стеснения, которого раньше не ощущал, вбивается в грудь, замаскированное под стук сердца. Что-то бьётся крылышками о рёбра.       Взгляд Леона стотонный, пригвождает к мягкому сидению дивана. Их лица едва в полуметре. Ближе. На световой год ближе, чем когда-либо. Глаза то ли закатываются, то ли закрываются, то ли всё сразу, — от ощущения, как тёплое хмельное дыхание, выйдя из губ напротив, касается собственных. Луис считает сантиметры, он их чувствует. Леон упрямо держит глаза открытыми. Почти распахнутыми. Позже он расскажет ему, что всё его видимое спокойствие напускное, его налепил на лицо этот пресловутый херес, который ты, Луис, открыл, вдавив пробку средним пальцем вовнутрь. Ещё чуть-чуть ближе. Дыхание ощущается тёплым и влажным языком. Или это, мать вашу, язык?.. Святая Тереза, это язык. Леон понимает, что делает, но не осознаёт. Первое касание выходит не слишком робким, но и не таким, чтобы Луис конечно потерялся, запахнулся и убежал сверкая пятками. Вроде бы целуются. Вроде бы и нет. Может, губы это слишком? Тогда лучше и правда языком. Когда одинокая капля падает к глади воды, та кажется ей непробиваемой хрустальной стеной, но, только она приземляется, она расходится волнами, принимая её в себя. Луис чувствует себя жидким и колыхнувшимся. Вот теперь это сдвиг по фазе.       Разомкнув губы, которых только что коснулось мягкое, Луис тянется своим, но не находит опоры. Тянется дальше, высвобождаясь, и тогда губы Кеннеди обхватывают это на всю доступную длину. Мягко, скользко, плавно соскальзывают обратно. Он немеет. Это никогда так не ощущалось. Это слишком непонятно. Тот, кто в этой науке просвещён, скажет, что так правильно, поэтому, конечно, раньше такого не было, но Луис не то чтобы не просвещён… Мозг, просто, не варит в данный момент. Помнится, каша сварена. Он подаётся ещё на пинту, не может вдохнуть, не знает надобности дышать в этот момент, и Леон приближается зеркально. Теперь и губам можно. Наверное, нельзя… Да кому не наплевать? Кстати, поцелуй это слюнообмен, тогда можно ли назвать его плевком в лицо? Луис не в курсе, но если да, то он попросит Леона плюнуть ему в лицо завтра, послезавтра, каждый день после и, желательно, не один раз, потому что это восхитительно. Даже херес не стоит в сравнении с поцелуем Леона Скотта Кеннеди. Витая в облаках, Луис чувствует коленом касание ладони без нажима. Леон просто уведомляет о своём здравоумии и присутствии. Он здесь, и он знает, что целует испанца. Желание сунуть пальцы под вуаль волос придушивается моментально. Ещё не время. Луис выжидает мгновение после того, как он осторожно отстраняется; открывает глаза, не взглянув на воздыхателя, забирает ноги и спокойным шагом бежит в любую из спален. Главное — не заскочить в таком разваленном виде к Эшли. А Леон, сидя на диване в гостиной, наливает себе ещё полбокала, выпивает, распахивает глаза и наконец позволяет себе обратить внимание на давку в сердце. Ебать, какую опасную миссию он только что провернул. Об этом свидетельствует горячий отпечаток медали на губах.       О… воздыхателя… ***       Тернист путь золотоискателя. Леон пока что не проронил ни слова о том, зачем на самом деле явился в Испанию. Больше опасаясь потери контроля над властью, чем смерти дочери президента страны, СКВССША, совместно с этим самым действующим президентом, отдало приказ найти её, защитить и вернуть. Эшли Грэм, по позывному Орлёнок, исходя из слов отца, точно была в состоянии оказать сопротивление любому насилию со стороны террористов, не придать огласке всю известную ей секретную информацию и, будучи спокойной и тихой, дождаться помощи, которая беспрекословно, она должна была быть уверена, в итоге поступит вовремя. «Отношения у них тесные, — подумал Кеннеди, выслушав полный инструктаж о ведении миссии. — Наверное, он учил её быть важной персоной лично». «Интересно, когда я получу следующее письмо?» — несмотря на продолжение речи коллеги, Леон уже думал о другом. Тайная переписка с интересной испанкой началась со времён студенчества. Она прилетела в США на ежегодный съезд учёных-нейрохирургов и поприветствовала застывшего в другом конце коридора Леона тлеющим и дымным взглядом, недоумённым поднятием брови и неловким взмахом руки. Может, она просто вызывала из недр его сознания что-то живое, но он, уставившийся на неё, не давая ответа на какие-то вопросы сокурсника, был уверен — она поздоровалась.       Леон и не знал, что в его университете проходят такие масштабные мероприятия. Здесь были учёные всех правящих стран, включая Украину и Японию, говорили на уверенном американском английском; некоторые, как студенты, припрыгнув, усаживались на широкие белоснежные подоконники и болтали между собой. Выглядело идиллически, точнее, ощущалось, потому что Кеннеди глядел только на одно составляющее всей картины. Позже, он узнал, что её зовут Элина. А тем же вечером, прошерстив интернет, прочёл, что её имя означает «сияющая», и поник. Её каштановые пышные волосы, собранные в хвост, с мелкими и частыми завитками кудрей на затылке, прикрывающими шею; её карие радужки и слабые веснушки на остром носу; её большие и упругие губы — всё это по своей природе не могло сочетаться с чётко прорисованной гримасой тоски и грусти. На следующий день они встретились ещё раз, в университете, на том же этаже — тогда у Кеннеди были заочные занятия. Он прогулял пару по международным отношениям и семинар по символике, чтобы увидеть её ещё раз. Элина улыбнулась ему, предложила составить ей компанию на прогулке по окрестностям университета, а потом зайти в широко известное кафе при академии культуры. В перечне ответов не оказалось отказа.       Элина рассказывала обо всём без умолку, изредка опускала взгляд на дорогу, на руки в золотых кольцах, на чашку мокко, и Леон впитывал информацию, примеряя детали на свой быт. Ему очень понравилась эта девушка. Как минимум потому, что сначала она заказала раф, но её огорчили ответом — только что закончился сироп. Время близилось к часу дня, а это значило, что кафе действительно часто посещаемо. Вдруг, Леон понял, что хотел бы посетить его с Элиной ещё раз, но она уезжала послезавтра, а всё её завтрашнее время было расписано на деловые встречи и собрания, между которыми перерыв был от силы в двадцать минут. Виновато отведя взгляд, Элина сказала, что всё-таки приехала сюда по работе… Кеннеди отговорил её винить себя, и она согласилась, но всё-таки была чем-то огорчена. Вечером Леон согласился подождать её под окнами квартиры одного из её коллег — ей нужно было забрать «кое-какие бумажки» и вернуть их утром. Он думал, что это и правда будет папка с некоторым количеством листов А4, но она вышла из подъезда с настольным канцелярским стеллажом и тубусом. На удивление, помощь ей была не нужна, но ради приличия она вынула из стеллажа три папки и отдала Леону, поправив лямку тубуса на плече. Теперь он должен был рассказать ей о себе и сдерживаться он не стал, а в том, чтобы скрыть, кем является и в каком органе работает, просто не увидел надобности. Элина показалась ему даже если не простой, то хорошей, то есть выдавать кому-то его причастность к будущим миссиям, о которых тоже будет осведомлена, не захочет и не сможет по личным этическим соображениям.       Перед ними открылся рот входа в метро, пришла пора расстаться. Леон определил папки, которые нёс всю дорогу, в те же отделы настольного стеллажа. Они знали, что ещё встретятся, но чувствовали, будто прощаются навсегда прямо здесь и сейчас. После общения, которое длилось едва шесть часов, они поняли, что могут стать хорошими друзьями, а дальше может получиться что-то большее, поэтому обнялись. У Леона получилось поймать тубус за лямку до того, как он упал на землю и ударился дном. Элина снова улыбнулась и поспешила пройти на свой поезд. Через день они встретились снова, и Элина предложила переписываться время от времени, но с условием, — письма. Она хотела получать и отправлять простые бумажные письма с марками. Леону было всё равно, в какой способ они будут это делать. Элина отправилась домой в Испанию, незадолго до этого передав Леону через третье лицо первое письмо, в котором написала о своих добрых и мечтательных пожеланиях по поводу его карьеры и адрес, на который он сможет отправить ей послание. Долгое время он не знал, о чём писать. Слонялся изо дня в день по знакомым и тысячи раз пройденным местам, учился и посещал закрытые уроки на базе, старательно проходил обучение, чтобы пожелания Элины не оказались напрасными. А потом он заказал себе раф в кафе при академии искусств, достал из портфеля конверт, который давно в него бросил, выудил из него листы бумаги и написал столько, сколько не думал, что вообще может написать.       Первое письмо от Леона к Элине незамедлительно отправилось тем же вечером на давно данный адрес. Леон просматривал геолокацию на карте на базе, поэтому знал, как выглядит улица, которую скоро обозрит его конверт, и уже предвкушал обратную связь. Переписка длилась два года, за которые Леон смог хорошо подняться по службе. Теперь его график состоял практически только из миссий и передышек, поэтому планы по визиту к Элине накрылись медным тазом. Каким же было Леоново ликование, когда он узнал, что дочь президента похитили и заключили где-то в Испании. Первым подавшись в добровольцы на выполнение миссии, он ощущал себя учеником, который тянет к небу руку и знает точный ответ. Только проблема была в том, что сидел он на последней парте, и учитель его не видел. Ему пришлось хорошенько извернуться, чтобы главнокомандующие его заметили и приняли кандидатуру хотя бы на рассмотрение. Затем он попытался вынудить одного из своих друзей, бывших выше по рангу, написать рекомендационный лист на его лицо, и у него получилось. Командир вызвал Леона на ковёр и одним предложением «заставил» задуматься о том, как тяжело ему дастся это дело. Леон слушал, но не слышал.       На полную подготовку дали двадцать четыре часа, и уже в четыре часа утра вторника Леон всходил на борт вертолёта, из которого должен был десантироваться в испанские леса. Правительство Испании не должно было знать о проникновении иностранного агента в пределы страны. Перед этим Леон послал Элине письмо, в котором зашифровал текст: «Миссия в гостях. Попросил начальство о втором корабле ближе к вечеру. Со второго понедельника месяца до среды через пару часов после рассвета приходи к озеру на северной окраине города. Лесополоса. Всегда ходи разными дорогами, отставляй машину в разных местах». Элина должна была понять, какой шифр использовать, она умная. И у неё хорошая память, поэтому она должна была вспомнить, что Леон рассказывал ей о своём прогуле семинара по символике, и о том, какой шифр он должен был представить в своём докладе. Миссия началась. Планы были построены, Леон придерживался всех загаданных маршрутов. Ничего не мешало ему вести свои дела так, как было запланировано, связь с Ханниган не прерывалась, Эшли нашлась в храме, оставленная одна, не связанная, но замкнутая в комнате на верхнем этаже. Принцесса, заточённая в башне, принц, прискакавший на белом коне. Хотя, вертолёт был тёмно-синим.       И появился Луис. И всё покатилось к чертям собачьим. Он в шуточной форме навёл Леона на секретный вход в подземелья, предоставил некоторую информацию об «Амбрелле», без допроса рассказал, что он тут делает, чем занимался раньше, и как работает тутошняя система господства. В разговоре, где Леон ничего не спрашивал и не слушал, а он говорил; упомянул испанский кофе Кон Лече, который на самом деле в корне отличается от привычного всем янки кофе с молоком. Леон не слушал, но слышал. И Луис продолжал говорить. Элина и этот кастильянец — две явные противоположности. Они различны во всём — от рафа до Кон Лече, он разведённых ликёров до креплёного хереса, от загадочной тоски до диковатости, до совершенно другой тоски. Леон пока что не проронил ни слова о том, зачем на самом деле явился в Испанию. И внутренний голос настойчиво подбивает его самого забыть. Леону интересно читать только объёмные книги с на года растянутым сюжетом, и Элина такой является, но Луиса, кажется, можно читать вечно. Без надобности перечитывать — впервые; потому что интересное никогда не закончится, и последующие главы не разочаруют, не заставят оборвать чтение. Такой вот Луис.       Впереди табличка, надписью предупреждающая об опасности, но Леон игнорирует её. Ему нужно именно туда, где опасно. Голос Луиса достигает его спины, перекидывается через плечо, встромляется в мягкие ткани, как якорь, и тянет назад, заставляет обернуться и выслушать. Он говорит, что отстанет от него и Эшли, пойдёт другим путём. Зачем? Леону не важно знать зачем — важно лишь знать, что он нагонит их позже, поэтому спрашивает:       — Тебя ждать?       — Конечно, amigo! С острова нужно будет убраться до детонации!       Эшли похищают из-под самого носа. Майор Краузер встаёт на пути, крутя на среднем пальце кулон, который сорвал с её шеи. Она где-то на острове, сомнений нет, но заберёт ли её Луис, если неожиданно встретит? У Леона есть с ним связь, так что придётся позвонить после боя. Придётся ему позвонить. Леон не выдерживает чужой болтовни о силе и господстве, выпускает пару пуль товарищу-противнику в грудь. На службе майор был для него путеводом, был для его неокрепшей солдатской походки поддержкой, а теперь походка выструнилась, осмелела, и он стал заядлым врагом. Всегда ли так будет, спрашивает себя Леон, не желая знать ответ. Однако зная. Конечно, всегда. Во время схватки глаза Джека ранят его сильнее ножа разведчика и горят красным ярче, чем кровью и потом заслуженный берет. Если солдат по какой-то причине склоняется к выбору в сослуживцы тех, против кого ведётся борьба, то это его вина, вина врагов, или вина наставников? Наверное, с каждого причитается понемногу. Тогда вопрос в другом — может ли одно звено не быть виновным? В случае Краузера точно да, потому что им двигало разочарование в своих же властях. Они не стали спасать команду, которую послали на миссию, вероятно, думая, что умрут все, что, как оказывается, не является для них потерей. Они не ожидали, что кто-то выживет и восстанет против их беспечности. Враг не виноват: он не склонял Краузера к противоречащим его кодексу действиям и даже не пытался вербовать, так как знал о его верности и некотором фанатизме. Он сам — тоже не виноват, потому что выступает в роли жертвы. Виновато исключительно правительство. И сейчас Джек совершает попытку наказать его посредством убийства одного из лучших агентов. Или наконец добросовестно умереть, чтобы больше не чувствовать себя жертвой, что претит душе воина.       Леон позволяет ему только второе. Дрожащими от усталости, но окрепшими от физической нагрузки, руками он набирает Луиса и тут же сбрасывает вызов. Может, пока что самому пройтись и попытаться найти Эшли? Если Луис вызволил её, то, может, у них получится не разминуться, и всё обойдётся без созвона?.. Леон вышел победителем из этого боя, но сейчас, если откровенно, чувствует себя поверженным. Присаживается на почти разваленную каменную кладку, вглядывается в тёмно-синее ночное небо, вдыхает прохладный воздух. Какой сегодня день? Суббота? Скоро они выберутся из объятий острова, подорвут его, разобьют, как праздничную пеньяту, а завтра Эшли и Луис сядут в вертолёт. Девушка наконец отправится домой, а Луис… У него ничего здесь не осталось. В США ему предоставят политическое укрытие, потаскают по судам за работу на «Амбреллу» и «Los Iluminados» и отпустят, а в Испании — засудят и дадут пожизненное с вероятностью в девяносто девять процентов, или завербует какая-то секретная служба по разработке другого биооружия. Если он попросит Леона хотя бы заскочить домой напоследок, то можно ли будет разрешить ему? Он должен будет поехать с ним, потому что остаться в деревне Луис не позволит, а в таком случае придётся провести здесь ещё день, чтобы привести в норму свой внешний вид; и попросить Ханниган отсрочить эвакуацию. Но Леону нужно посетить другое место, что может получиться только в том случае, если он затеряется в какой-то редко посещаемой местности, чтобы якобы подождать Луиса, не выходя в свет, и телепортируется в собственноручно назначенное место встречи с Элиной.       Звёзды необыкновенно разряжают напряжённую обстановку. Ветерок будто шепчет: «Волноваться не о чем, Леон. Всё решится само собой». По опыту поддаваться своему чутью, Леон вскакивает на ноги и связывается с Луисом. Отвечает он быстро, на удивление, будто совсем не занят, и на экране мелькает силуэт Эшли. Она довольно улыбается, выходя из-за Луисовой спины куда-то вперёд. Леон больше не ощущает подставы. Она улыбается, потому что Луис её спас, и она снова не одна, — вероятность в сто процентов. Леон ждёт их на обрывистом и скалистом берегу, оглядывает себя с ног до головы и стряхивает пыль оттуда, откуда она стряхивается. Проходит не больше пятнадцати минут, как Луис и Эшли показываются на горизонте. Девушка подбегает первой, не сдержавшись в этот раз, обнимает, тесно прижимаясь щекой к груди, и Леон обнимает в ответ, не дав вебе права это проигнорировать. Луис подходит спокойнее, и медовая радость, красками нарисованная на его лице, перепечатывается на лицо Кеннеди. Всё начинает решаться само собой незамедлительно, прямо с этого момента. Без происшествий добравшись до пришвартованного у пологого берега катера, они возвращаются на материк к том же составе. ***       Насколько хрупкой является человеческая душа на самом деле? На тотальное разрушение хватит одного слова. Главное, чтобы оно было прицельным и пробивным. Леон начинает: «Луис, мне нужно к кое-кому…». Леон стреляет: «Элина». Луис не знает никакой Элины. Может, была когда-то у него сокурсница с таким именем, но на этом вся греческая эпоха и закончилась. Он, не зная, что и думать, покинул окраину деревни вместе с Кеннеди после того, как вертолёт забрал Эшли. Ночь воскресенья они провели в доме Мендеса, распределившись по знакомым комнатам, не решившись на продолжение разговора. На кофейном столике возле дивана в гостиной их ждали пустые банки с резьбой для отвинчивающихся крышек и две бутылки хереса — одна полная, она пустая. Леон не смог заснуть. Вернувшись с посадочной площадки, долго смотрел на статуэтку Христа, а потом встал, загрёб её и забрал с собой, вышел из дома, не разбудив только что уснувшего Луиса.       Выглядит он уже опрятно, но передвигается теперь с трудом: силы иссякли ещё до бессонной ночи, а теперь тело двигается исключительно на травяной подпитке. Дорога дальняя и неинтересная. Перебежав через грунтовую дорогу посреди широкой лесополосы, Леон выходит к обрыву берега, вглядывается в противоположный, пологий, и находит то, что искал. «Ищите и обрящете». Выуживает из подсумка бинокль.       — Леон… — шепчет Элина, не подавая признаков того, что кого-то обнаружила. Отворачивается и, подобрав несколько камней идёт вправо, бросает на землю два, откидывает остальную горсть в озёрную воду. Леон читает: «Выход от озера, в двухстах метрах направо», — закладывает бинокль обратно в подсумок и покидает позицию. Элина выходит от берега, сворачивает, некоторое время спустя, садится в свою машину, которую припарковала съехав с асфальтированной дороги в траву за насаженными в придорожную полосу деревьями. Не совсем маскировка, но проезжие должны подумать, что водитель после изнуряющего долгого ночного пути остановился передохнуть в какой-никакой дали от проезжей части. Дверь со стороны задних сидений открывается, кузов пошатывается, когда Леон забирается в него. Элина спокойно улыбается.       — Не слишком опасно было приходить ко мне, сразу как выполнил миссию?       — Не слишком. Но опасно. Не переживай, я опытный специалист своего дела, — усмехается Леон. Молчаливая пауза возвращает их в те давние светлые времена, когда Леон ещё не был таким прогорклым, таким пропитанным службой, а Элина не была по уши погружённой в работу нейрохирургом. Сейчас она, определившаяся с местом работы, нарабатывает стаж, начинает вести лекции во всех испанских университетах и вербует школьников, преподнося им свою специальность как диамант. Леон начинает первым:       — У меня в жизни всё хорошо и стабильно. Работа, прибыль, отпуск, работа, прибыль, отпуск. Эта миссия свела меня с хорошим человеком, — Элина сразу понимает, насколько этот человек хорош. Настолько, что стал одним из тех вещей, о которых Леон сказал с самого начала.       — У меня точно так же. Только, знаешь что, раф перестала заказывать. Меня эта история с кончившимся сиропом так достала! — они смеются, Элина заводит машину. — Не переживай, просто объедем озеро, — уточняет она, думая, что Кеннеди напрягся из-за мыслей о похищении. Но он не волнуется.       — Я верю, что могу тебе доверять, — не то чтобы верит — знает как константу. Элине он может рассказать абсолютно всё, не боясь ни прослушки, ни диктофонов, ни её: она будет хранить его секреты до конца своих дней и не проронит и слова, даже если её будут пытать.       — Расскажи мне, какие планы у тебя на этого человека?       Леон рассказывает всё подчистую, не обходя вниманием его имя, статус и специальность. Элина с энтузиазмом говорит, что ей нравятся биологи, и она не против познакомиться с земляком трудоголиком, на что Кеннеди смеётся, обещает обязательно как-нибудь приехать с ним в Испанию по туристической визе и липовым паспортам. Амир — девушка называет это имя, прикинув что-то в голове; объясняет своё высказывание тем, что ему очень подойдёт этом имя. Позже Леон прошерстит интернет и прочтёт, что это имя означает «бессмертный». Расскажет об этом Луису. Об имени и о всей встрече, о её контексте, о её содержании. И Луиса наконец что-то отпустит. Кеннеди высаживается у знакомой грунтовой дороги, прощается с Элиной с таким же тяжёлым чувством, как в первое прощание, и она машет ему рукой в знак благодарности и дружбы. Знала ли она, что после стольких лет он оборвёт всё вот так? Леон широким шагом добирается до дома Мендеса и думает, что оттого взгляд Элины и тоскливый, переполненный грустью, — она знает всё. Она в курсе всего, что ей предстоит пережить, и она смирилась со всем уже давным-давно. На пути к просвещению — смирение. ***       Стоя на берегу, облитый лучами закатного солнца, Луис смотрит на линию горизонта прищурившись. Руки скрещены на груди. Леон заявился без опоздания, как и обещал, — ближе к полудню. Не так уж и долго он беседовал со своей Элиной. Значит ли это что-нибудь? Какие у них отношения? Рабочие? Она тоже агент, поэтому Кеннеди не побоялся к ней пойти? Скорее всего да, потому что доверять настолько он может только себе подобным. Хотя, не только себе подобным, но ещё и избранным. Он должен быть уверен в ней на сто процентов, она должна быть такая одна-единственная. Тьфу! Тогда почему, когда он говорил о ней, у него было такое выражение лица, будто Луис в чём-то должен разочароваться? Испанец закусывает обе губы и, опустив голову, топчется на месте, плотнее кутаясь в свои руки. Зябко. Ветер морской и холодный. Мыслительный процесс, который сжигает душу дотла, прерывается: слышатся шаги. Луис оборачивается посмотреть, не подкрадывается ли к нему неожиданно уцелевший после зачистки территории заражённый. Нет, просто Леон. Просто снова, наверное, не смог заснуть, полежал, отдохнул, а выйдя из комнаты, не нашёл Луиса в доме и пошёл искать на улице.       — Я не Ganado, — капитулируя, Леон поднимает руки. Ладони мягкой внутренней стороной смотрят на испанца.       — А выглядишь так же. Ещё и походка тихая.       — Что ж, я тайный агент. Я должен быть тихим.       — Но в последнее время ты не учитываешь, что должен быть при этом живым.       Всё-таки Луис обижен. Леон объяснится позже, всё это тяжёлое и откровенное позже, а пока…       — Ты сказал, что любишь меня, — он решает начать с титанически тяжёлого. На то и агент…       — Когда я так говорил? Не помню ничего такого.       — Ну да… — напускное разочарование выходит из Леона через выдох. Луис снова закусывает губы. — Я хочу проверить, — на то оно и напускное… Кеннеди неожиданно подбирается ближе. Луис оборачивается к нему лицом и опускает руки. Кажется, или стало теплее? Боком, что ближе к морю, он чувствует прежнюю зябь. В живот Кеннеди упирается что-то большое, он отвлекается. Хороший манёвр, Луис.       — Держи. Хотел раньше отдать, но не было зачем.       — Спасибо, — чёрная рысь с золотым ожерельем. Рубин и сапфир в специальных выемках. Леон думает, что Луис похож на рубин. Крепкий, внушающий потустороннюю гордость. Сколько мучений он перетерпел, пока учился на свою специальность, пока работал? Пока осознавал, что создал. Пока утверждался в мысли, что непременно должен будет это уничтожить. Пока смотрел на то, как это убивало Леона. У того тоже есть, что отдать Луису, — статуэтка Христа, свободного и счастливого. Они оставляют свои подарки на песке.       Леон делает ещё один шаг вперёд, и при этом полуулыбка на его лице так неуместна. Но он не владеет своим лицом. «Я уже достаточно близко?» Луис понимает, к чему всё идёт. Интересно, Элина тоже проходила такую проверку? Если да, то к чёрту её. И Элину, и проверку! Луис отступает назад, но Кеннеди всё равно не оказывается дальше. Он всегда так — шаг на шаг? На любое отвечает тем же. Он понравился Элине, и она понравилась ему тоже… А так же и с Луисом? Если да то, Леон, должно быть, по уши влюблён. Он касается носом холодного носа испанца, ожидая реакции. «Насколько я должен приблизиться, чтобы ты сбежал?» Леон умеет улыбаться — вот единственный урок, который получил Луис, материал которого вызубрил. А чтобы быть в состоянии улыбаться в таких и после таких обстоятельств, нужно быть непревзойдённо сильным. Луис думает, что сила является не первым, что люди замечают в Леоне, а единственным, и верит, что не ошибается. А если и первым, то не крайним. Может, передовым, но не одним лишь, что есть ещё. В нём есть и слабость. В нём, помимо стойкости, напористости и уверенности, есть ещё и хрупкость, покладистость, неубеждённость.       Осознав свою учесть, Луис не может бежать. Он не может даже попробовать отодвинуться ещё раз, потому что нос Кеннеди предательски тёплый и нежный. Весь Леон. И он не так твёрд в своих действиях, как кажется на первый взгляд, потому что до сих пор неотрывно, проверяя, прощупывая, смотрит в глаза. Луис свои закрывает, хочет подарить ему эту уверенность. Дарит и получает подарок в ответ — Леон касается губ. Губами. Выдыхает и трогает ещё раз, ответно приоткрывая рот. Вдохи снова застревают в горле, и, чтобы их пропихнуть, Луис прижимается грудью к груди, выдавливая мешающуюся ласку, засевшую в тени. Выплёскивает её, ведя рукой по напряжённой шее, чувствует, как Леоновы руки в ответ ведут своей шириной по бокам. Правильно. Естественно сложившиеся части одного целого, разные по содержанию, зеркально одинаковые по форме. Поцелуй рождается из морской воды, выныривая Луной, сменившей Солнце у горизонта. Последний луч отдаёт ему свою жизнь, которая должна приносить тепло и радость. Луис целует Леона снова, утверждаясь в мысли, что поцелуй Кеннеди взрывоопасен, как херес.       Миссия проведена успешно.       Миссия завершена.       Спасённые в результате миссии: Эшли Грэм, Луис Серра, Леон Скотт Кеннеди.