Тихие воды глубоки

      В поле Илья быстро нагнал Соловья, который немного повеселел. По непротоптанной тропе снова неслись они галопом, обгоняя один другого, и на душе от этого было покойно и радостно.       Вспомнил Илья, как выезжал в чисто поле со своими назваными братьями Добрыней Никитичем али Василием Буслаевым — искать себе противников по силушке и молодецкой удали.       Славные то были денечки. Иной раз не с одной, а с тремя-четырьмя победами возвращался Илья домой в Чернигов, и долго ещё сидели они за столом с Добрыней Никитичем, обсуждая подвиги да сражения. Подносившая кушанья Хавронья слушала их внимательно, и глаза её блестели. Особенно нравился ей рассказ о смерти Змея Горыныча, которого ещё в юности изловил да наказал речистый Добрынюшка.       А вот Илья о себе говорить никогда не любил, да и что рассказывать — бой есть бой, там и так всё ясно. Хоть и не шибко давно это было, а нет-нет да скучал он по их долгим посиделкам да по честным поединкам — тем, что не насмерть, а до первой крови.       Погруженный в воспоминания Илья не заметил, как домчались они до деревушки, чьё название он не знал.       Местечко это располагалось на высоком пригорке, подножье которого густо поросло молодыми берёзками да дубами. Вдоль всей деревеньки тянулась широкая дорога, словно уходящая в небо. Очертания крытых соломой крыш тонули в зелени яблонь, что в красном мареве заката казались причудливыми облаками, обступившими дома.       Широкая речка с заводями и запрудами протекала прямо под холмом. По берегам её вертелись мельницы, рос высокий камыш и острая осока. Где-то вдалеке щёлкал кнутом пастух, загоняя стадо, одиноко кричала кукушка, кузнечики стрекотали в траве, и вся эта простая, но до боли родная картина заворожила Илью своим тихим покоем и особенным русским раздольем.       — Красота-то какая, Соловушка, — улыбаясь, Илья полной грудью вдохнул ещё тёплый вечерний воздух. — Чай, у вас в степи такого не увидишь.       — Такого, может, и нет, — хмыкнул тот, как всегда не желая уступать, — но тоже найдётся на что посмотреть.       По пути к деревне попалась им группа мужиков и баб с ребятишками, что с вилами да серпами возвращались домой с полей. Несмотря на изнурительный труд, крестьяне были веселы: мужики громко горланили частушки, а бабы, смеясь от души, то и дело закрывали детям уши ладонями.       Дабы дать им без лишних расспросов пройти мимо, Илья и Соловей попридержали коней, а затем перешли на шаг.       Ранее не в пример проще разъезжалось ему по матушке Руси. В лицо Илью Муромца люди почти не знали, да и сказителей-гусляров было меньше, а значит, и славы, что будто шла теперь за ним по пятам.       Недалеко от реки заметил зоркий Соловей дом, стоящий особняком от других. Обычно в таких избах селились бабки-повитухи да семьи, о которых шла дурная слава. Бояться им с Соловьём было некого, а уединение и покой были Илье сейчас по душе.       «Вот сюда-то нам и нужно», — подумал он.       Уже у забора увидел он лодку, перевёрнутую верх дном, и пару почерневших от времени вёсел. Догадавшись, что хозяин был рыбаком, понял Илья, отчего тот предпочёл жить с семьёй уединённо. Уж больно народ этот боязлив на всякий сглаз и порчу.       — Хозяин, отопри! — позвал Илья, пока Соловей стучал в ворота. — Я богатырь Илья Муромец, с долгой дороги ищу ночлега.       Громко залаяла собака, где-то заскрипела и хлопнула дверь, а затем из-за ворот вышел коренастый мужичок с косматой чёрной бородой. Стоило ему появиться, как Илье в нос ударил резкий рыбный дух — однако, уважая чужой промысел, он сумел сохранить невозмутимое лицо.       — Ты уж не обессудь, Илья Иванович, но в избу пригласить могу лишь одного из вас, места нету, — поздоровавшись, отрезал хозяин. — Жена с дитём, тёлочка прихворнула, ещё и старшие девки да старики родители… Разве что кто-то в сеннике заночует, а другой на полу с нами, возле лавки — так найдёте, где на ночь укрыться. Только у меня уговор.       Илья невольно переглянулся с Соловьём. Однако ходить по деревенским дворам, привлекая внимание, ему всё ещё не хотелось.       — Ну и какой же уговор, мил человек? — спросил Илья, похлопав Бурушку. — Нынче время мне дорого, так что, может статься, и откажу.       — Да вот помощь в одном пустячке нужна, батюшка Илья Иванович, — ответил рыбак, подзывая их рукой. — Я слыхал, ты уж многих выручил, так что будь и со мной милостив и не отказывай.       — Ну, ежели дело твоё и впрямь пустяшное, так и быть, я согласен, — с тем Илья и въехал во двор. — До утра-то отложить его можно?       — А как же, можно и до утра, — хозяин согласно кивнул и указал на место, где у самого плетня уже сушился чересчур большой и тяжёлый невод. — Видишь, Илья Иванович, как подрал да запутал сеть сом окаянный? Даром, что заговорённая, и брюхатая жена её на новой луне сплела. Уж больно здоровы эти сомы нынче, спасу от них нет. Сын мой с племянником ушли теперь с обозом, а один я с такой тяжелющей не управлюсь. А коли не поставлю сеть — чем стану жить? Потому-то ты, Илья Иванович, мне и нужен.       Странно было Илье, что позволит рыбак дотронуться до своего невода совсем чужому, пришлому человеку — иные и простого крюка в руках не дадут подержать, да, видно, другого помощника нынче у хозяина не нашлось.       Решил Илья промолчать и оглядеться. Как и ожидалось, изба рыбака выглядела вполне добротной. Двор был прибран, огород обихожен, под большим дощатым навесом стояли телега и сани, на стенах сарая висели колёса, конская сбруя с хомутом и самые разнообразные рыболовные снасти. Также заметил Илья и две большие кадушки, в которых семья солила рыбу. По двору бегали беспокойные куры, да пара индюков старалась отнять друг у дружки свежие рыбьи потроха.       — И за коников своих не тревожьтесь, — уверил Илью хозяин, — коли пособите завтра, отсыплю ещё и овса.       «Да вроде это и так положено было», — Илья хмыкнул и снова скосил взгляд на Соловья, едва заметно приподнявшего бровь.       После быстрой и долгой скачки тот казался ему разгорячённым и потому особенно красивым. Тёмными змеями струились по плечам длинные волосы, разметавшиеся на ветру, щёки порозовели, на лбу выступила едва заметная испарина, а большие чёрные глаза блестели, отражая алые закатные лучи.       «Кабы не тот паршивый дух! — глядя на него украдкой, в сердцах подумал Илья. — Теперь уж, поди, нескоро доведётся нам побыть наедине… Видно, пока не судьба».       — Ну так я, стало быть, на соломе посплю, — сказал Илья, с трудом отводя глаза от Соловья. — А товарища моего ты, хозяин, в доме положить изволь. Ночи теперь холодные — подай нам обоим, чем укрыться, и на том спасибо.       В этот раз Соловей спорить с ним не стал — кивнул и послушно пошёл в избу. Илья же, получив от хозяина одеяло, полез в сенник, обустроенный в аккурат над хлевом.       Быстро поднявшись по приставной лестнице, сколоченной из двух длинных жердей с крепкими перекладинами, оказался Илья под крышей.       Внутри было темно: узкая полоска света от почти угасшей зари, что пробивалась из окна, медленно исчезала прямо на глазах. Илью окружил терпкий запах скошенной травы и чего-то ещё, хорошо знакомого ему с детства. Так пахло его родное село и отчий дом, где, будучи мальцом, не мог он лазить по сенникам, как другие мальчишки, но всё же сладкий дух этот навечно остался в памяти.       Войдя, тут же ощутил Илья, как провалились ноги в мягкое, ещё не успевшее высохнуть сено, да так, что аж сердце занялось, как впервые в жизни. Сена было много — пола не видать, а уж впотьмах и вовсе пришлось идти ощупью. Под ногами шуршало, и казалось Илье, что не идёт он, а плывет в этой траве.       Добредя до середины, кинул он одеяло да так и ухнул сверху, точно малое дитё, радуясь неизвестно чему. Лежать было мягко, словно на облаке. Опрокинувшись на спину, закрыл Илья глаза, с улыбкой прислушиваясь к далёким звукам в ночной тиши.       «Под лавкой-то, небось, куда как жёстче, — невольно подумал он, — да ещё и народу полна горница. Ну, зато там, поди, теплее».       Вспомнив Соловья, живо представил Илья всё, что было промеж них на лугу. Словно взаправду увидел он и мягкий алый рот, похожий на едва приоткрывшийся маковый бутон, и разгорячённое бегом влажное лицо с острыми скулами и россыпью еле различимых веснушек, и блестящие чёрные глаза, взгляд которых разгонял по телу кровь и будоражил.       Припомнил он и давешний поцелуй, поначалу нежный, а затем нестерпимо жадный и даже грубый, и видение будто обожгло его огнём. Сердце в груди сладостно замерло, чтобы через миг забиться с удвоенной силой.       В сеннике было прохладно, но Илье вдруг стало нестерпимо жарко в своей одежде. Он скинул плащ, кольчугу и рубаху и лёг опять, уставившись в высокий потолок. От срамных мыслей голова кружилась, и всё плыло перед глазами, хотя лежал он почти в полной темноте.       Невольно Илья начал грезить о том, что сделает с Соловьём, когда они снова окажутся вместе. По горячей коже пробежала мелкая дрожь, а глаза закрылись сами собой. Он вспомнил, как Соловушка тесно и порывисто льнул к нему.       Илье нестерпимо хотелось трогать и ласкать его всюду, ощущать в своих руках его стройное гибкое тело, вдыхать дурманящий запах степи и слышать низкий бархатный голос, тихо повторяющий его имя… Дыхание Ильи участилось. Всё, что творилось сейчас в голове, заставляло Илью мучительно, невозможно желать Соловья — но разве мог он пойти на это, отнимая последние силы у любимого человека?       Вскоре в портах стало нестерпимо тесно. Он дëрнул за бечёвку и, приспустив их до колен, принялся грубо и торопливо ласкать себя. Сейчас Илья не мог думать ни о чём, кроме обнажённого Соловья, с непристойно громкими стонами отдающегося ему целиком.       Чувствуя, что вот-вот изольётся, вдруг услышал Илья скрип лестницы и тихий шорох сена под чьими-то лёгкими ногами. Его сердце оборвалось. Не представляя, кто бы это мог быть, он подскочил и принялся судорожно натягивать порты, в спешке едва не разорвав тонкую льняную ткань.       — Илья Иванович, — знакомый насмешливый шёпот долетел до него сквозь шуршание травы, — вижу, гостей ты не ждал. Может, я не ко времени?       — Ты, что ли, бешеный? — переведя дух, Илья тут же потянулся к нему. — Вот ведь напугал!       Почти утопающий в сене Соловей с готовностью схватился за поданную руку. Илья с силой притянул его и, опрокинув на себя, стал быстро и пылко целовать лицо, губы, шею и всё, до чего только мог дотянуться.       — Ждал, ещё как ждал, — шептал он, едва успевая дышать, — только вот что, если хозяева проснутся и тебя хватятся? Чего делать-то станем?       Быстро сообразив, что Соловей совершенно голый, Илья решил пока не думать о том, где этот бесёнок оставил свою одежду, и как пойдёт обратно.       Теперь уж вовсе избавившись от портов, всё ещё возбуждённый грёзами Илья совсем потерял голову. Плоть его опять потяжелела, но, ощутив это, Соловей не обхватил её ладонью, как делал прежде. Мягко поцеловав Илью в губы, он стал опускаться ниже: от подбородка, шеи и груди — к напряжённому животу, твёрдому и крепкому, словно камень.       — Хватятся и пусть, — Соловей несколько раз обвёл языком кожу вокруг пупка, — скажу, до ветра ходил… Да они и не спросят…       Илья вздрогнул, не в силах даже помыслить, как далеко тот может зайти. К его паху вела тёмная дорожка жёстких курчавых волос — Соловей подул на них, почти касаясь губами и подбородком. Илья снова дёрнулся и ощутил, как возбуждение его становится всё больше, но щёки в тот же миг залились краской от нестерпимого стыда. Трогать там руками — это одно, но подносить к лицу?.. Такого он, обычный деревенский мужик, просто не мог себе представить.       — Чего это ты?.. Да как же можно-то… бесстыдник?! — быстро прикрыв срам руками, прохрипел Илья, не зная, в самом ли деле желает его остановить.       Воображая себе чёрт-те что, он изнывал от нетерпения и в то же время страшился того, что может произойти.       — Ты ладони-то видел мои, Илья Иванович, — Соловей с хитрой улыбкой поднял на него глаза. — С такими мозолями да волдырями шибко тяжко мне будет.       Ласково отстранив его руки и согнув вмиг обмякшие колени, Соловей нагнулся над его пахом.       Сердце Ильи замерло. Ни разу в жизни он не испытывал ничего подобного. От лихорадочного возбуждения Илья тяжело, прерывисто дышал, растворяясь в неописуемом удовольствии. Словно во сне, он не заметил, как сам стал нетерпеливо двигать бёдрами навстречу.       — Погоди… — простонал он, хоть как-то желая оттянуть развязку. — Поди-ка сюда.       — Но ведь ты ещё не… — Соловей нехотя поднял голову, но Илья не дал ему договорить.       Бросив его на лопатки и беспрестанно целуя, Илья сам склонился над ним, страстно желая подарить то же наслаждение в ответ. В отличие от Ильи, Соловей не возражал и не прикрывался, а широко раскинул ноги и с тихими стонами отдавался его губам.       Хотя Илья очень старался, поначалу выходило неловко. Изредка поднимая глаза, Илья видел, что Соловей смотрит на него, опершись на локти, и в этом взгляде чувствовались тёмное вожделение и страсть. И без того чёрные глаза его словно помутились, приоткрытые губы дрожали, а лицо пылало, точно от жара или крепкого вина.       Не в силах противиться порыву, Илья прервался и, жадно целуя губы Соловья, осознал, что безумно хочет обладать им, и это желание уму неподвластно. Жарко отвечая на поцелуй, Соловей вдруг притянул к себе ладонь Ильи и один за другим торопливо облизал два его пальца.       Хорошо понимая, чего тот хочет, Илья более не противился. Соловей перевернулся на живот и гибко выгнулся, встав перед ним на четвереньки. Ранее от такой картины Илья сгорел бы со стыда или, страшно разозлившись, убежал прочь, но теперь дикое, необузданное стремление овладеть им лишь многократно выросло.       Изящная, испещрённая шрамами спина, казалось, прогнулась ещё сильнее. Обильно увлажнив слюной свою плоть, воспарявшую, казалось, больше некуда, Илья осторожно и неуверенно толкнулся. Стыд и неописуемое блаженство… Всё его нутро точно горело, сердце бешено колотилось, а из груди готов был вырваться стон, постыдный и непозволительный для могучего богатыря.       Соловей не издал ни звука. Стоя позади, Илья не мог видеть его лица, но возбуждение одержало верх. Он толкнулся ещё раз, и ещё, и вот, уже совсем приноровившись, Илья ощутил уверенность и ту жгучую смесь страсти, наслаждения и невероятной нежности, которая с каждым разом словно возносила его под небеса.       — Родной мой, любимый мой, Соловушка, — неистово шептал Илья, крепко сжимая его узкие бёдра, — хорошо ли тебе со мной, краса моя ненаглядная?       — Да… — выдохнул Соловей, а после мощно и неожиданно подался ему навстречу.       Удовольствие прошило Илью, точно удар молнии, а сдавленный вскрик Соловья усилил его, потому что обоим было невыразимо приятно. Громкие шлепки, тяжёлое дыхание и тихие стоны наполнили сенник. Илья знал, что слишком шуметь им было нельзя — хозяйская горница находилась прямо за стеной, но сдержаться становилось всё трудней.       Перед тем, как излиться, Илья желал видеть пред собой его прекрасное лицо, потому, легко подхватив Соловья на руки, перевернул на спину, а затем продолжил любить его так же неистово и горячо.       Упивающийся удовольствием Соловей безжалостно кусал губы, силясь не кричать, когда Илья, быстро двигаясь в нём, чуть отстранился и принялся ласкать его плоть рукой. С самого Ильи пот давно катился градом, ведь от их разгорячённых тел в сеннике было настоящее пекло. Грудь и лицо Соловья тоже блестели, мокрые волосы липли к лицу и плечам, а разбитые ладони то и дело крепко впивались пальцами Илье в плечи.       Когда сил терпеть у обоих не осталось, Илья сделал последний мощный рывок, и их семя под стоны и крепкие ругательства расплескалось по соломе, обнажённым телам и злосчастному хозяйскому одеялу.       Не успев отдышаться, Илья кинулся подчищать оставленные ими срамные пятна, торопливо оттирая их рукавом рубахи. Соловей, уставший и счастливый, просто лежал на спине, тяжело хватая ртом воздух.       Илья не сердился, что пришлось делать всё одному. Покончив с вознёй, он упал рядом и какое-то время просто лежал, с улыбкой вглядываясь в профиль Соловья, едва различимый в темноте.       Осторожно и ласково проводя пальцем линии от его лба до подбородка, отчего-то вспомнил Илье их первый разговор в гриднице. Почти также, не поворачивая головы, сидел Соловей в полумраке тлеющей лучины, и вовсе невдомёк было старому богатырю Илье, что чумазый разбойник этот и есть его судьба.       — Ты как обратно-то пойдёшь, дурной? — спросил Илья, в глубине души вовсе не желая отпускать его.       — Ты отнести меня хочешь? — лукаво улыбнулся Соловей, сделав вид, что ничего не понял.       — Одежда, говорю, твоя где? А так бы может и отнёс, чего тут нести-то? — Илья снова притянул его к себе и крепко обнял, стараясь удержать остатки тепла. — Не замёрз ещё? Это ж надо додуматься — по двору голышом бегать.       Он отчего-то решил, что одежду свою Соловей оставил в сенях или хлеву, потому не шибко за него тревожился. Сам бы Илья так, конечно, не сделал, да кто ж разберёт, что там на уме у этого бесстыжего: может, соблазнить хотел, а может просто так разделся, ради озорства и забавы.       — Ну не будить же мне их всех было, — Соловей беззаботно пожал плечами. — Пока встану, пока порты натяну, от моей возни кто-то из домашних мог бы проснуться.       Опешивший Илья не поверил своим ушам.       — Ты чего это, голый спал в чужой избе? — он уставился на Соловья, сдвинув брови. — На полу? Под лавкой хозяев? С головой-то всё у тебя ладно, Соловей Тугорканович?       Пока Илья подбирал хоть какие-то слова да ошалело таращил на него глаза, Соловей вдруг весело рассмеялся и, похлопав его по груди, быстро и легко поцеловал в щёку.       — Бир тенгри, Илья Иванович! Ну что ты за человек? — он покачал головой. — Остынь, пошутил я. Тут всё — повесил на лестнице и рубаху, и порты с исподним. Сам ведь привык одежду мою швырять в разные стороны, а где её после впотьмах-то искать? Это что та иголка в стоге сена.       Соловья явно веселило, что удалось ему в очередной раз сбить Илью с толку. Почувствовав себя глупо, тот решил, что с него хватит, и надо ложиться спать.       — Дурак, — буркнул Илья, поворачиваясь спиной. — Вот надобно мне было тебя князю-то отдать, над ним бы и насмехался. И чего я тебя только пожалел? Всё, я сплю, а ты иди в избу. Завтра вставать ни свет ни заря.       Однако его злые слова, казалось, Соловья ничуть не обидели. Сначала он с чем-то возился, шурша в углу, точно мышь, а потом сел за спиной Ильи и принялся дурачиться, медленно и плавно осыпая его сеном, точно дождём.       — Так ты, Илья Иванович, и себя пожалел, — спокойно произнёс Соловей, продолжая ему досаждать. — Я ведь уже тогда тебе шибко нравился, вот ты меня и отпустил. Так что обоих и вини, ежели по справедливости.       — Ты там в избе с печи, что ли, упал? — подняв на него сердитый взгляд, Илья никак не ожидал увидеть на лице Соловья самую невинную улыбку, а в волосах — кривой венок, наспех скрученный из пересохшего сена и травы.       Злость его прошла, а оттого, что выглядел Соловей, словно изрядно пожёванное коровами чучело Масленицы, Илья невольно прыснул со смеху.       — Вот так оно и есть. То-то я смотрю без портов по ночам забегал.       — А ежели и правда дурачком стану, разлюбишь меня тогда? — низко наклонившись, Соловей плавно взмахнул руками, высыпая ещё пару горстей уже на них обоих.       — А как же, — смеющийся Илья не удержался и тоже кинул в него пучок травы, — на кой ляд ты мне такой нужен? Корми ещё. За деньги, что ли, тебя показывать?       — Ну, — Соловей лукаво ему подмигнул, — поглядеть-то на меня, да ещё и голого, может, и теперь бы многие захотели…       — Слышь, окаянный, — Илья потянул его за руку и, заставив сесть рядом, укутал своим одеялом, — шёл бы ты уже спать, чем чушь-то молоть. Если уж мне тут зябко — тебе и подавно. Того и гляди зубами клацать начнёшь.       Соловей и правда поежился, невольно заворачиваясь плотнее. После жарких объятий да горячих ласк свежий ночной воздух казался особенно прохладным. У Ильи хотя бы имелась одежда, которую он собирался надеть, у Соловья же — ничего, да и пора ему было вернуться в избу.       — А ежели я с тобой хочу остаться, Илья Иванович? — вдруг спросил Соловей на удивление серьёзно.       — Останешься ещё, но не здесь… Нешто думаешь, мне самому того не хочется? — вздохнул Илья, ласково потрепав Соловья по макушке, а затем легко и быстро поцеловал в губы. — Я ведь всегда буду с тобой, никуда не денусь. И хватит уже так на меня смотреть — иди, вон, лучше отдохни да погрейся.       Поскольку сам Илья ни с того ни с сего целовал его очень редко, это всегда радовало Соловья, что бы ни произошло между ними ранее. Более чуткий и ласковый, он любил касания и объятия, никогда не отстранялся и не отталкивал Илью, даже если сдерживал эе или злился. Вот и теперь взгляд его словно потеплел, однако чувствовал Илья, что висела меж ними какая-то невысказанная обида. Зная, что отталкивает его из одного только жгучего стыда перед людьми, Илья тяжело вздохнул.       — Ну, ежели так сильно хочешь остаться, — он напряжённо отвёл взгляд, — забери свои вещи и возвращайся. Усыплю и отогрею сам. Нам с тобой хозяева, может, ничего и не скажут, а вот дойдёт ли слух до остальных — там уж видно будет.       Соловей поднял голову, и мимолётная надежда, едва мелькнувшая в глазах, тут же угасла. Знал он о страхах, терзавших душу Ильи, потому и не стал спорить. Илья понимал, что жестоко заставлять Соловья стыдиться самых прекрасных и чистых чувств, какие только есть у человека, но жизнь просто не оставляла ему выбора.       — Ты помнишь, что я говорил тебе про людей-то? — Соловей крепко сжал его руку. — Просто подумай над этим, Илья Иванович…       В том месте, где они лежали, солома была хорошо примята, но зайдя чуть дальше, Соловей оказался почти по грудь в траве. Хотя идти так было нелегко, в этот раз от помощи он отказался.       — А про «останься, ежели хочешь», ты даже в шутку не говори, — с лукавой улыбкой добавил он, уже спускаясь по лестнице. — Вот успел бы я согласиться, и что бы ты делал?       — Оделся бы сперва, думаю, — Илья хмыкнул, почесав лоб, — а может и не стал бы. Голыми греться-то сподручнее.       — Так это я всё испортил? — Соловей, дурачась, насупил брови.       — А кто ж ещё? Не я же, — ответил Илья, подражая его тону. — И вот ещё что… Как придёшь — водицы из кувшина хлебни маленько, чай, сегодня хуже-то не будет.       — Так ведь я уж пил? — явно не понял его Соловей.       Илья вздохнул, не зная, пошутить ему или говорить серьёзно, а потому просто сказал первое, что пришло на ум.       — Кабы старушка наша знала, какой ты есть упрямый да жадный до срамных дел, — он взял многозначительную паузу, чтобы до Соловья дошёл смысл его слов, — может, ещё пару глоточков сверху бы накинула.       Илья пытался объяснить, что как бы ни было им хорошо вместе, увлекаться такими вещами больному и почти бессильному Соловью пока не стоит. На ногах держит его только вода, которой у них далеко не бочка. Самого себя за похоть и несдержанность Илья, видно, будет отчаянно бранить все последующие дни, но и Соловью стоило призадуматься.       Однако тот как всегда предпочёл отшутиться.       — А ты, стало быть, не жадный, Илья Иванович? — он наконец улыбнулся Илье беззаботно и весело, как прежде.       — Нет, — хмыкнув, тот покачал головой. — Мне ни до баб, ни до мужиков дела особого не было. Кабы тебя, дурного, на свете-то не появилось, верно, и сам с собой бы не согрешил.       Когда он ушёл, Илья откинулся на спину и, заложив руки за голову, почти тут же уснул.       Этой ночью приснился ему странный сон.       По морю-океану плывёт огромный могучий корабль неописуемой красоты. Паруса на нём широкие и белые, точно облака, корма и нос искусно выполнены в виде огромной конской морды, вместо глаз у которой горят два больших яхонта, а вместо гривы положены собольи меха.       И на этом корабле встречает Илья свою старую матушку и отца, Хавронью, Добрыню с Буслаем, даже хозяюшку с Мямлей — всех, от кого когда-то видел он хоть какое-то добро. Не было среди них одного только Соловья. И кого бы Илья о нём ни спрашивал — никто даже не слышал о таком человеке.

***

      Утром встал Илья с первыми петухами и, как обещал, сперва направился во двор чинить хозяйскую сеть — долг платежом красен. Кроме того, никакой обиды Илья на хозяев не держал, и заночевал на удивление хорошо. Бурушка и Салхи были сыты, а Соловья по его просьбе никто спозаранку будить не стал.       На широкой лавочке, стоящей у плетня, увидел он хозяина, поздоровался да сердечно поблагодарил его за постой.       — Тебя звать-то как, хозяин ласковый? — спросил Илья, отвешивая земной поклон.       — Прохор Жданович, если по батюшке, — тот в ответ поклонился.       Когда Илья подошёл, Прохор Жданович уже стянул сеть с жердей и большой железной иглой подцеплял да перевязывал петли. Рядом с ним на лавке, греясь на солнышке, лежали два больших упитанных кота. Иногда хозяин поглаживал их, что-то ласково приговаривая, однако вид Прохора Ждановича показался Илье невесёлым и задумчивым, словно был тот весь погружен в себя.       — Ты чего так тяжко вздыхаешь-то, Прохор Жданович? — спросил Илья, подсев к нему и помогая распутывать порванную сеть. — Беда какая приключилась, или всё за сомов своих волнуешься?       — Эх, Илья Иванович, — громко вздохнул тот, — что мне сомы? Лишняя возня да и только. Нынче у меня одна беда-огорченьице — с дочерью старшей никак сладить не могу. Девка-то вымахала, скоро осьмнадцать, а замуж её выдать не получается! Нрав у неё, что у разбойника — всех парней в округе распугала.       Усмехнулся Илья. Сразу вспомнилась ему бойкая Хавронья, потому хозяйская дочка ему уже нравилась.       — А чего же она, дерётся али бранится с сужеными-ряжеными? — спросил Илья, пряча лукавую улыбку.       — И то, и другое, медведь её задери! — в сердцах выругался Прохор Жданович. — Парень к ней с ласками, а она его на смех — язык-то что помело! А иного ещё и поколотит ни за грош, один срам от неё женихам да обида. И в кого такая уродилась, разве что лихо разберёт. Мать-то покойная тихая была, славная, меньшая дочка тоже послушна да ласкова, а уж Любомилка такая, что сам чёрт с ней не сладит! Кабы я второй раз не женился, ещё бы ничего — живи, мол, с отцом, веди хозяйство, помогай младшую сестру подымать, такой выбор уважения достоин. Так ведь и хозяйка в дому есть, и дочка в перестарках останется!       Интересно стало Илье на Любомилу эту посмотреть: уж очень напоминала она Хавронью, которая хоть за словом в карман и не лезла, глубоко в сердце своём была доброй и даже ласковой. Однако понимал Илья и отцовскую боль: в деревне к прокисшей невесте отношение было хуже, чем к прокажённому.       В его родном селе, ежели к двадцати годам жениха не нашлось — пиши пропало. Не будет у девицы свадьбы, не наденут на неё под грустные песни расписной бабий платок, не родит она деток — подружек и тех не останется, потому как всех давно разобрали. А семейная жизнь со всеми её радостями да печалями будет у кого-то другого, но не у неё. Такой даже на люди выходить соромно — платок на голову не положен. А седая да простоволосая баба — большой позор, и любое веселье этой бедняжке было заказано. Звали таких разве что на похороны, да и то не с большой охотой — кабы не сглазила кого из молодых девок. А вот работать домовухе приходилось много больше остальных.       Так что хоть и ворчал теперь Прохор Жданович на непутёвую свою дочку, видно было, что судьба её больно задевала его сердце. Захотелось Илье как-то помочь его беде, да вот только как же? Сам он в таких делах ничего не смыслил, да и о женитьбе всерьёз никогда не думал. Раньше всё не до того было, а теперь уж и подавно — не на Соловушке же ему своём жениться?       «Вот уж «невеста» вышла бы, — весело подумал он. — Ни умений, ни приданого, щи — и те не сварит. Зато крышу починить — никого лучше не найти. А потом с крыши лови…»       Вспомнив про тот прыжок, Илья не смог удержаться от улыбки. Теперь уж где-то понимал он, что хитрый Соловей затеял всё это не просто так. Но ведь, коли судить по чести, Илья сам велел ему прыгнуть вниз, сам подставил руки, и Соловей его о том не просил.       «Это что же, выходит, — призадумался Илья, — сарафаниться-то не он со мной, а я с ним первый начал? Вот тебе и тихоня, Илья Иванович».       От таких мыслей улыбка сбитого с толку Ильи сделалась ещё шире, а вот хозяину явно было не до смеха.       — Я уж, Илья Иванович, всякое передумал, — произнёс он со вздохом. — Решил, да ну её, бессовестную. Продам холопкой князю и хоть денег за дурёху выручу. Так-то всё лучше, чем в родной деревне позор терпеть. С холопа спрос-то невеликий, может, жизнь её как-то ещё и сложится.       А вот этого Илья допустить не мог. Чтобы родную дочь продали, как товар, лишь бы сплавить с рук да не кормить — такое самому Илье и вовсе не пришло бы в голову. Хоть и был он сызмальства нехожалым калекой, куском хлеба родители его никогда не попрекали. Кормили и поили, как всякого другого сына, мог он работать или нет.       — Слышь, Прохор Жданович, ты погоди пока дочь свою продавать, может, жених-то ещё и сыщется.       — Да где он сыщется-то, — проворчал тот, — в лесу, что ли? Тут в округе каждая собака её знает, стервь окаянную. Глаза бы мои её не видали. Это ж и мне позор — какого черта в юбке воспитал!       Решил Илья с ним пока не спорить. Как закончили они с сетью, хозяйка тут же позвала их в избу откушать. Прохор Жданович хоть и был вдовцом, — а деревенские девки за таких шли неохотно — жену себе нашёл ладную и молодую. Заметив, как беспокойно поглядывает хозяин то на жену, то на удалого гостя, решил Илья не трапезничать со всеми, а попросить позволить им с Соловьём поесть прямо на завалинке во дворе.       Прохор Жданович возражать не стал, а скорее велел дочери, той самой Любомиле, снести им чугунок ухи да каравай. Девчушка была не то чтобы особенно красива, но высока и величава, косу имела до пят, а круглые зелёные глаза бойко глядели из-под белёсых бровей.       «Такую просватать очень даже можно, — невольно подумал Илья. — Видно, что здоровая и работящая, даром что боевая шибко».       Илья хоть и предложил ей донести всё самому, уже знал, что Любомила от помощи его откажется. Так оно и вышло.       — Чего это ты, батюшка, вздумал? — спросила она, насупившись. — Я сильная, уж чугунок с ухой-то во двор вытащу.       — А я и не думал, что слабая, — улыбнулся Илья. — Просто у богатырей принято девицам помогать.       — Это тем, кто сами ничего не могут, — фыркнула Любомила, проворно отворив дверь ногой. — Я, вон, пудовых сомов батюшкиных таскаю, могу и по две штуки, чего мне тот чугунок-то.       Только что проснувшийся Соловей хоть и не был особенно весел, с интересом разглядывал чудную деловитую девчонку. Пускай ни к кому, кроме Ильи, не имел он особого уважения, задирать или высмеивать добрых людей привычки у него не водилось.       — Батюшка не велел давать вам мёда, да я его не послушала, — сообщила Любомила, усаживаясь прямо на земле. — Пока вы кушайте, есть у меня к Илье Муромцу один разговор. Важный, не о пустяках, так что просто так я отсюда не уйду.       Илья и Соловей переглянулись. Какой разговор к знаменитому богатырю мог быть у дочери рыбака? Однако в благодарность за мёд и еду решил Илья всё же её послушать.       — Что ж, Любомила Прохоровна, давай поговорим, коли есть, о чём, — он зачерпнул уху, оказавшуюся изумительно жирной и вкусной. — Ты сама-то поела бы, голубушка, тут, чай, на всех хватит.       Так как ели они с Соловьём из одного чугунка, предлагать присоединиться к ним молодой девице было не то чтобы правильно, да уж Илья перед простыми людьми никогда особенно не чинился.       — Ешьте досыта, я не голодна, — Любомила упрямо тряхнула косой. — Вопрос у меня к тебе, Илья Иванович. Ты, когда богатырём стал, сам всему научился али помог кто? Говорят, ездил ты к Святогору, и меч свой волшебный там получил?       — Да вроде того, — Илья пожал плечами. — Силу-то мне Русская земля дала. Она же, видать, всему и обучила. С конём я с первого разу совладал, с мечом да палицей тоже без труда стал обращаться, а вот из лука стрелять вышло не сразу. Пришлось потрудиться, лукавить не стану. А тебе оно зачем, девица? Уж знаю я про то, что не берут тебя замуж, только тут ни меч, ни щит тебе не помощники.       Хоть и боялся Илья её обидеть, Любомила его словам ничуть не огорчилась.       — Я за наших-то и сама замуж не хочу. Слабые они все, точно щенки какие, а мне мужа сильного хочется, да и того, что выберу я себе сама, — сказала и глянула на них сурово.       Понял тут Илья, по какой половице она ходила, да пока сама не спросит, говорить о догадке своей не стал. По всему выходило, что хотелось ей стать поляницей да в равном бою с молодыми богатырями решать свою судьбу. Только никак не мог взять Илья в толк, как же Любомила задумала это дело осуществить. Ни доспехов нет у неё, ни коня, ни оружия, да и сомов таскать премудрость-то невеликая.       — Он, — Любомила без стеснения указала на Соловья пальцем, — ученик тебе?       Соловей на это только хмыкнул да продолжил есть. Смешался Илья. Нечто похоже, что русский богатырь стал бы обучать ратному делу татарина? Только объяснять ей, кем на самом деле приходился ему Соловей, Илья ни за что бы не стал.       — Нет, Любомила, — покачал головой Илья, — Соловей Тугорканович мне вроде товарища. Мы с ним за жизнь друг друга в ответе, потому и неразлучны.       — Хорошо сказал, Илья Иванович, — Соловей невольно улыбнулся, стрельнув глазищами.       Однако Любомилу их переглядки интересовали мало. Закусив губу, сидела она на земле и, скрестив на груди руки, о чём-то глубоко думала.       — Задумала я убежать из дома, пока отец мой да мачеха князю меня не продали. А как убегу, хочу как и ты, Илья Иванович, богатырём стать али в дружину наняться, только не жалкой холопкой, а воином. Потому нужен мне тот, кто смог бы меня обучать, — хоть и молода была девчушка, говорила она гордо и решительно, словно опасаясь насмешек. — Ты не думай, Илья Иванович, я даром, что девица, а сильна, и верхом скакать умею, и меч освою, коли найдётся мне наставница. А как придёт время — наймусь в дружину, и уж там стану мужа себе искать, али ещё где. Так уж я давно решила! Мне неволя бабья — хуже самой смерти. Или сбегу теперь с вами, или на воротах удавлюсь. Так что, Илья Муромец — первый на Руси богатырь — поможешь ты мне теперь али нет?!       Крепко задумался Илья. Решимости да упрямства у Любомилы хватало. Сил если и было не особенно много, для службы в дружине хватило бы. Одно плохо — побег из дому мог чёрт-те чем для неё обернуться. Набредёт такая на половцев да на лихих людей, и обойдутся они с ней ой как худо.       — А отец твой как же? — серьёзно спросил Илья. — Коли убежишь, не кинется ли тебя искать? Всё ж за холопку денег ему дадут, а за невесту какие-никакие, а дому подношения. Да и куда же ты пойдёшь, знаешь ли? С нами тебе нельзя, потому как ты совсем ещё юная девица. Опасно, да и срамно, чего люди-то про нас подумают? Пусть и живёт у меня в тереме молодая служанка навроде тебя, так она чаще-то по хозяйству хлопочет, и по Руси как мы с Соловьём не шастает.       Опустила глаза Любомила и ничего на это не ответила. Родня, какая бы ни была, всё одно вернула б отцу упрямицу, на дорогах разбой да баловство, а в княжескую дружину её покамест не звали.       — Илья Иванович, — Соловей дотронулся до его плеча, — отойдём, что ли, словцом переброситься?       Когда отошли они к хлеву, Илья лишь головой покачал да заговорил первым:       — Ежели просить за Любомилу собрался, то пустое, — он напряжённо нахмурился. — С собой я её не возьму, сам ведь знаешь. А полезет в петлю, так я не всесильный, у всякого своя голова на плечах.       — Очень мне нужно с девчонкой-то связываться, — ответил Соловей, — убежит одна — ей же хуже, уж я такую жизнь знаю… Только не отослать ли её с письмом до Алёны Немировны? В долгу ведь она перед тобой. Пусть её хоть чему-то обучит, коли девке так в княжескую дружину хочется.       «А ведь и правда, — подумал Илья, — и Алёна, и муж её теперь кое-чем ему обязаны. Ежели возьмёт она Любомилу к себе ученицей, может, и выйдет из упрямой дурёхи толк».       — А ведь ты умный у меня, чертяка татарская, — заулыбался Илья. — Выкупить её завтра Прохору Ждановичу предложу — всё не сгинет даром. А до Витичева пущай с ихним же рыбным обозом дойдёт — там Алёну-то Немировну уж все, небось, знают.       Вернувшись, рассказал Илья Любомиле всё как есть. Девчонка, конечно же, просияла и, кланяясь в ноги, счастливая убежала в избу, прихватив пустой чугунок. Оставшись одни, более уж о Любомиле они не говорили. Разрешилось дело — и ладно, письмо написать труд-то небольшой.       — Ты пойдёшь с нами на реку-то, Соловей Тугорканович? — спросил Илья, с сетью в руках ожидая хозяина.       — Нет, — тот усмехнулся, щурясь на солнце, точно кот. — Да и к чему мне? Я их хоть полную реку наловить могу, никакая сеть не понадобится.       Он говорил об этом так уверенно, словно взаправду считал, что после избавления от эе сможет использовать свой свист и дальше. Илья хотел бы, да отчего-то не мог напомнить Соловью о скорой потере всей его колдовской силы. Понимал, что непростой это будет разговор, и тут не время, да и не место его затевать.       — А когда они всей рекой кверху брюхом-то всплывут, руками собирать их будешь? — вместо этого с улыбкой спросил Илья.       При дневном свете забавно ему было видеть Соловья во дворе простой рыбацкой избы с его золотыми серьгами, остроносыми красными сапожками да рубахой, расшитой дрогой царьгородской тесьмой. И хоть сам Илья носить такое не стал бы, в первой же лавке, куда вошли они вместе, молча накупил всего, что нравилось Соловью. К его пристрастию ко всякой роскоши Илья относился спокойно, рассуждая, что если уж простые татары так любят украшать себя, то чего ещё можно ждать от сына великого хана.       — Сачок возьму, — Соловей лишь усмехнулся на его улыбку, — или тебя, Илья Иванович, с сетью и всем, чем нужно.       — Так ведь я не вечный, Соловей Тугорканович, — с довольным видом огладил бороду Илья, — как ты потом без меня-то?       Уж давно понял он, что Соловей нипочём с ними не пойдёт, да только нравилось Илье его дразнить.       — Так ведь и я не одну только рыбу ем, Илья Иванович, — тот пожал плечами, — авось как-то протяну.       Когда подошёл к ним Прохор Жданович, удивлению его, казалось, не было предела.       — Ай да Илья Иванович, ай да силач! — пролепетал он, оглядывая свою сеть в руках Ильи. — Это сколько ж наших мужиков надо было, чтобы её на телегу-то затащить! А ты один, смотрю, управился, ну молодец!       И хоть от его похвалы было Илье ни холодно, ни жарко, всё же как скромный человек буркнул он слова благодарности да напомнил Прохору Ждановичу, что времени у них в запасе немного. С тем и двинулись они вдвоём к реке, оставив Соловья дожидаться на рыбацком дворе.