Формула вечной жизни

В груди приятно покалывает от предвкушения, и Дазай позволяет себе расслабиться, намеренно замедлив шаг, не торопя это чувство, позволяя расцвести ему в полной мере, пока всё больше тяжёлых каменных ступеней остаётся позади, а лестница всё продолжается, ведя вниз, на глубину нескольких десятков метров. Тишину прорезает гудение бледных люминесцентных ламп, расположенных на каждом пролёте под самым потолком. Ровно столько света, сколько требуется, чтобы видеть очертания ступеней, на нескольких этажах поглощённых тьмой из-за смолкшего освещения, что вызывает усмешку и моментальное предположение: «Это тоже испытание на пути идущего?» В самом низу его ожидает массивная стальная дверь с электронной панелью, над которой спокойно и неподвижно горит зелёная лампочка, оповещающая о возможности войти, приложив палец к большой круглой кнопке. С тяжёлым звуком двери разъезжаются на несколько секунд, пропуская внутрь, приглашая в небольшой коридор, за которым виден свет мигающих мониторов, покрывающих одну из стен. Дазай проходит, снимая обувь, оставляя её на бетонном полу, и ступает на плотный тёмный ковёр, испещрённый узорами, тянущийся по всей комнате, где он наконец может с улыбкой выдохнуть, удовлетворяя томительное предвкушение: — Надо же. Несколько ламп снова перегорело. Поразительно, правда? Он проходит вглубь, минуя длинный компьютерный стол, обставленный ещё несколькими светящимися мониторами, скользя ладонью по спинке пустующего высокого кресла. — В этот раз на одну больше, — Осаму доходит до приоткрытой двери, из которой льётся мягкий желтоватый свет. — Однако мне кажется, они должны перегореть на нескольких этажах подряд, чтобы было интереснее. Он замолкает, следя за лучом света, падающим на ковёр, пока наконец ему негромко не отвечают: — Это всего лишь перебои с электричеством. Дазай утаивает усмешку, просовывая голову в дверной проём, щурясь на свет. — Здесь, кажется, перебоев нет. Он с улыбкой осматривает сидящего за столом, словно желая запечатлеть этот момент в памяти как нечто, всё ещё кажущееся новым и непривычным, хотя давно уже ставшее его настоящим. В приглушённом свете лампы, заметно отличающейся от остальных, источающей тёплый домашний свет, фигура Достоевского, одетого в белый домашний костюм, держащего над блюдцем фарфоровую чашку, медленно делающего из неё глоток, кажется чем-то незыблимым, вечным, вписанным в окружение рукой художника, и в то же время — чем-то хрупким и неосязаемым. Фёдор склоняет голову, сощуривая тёмные уставшие глаза. — Ты действительно намерен там стоять, пока чай не остынет? Осаму чешет подбородок, словно всерьёз обдумывает эти слова, с ребяческим удовольствием наблюдая, как Достоевский начинает медленно закатывать глаза, что в должной мере можно считать удовлетворительным, и проходит наконец вглубь комнаты, оборудованной под небольшую кухню. Садится напротив, придвигая к себе чашку и заискивающе поднимая взгляд. — Думаю, ты не пожалеешь немного лишнего кипятка в мой остывший чай? Он сдерживает улыбку, глядя на бледные губы, остающиеся неподвижными. — Боюсь, здесь не предусмотрено ничего лишнего. Дазай щурится с ухмылкой. — А моё присутствие? Фёдор смеряет его оценивающим взглядом и невозмутимо допивает чай, не удостаивая ответом, но ему всё же не удаётся спрятать поползший вверх уголок губ, на что Осаму усмехается с удовлетворением. Всегда, оказываясь здесь, в тёплом свете этой кухни, он ощущал спокойствие, которого не было там, наверху — в мире, до сих пор справляющемся с последствиями вампиризма, чуть не рухнувшей экономикой и глобальным разочарованием в национальном герое, устроившем этот кошмар, теперь уже осуждённым на пожизненное заключение. В мире, из которого Фёдору чудом удалось сбежать, а Дазаю — выжить. И теперь их настоящее — убежище под землёй, в котором один пребывает постоянно, не связываясь с внешним миром, а другой — только изредка приходит, чтобы от этого мира сбежать. — Ну? Не спросишь, как там наверху? Достоевский щурится, отвечая уже привычное: — Недостаточно хорошо, раз ты снова здесь. Дазай отхлёбывает чай, блуждая взглядом по комнате, в очередной раз удивляясь, как тому удалось выстроить здесь столь приятную атмосферу уединённости и как будто ожидания его присутствия. Круглый столик на двоих, парные столовые приборы, чайник, рассчитанный на две персоны. Ничего лишнего, да? В груди теплится приятное чувство, и Осаму нравится, как молчание окутывает их — без стеснения и непонимания. Звук отставленной в сторону чашки пробуждает от мыслей вместе с негромким голосом: — Мне нужно вернуться к работе. Ты пока можешь помыть посуду. Осаму протестующе вскидывает руки, но возразить ему не дают, с хитрой улыбкой замечая: — Воспринимай это как очередное препятствие на пути идущего. Вставая, Фёдор скользит рукой по белой скатерти, и Дазай засматривается на его пальцы с короткими измученными ногтями, с опозданием выдыхая: — Вопиющая эксплуатация моего труда. Но Достоевский уже скрывается за дверью, оставив его наедине со столовыми приборами, жаждущими очищения. Спустя несколько минут, заполненных шумом тёплой воды и звоном чуть не выскользнувшей из пальцев чашки, Осаму, облегчённо вздохнув и вытерев руки, выходит следом, обнаруживая уже привычную картину: сгорбившись в высоком кресле и закинув одну ногу на сиденье, Фёдор бегает пальцами по клавиатуре, уставившись в бесконечный ряд цифр, мигающих на трёх мониторах. Дазай вплотную подходит сзади, облокачиваясь о высокую спинку и глядя на экран поверх его головы. — Всё ещё не скажешь, в чём именно заключается твоя работа? В ответ лишь сосредоточенное молчание. Осаму тоже молчит некоторое время, следя за быстро появляющимися и исчезающими рядами цифр и символов. Вздыхает. — Ты же так и не начал выходить в интернет? — молчание. — Ну так что это? Формула вечной жизни? Пальцы продолжают отточенные движения по клавиатуре. — Или ты свой создаёшь? — Что? Дазай замирает, удивлённый полученной наконец реакцией. Фёдор смотрит на него, обернувшись, и между их лицами остаётся всего несколько сантиметров, что вынуждает улыбнуться, осознавая, какую глупость придётся повторить: — Свой интернет. Тёмные глаза сужаются, пристально всматриваясь, и Достоевский чуть отклоняется, нога съезжает с сиденья, открывая вид на разведённые бёдра, обтянутые мягкими домашними брюками. Осаму засматривается на линии ткани, сходящиеся в паху, и слышит лёгкую усмешку: — Почему бы тебе не заняться чем-то более продуктивным, раз уж ты снова здесь. Дазай медлит, не отлипая от спинки кресла, наслаждаясь моментом, в котором ещё может смотреть вот так — сверху вниз, и даёт себе возможность насладиться этим томительным мигом, прежде чем с ухмылкой выдохнуть: — Бессовестная эксплуатация моего труда снова, да? Однако он тут же сам медленно опускается на мягкий ковёр, устраиваясь под столом, опуская ладони на чужие расслабленные колени, слыша, как стук по клавишам невозмутимо возобновляется. Скользит ладонями ниже, к щиколоткам, и аккуратно разминает обнажённые стопы. Бледная мягкая кожа приятно ощущается под пальцами. Осаму чувствует спокойствие, с которым ему позволяют прикасаться, доверие к его рукам, способным в этот краткий момент сделать их обоих обычными людьми — уставшими, нашедшими друг в друге то, чего не мог им дать целый мир. Стук по клавишам стихает, и Дазай поднимает голову, встречая спокойный взгляд и тонкую улыбку на бледных губах. Смотреть так, снизу вверх, осторожно поглаживая его ноги, тоже томительно, почти до дрожи. Но он старается не показывать этого столь открыто, движимый ребяческим желанием продолжать игру, в которой оба могут быть победителями. Щурясь, Осаму замечает: — Это было достаточно продуктивно? Достоевский покачивает головой, чуть отодвигаясь. — Боюсь, что недостаточно для создания нового интернета. Дазай усмехается: — А для вечной жизни? Их взгляды пересекаются, и Фёдор поднимается, плавно высвобождаясь из его рук, чтобы направиться к другой двери, почти незаметной невооружённому глазу, за которой каждая из проведённых вместе ночей для памяти и без того становилась вечной. Безмолвно ступая за ним в эту комнату, Дазай плавно прикрывает за собой дверь, ощущая приятную волну дрожи, словно всё это происходит с ними впервые. Слышит, как мягко прогибается кровать, укрытая узорчатым пледом, как щёлкает выключатель, и настольная лампа озаряет пространство тёплым приглушённым светом, оставляя ощущение приятного полумрака, освещая лишь умиротворённое лицо Достоевского и орнамент ковра, висящего над постелью за его спиной. Осаму тихо усмехается этой всё ещё странной, но уже столь привычной взору картине, подходит ближе и осторожно садится рядом, словно лишним словом или движением боясь спугнуть это таинство или нечаянно вспомнить, насколько на самом деле оно недолговечно. Он протягивает руку, мягко касаясь его ладони, мирно лежащей на колене, поглаживая кожу, сплетая пальцы, пока ему молча позволяют делать это в полной тишине, забывая об остальном мире. Фёдор чуть отклоняется, задерживая взгляд на их сплетённых руках, и в его глазах подрагивает что-то, похожее на затаённое сожаление, о котором никогда не будет сказано вслух. Вместо этого звучит негромкое, но убедительное: — Ложись. И по спине проходит дрожь, словно на коже вспыхивают символы, незримые знаки, делающие её полотном, священным писанием, что сохранит это приятное предчувствие скорой близости, о которой он будет помнить, пока тело живо. Дазай с усмешкой одёргивает столь патетичные мысли, что неизменно пробуждаются рядом с Достоевским, и выпускает его руку, чтобы неспешно расстегнуть рубашку, не боясь обнажить перетянутую бинтами кожу. Звякает пряжка ремня, и столь же медленно он избавляется от брюк, безмолвно складывая и передавая в чужие руки, зная, что его вещи будут аккуратно размещены на вешалке и останутся там до утра. Оставшись в белье и скользнув под плед, он растягивается на постели лицом к стене, упираясь взглядом в узоры на мягком ковре, которые успел хорошо изучить, в полумраке водя по ним рукой перед тем, как заснуть, пытаясь проникнуться этим странным ритуалом из чужой жизни, чужого детства, далёкого и непонятного. Лёжа на боку, он чувствует, как сзади к нему прикасаются, плавно очерчивая лопатки кончиками пальцев, задевая бинты, пересекающие шею и плечи, и прикрывает глаза, отдаваясь этому чувству — открытости, защищённости. Фёдор касается мягко, ласково, ведя пальцами ниже, к пояснице. Дазай чувствует его дыхание на своей шее и краткий сдержанный поцелуй. Его обнимают, не торопясь, не опускаясь ниже, только больше этим распаляя. Они лежат так некоторое время, окутанные молчанием и томящим ожиданием, разливающимся по всему телу, словно желая дойти до предела, за которым оно станет невыносимым. Осаму первым сдаётся, беря неподвижно обнимающую его руку и ведя её вниз, под плед, накрывая ей собственный напряжённый пах, и тут же слышит на ухо насмешливое: — Терпению ты так и не научился. Но этого достаточно, чтобы ладонь плотно, но ласково сжалась, поглаживая, а поцелуй, уже чуть менее сдержанный, снова обжёг его шею. Дазай громко выдыхает, прижимаясь спиной к его груди, ощущая кожей мягкую ткань его домашнего костюма, который, как обычно, так и не будет снят. Наконец его бельё осторожно стягивают ниже бёдер, освобождая напряжённый член, касаясь головки плавными круговыми движениями пальцев, и Осаму позволяет себе первый приглушённый стон, запрокидывая голову, подставляя шею для мучительно медленных поцелуев, стараясь запомнить каждый из них и пронести это воспоминание до следующей столь редкой встречи. Достоевский отстраняется на несколько мгновений, и Дазай слышит, как шуршит то, что ранее было извлечено из кармана его брюк, после чего прохладные влажные пальцы вновь скользят под покрывало, смыкаясь на головке члена, вызывая уже более громкий и нетерпеливый стон, вынуждая выгнуться от приятной волны дрожи, пока другая рука мягко спускается по спине, и столь же влажные пальцы проскальзывают между ягодиц, мягко и терпеливо оглаживая анус, не торопясь его заполнить, но вынуждая выгибаться, каждым движением прося об этом. Дазай громко дышит, поглощённый этим моментом, прикусывая губы, чтобы не дать себе столь быстро и откровенно начать просить о большем. Нависая над ним, Фёдор шепчет над самым ухом: — Ну? Почему я всё ещё ничего не слышу? Осаму пытается усмехнуться, словно мог бы и правда продолжать сохранять стойкость в таком положении, желая продлить этот момент, но с губ срывается предательское: — Давай же… — Что? Пальцы сжимаются на основании члена и замирают в ожидании. Дазай толкается в его руку, наконец произнося это: — Я ужасно хочу тебя. И тут же замирает, когда член сдавливают чуть сильнее, а анус всё ещё медленно оглаживают, мучительно растягивая этот момент. Слышит насмешливое: — И это всё? И всё же его желание удовлетворяют, и он чувствует, как большой палец плавно надавливает, медленно погружаясь внутрь, нащупывая точку, в которой сходятся нервные окончания. Фёдор склоняется, целуя его вспотевший лоб, и Дазай ловит его губы — осторожно, плавно, одной рукой сжав покрывало, другой — мягкую ткань на его плече. Достоевский первым прерывает долгий поцелуй и мягко освобождает его тело от своих рук, чтобы лечь рядом, за спиной, давая услышать шелест другой разрываемой упаковки, ранее извлечённой из его кармана. Дыхание приятно обжигает шею, и Осаму расслабляется, когда к нему прижимаются сзади, обнимая, плавно надавливая и медленно вводя член, даря блаженное ощущение наполненности и целостности. Любые мысли о внешнем мире, таящемся на поверхности, бледнеют и отступают, оставляя только чувство принадлежности, сопричастности чему-то большему. Фёдор двигается тягуче и неторопливо, лишь ненадолго ускоряясь, затем вновь замедляясь, уткнувшись носом в сгиб шеи, щекоча кожу дыханием — негромким, частым, в то время как Дазай позволяет себе больше не сдерживаться, выстанывая всё откровеннее с каждым толчком. Его член мягко сжимают и поглаживают в такт движениям бёдер, приближая к моменту, когда финальная волна омоет их обоих, и они смогут, удовлетворённые, всю оставшуюся ночь просто лежать рядом, переплетая руки. Осаму чувствует это первым, запрокидывая голову, и его крепче прижимают, двигаясь отрывистее в попытке нагнать и разделить с ним этот момент. Губы вздрагивают, ловя горячий воздух, и в глазах мелькают узоры ковра, смешиваясь в полумраке. Ещё несколько движений, и Фёдор сдавленно стонет, находя его губы, даря ему этот стон. Они лежат не шевелясь ещё несколько мгновений, наполненных успокаивающимся дыханием и близостью, которую не хочется прерывать, пока наконец Достоевский медленно не отстраняется, высвобождая липкую ладонь и лишая его тело столь приятного и редкого ощущения единения с другим человеком. Дазай блаженно потягивается, переваливаясь на спину, глядя, как сдержанно и невозмутимо Фёдор вытирает руки и плотно заворачивает в несколько салфеток презерватив, откладывая в небольшой, стоящий у кровати герметичный контейнер, принесённый для избежания необходимости вставать и сразу же относить мусор, который не должен оставаться лежать на ковре. Осаму мягко улыбается, ожидая, когда погаснет свет, и Достоевский ляжет рядом, прошептав простое и искреннее: — Спокойной ночи. Обнимая так, словно они могли бы быть обычными людьми, не скрывающимися в этих стенах от всего мира, но творящими собственный, невзирая на все препятствия.