Горшок и Молния

В начале было слово… ой, не в ту оперу! В начале было круто! Реально круто. Их пьянило осознание того, что они вообще-то не слушают пиратскую бобину, а сами играют настоящий панк-рок, да не про социальщину какую злободневную, а с идеей, собирают приличные залы — тысячи людей готовых их слушать, ё-моё! Но пьянило не только оно, осознание звёздности… Бухло лилось рекой, успевай только рот вместо кружки подставлять к сорванному крану, но загвоздка вся в том, что Мишка потреблял не только его. Бухла стало мало. Для расширения сознания, невесть чего ещё, приходилось забираться в такие дебри и лабиринты собственного подсознания, что позже из них едва получалось найти выход. Очень скоро маятник жизни с отметки «круто» качнулся в сторону «собрали Юбилейный и чё дальше, бл*дь?!» Поэтому теперь на их музыкальном горизонте образовывались тёмные, тяжёлые предгрозовые тучи, готовые вот-вот разразиться холодным дождём сожалений о ненаписанном, неисполненном, неоконченном. Непоправимом, быть может. Тучи за собой принесут не только дождь, но и настоящий ураган, сносящий всё на своём ходу. Вероятно, как и в любой группе, да и вообще в любом коллективе, существующем достаточно долгое время, подобные завихрения неизбежны. Но кто-то проходит через стадию разногласий и бурления, не доходя до периода распада. Поэтому надежда на разум оставалась. Хоть и сейчас казалось, что дело совсем плохо. Реник наезжал на Пора, Миха собачился с Андреем, Балу попеременно пребывал то в состоянии «не подходи, убьет», то «давайте жить дружно». Единственные, пожалуй, кто ещё хоть как-то держались и не брали уготованные им роли в театре абсурда, не влезали в общий котёл конфликтов — были Маша с Яшей. Но и на них, периодически, попадали осколки бури. Даже у самых спокойных может лопнуть терпение и тогда не поздоровится всем. В любом случае их плот адекватности трещал по швам в этом бушующем море. Его перебрасывало волнами, как щепку. Ну вы представьте, ё-моё, они рожи друг друга видели куда как чаще семьи. Успели уже надоесть друг дружке, встать костьми поперёк глотки, потому что каждый день снова и снова одно и то же. На Машу смотрели, как на мученицу, потому что терпеть запах нестиранных носков, исходящий от ношеных-заношенных гадов — это не ромашки в поле нюхать. А то, что Князь и Горшок заваливали свою радиоактивную по ядовитости обувку другим тряпьём и сверху пшикали освежителем, ситуацию нисколько не спасало. Обратная сторона популярности — это высокий спрос. Вот и снаряжал их Гордейка в долгие-долгие туры. Причем особо тратиться на авиабилеты директор избегал, потому и приезжали, порой, они в самую-самую глубь необъятной на автобусе, охватывая максимум городов по пути. Ну, поезд ещё Санёк любил, да, есть грешок, но вот и получалось, что жизнь так и проходила в вечных разъездах, в стёклах окон, где ребята развлекали себя как могли. В силу своей распущенности и в пределах того, что позволяла совесть. Дома они бывали пару раз в год, набегами по две, ну, максимум три недели… И в эти недели также успевали не только репетировать, но и записываться. Они ведь по-прежнему выдерживали бешеный темп — по альбому в год. И это вам не мини-альбом в песен восемь-десять, а целых двадцать-тридцать! Поэтому неудивительно, короче, что такие бурления сейчас происходили. Они как заброшенные в кастрюльку пельмени. Долго вскипали на медленном огне, но, как вскипели, газ никто не угасил и они все послипались нахрен, что и отдирать больно, и не отдирать ещё хуже, а то скоро превратятся в серое разваренное месиво, за которым будут смутно угадываться Шуты! Положа руку на сердце, смело могут признаться: особо они и не наездили добра за эти годы. И если Горшок сам зарубался вовсе не за бабло — для него оно второстепенно, материально, неинтересно, то были и те в группе, кого такой расклад категорически не устраивал. Они что, из гаражей вылезали, чтобы оплачивать порчу стульев в местечковых ДК?! И задавался народ справедливым в общем-то вопросом, почему, при такой бешеной популярности и наполняемости зала, в карманах налегке гулял да посвистывал ветер с дулей? Потому ширился список закономерных вопросов к директору. Скоро списком этим можно будет обмотать Лося целиком, да ещё останется лишка… А ещё — конкретно от товарищей музыкантов — к Горшку и Князю, последним, порой, казалось, что парни их подозревают в чём-то не очень хорошем с финансами. Вот и ещё один весомый повод для склок. Ещё и к Машке ряд вопросов выкатывался. Ибо получала та… как жена директора, короче. Грязное это дело — деньги. Рабами людей делает. Никогда Мишка не думал, что коммерция их так доконает… Про кого угодно мог подумать, а про них — нет. Оттого было больней и горше, оттого он и грустил. Совсем грустил, а поделать ничё не мог. Ни с тем, как — из-за презренной монеты в том числе — идеальный, ну, почти, мирок расклеивался, расползался, звонко треща по швам. Что он мог? Привить ребятам свои жизненные ценности? Так и они, музыканты его, кушать хотят каждый день. Не басни же им солить и музлом прикусывать. Бренность бытия удручала. Пожрал, поспал, посрал, опять жрать хочется и всё по новой. Творчество — огромная печка, которая работает на энтузиазме, любви к своему делу и деньгах. И иногда эта печка бывает очень прожорлива. Мише чрезвычайно всё это не нравилось. Он с тоской вспоминал времена, когда они играли за идею, рубились плечом к плечу за принципы и действительно были как одна семья. Они ведь смотрели в одном направлении, ни в чём друг друга не подозревали, а теперь в их дружном некогда коллективе копились недопонимания. Расходокать бы эту копилку-свинью, чтобы всё как на ладони стало! Пусть бы все видели, что он точно никаких подковёрных интриг не плетёт, гол как сокол, вот грудная клетка, слушайте — уже не стук, а стон! Что такого делать с новыми реалиями — Миха решительно не понимал, но чувствовал, что делать что-то срочно надо, пока не стало поздно. В голове — словно перекати-поле ветром сдувало и оно каталось, как колобок, по его осиротевшему миру. Выло как привидение на чердаке. И оттого в том числе в завязке находиться было паршиво. Ну вот прямо совсем. Он обещал Андрюхе, обещал себе, но как было тяжело держать это обещание, когда никто не пытался сгладить острые углы! Неужели все они не видели, что один Миха не справлялся?! А утопить мир в вине, ну, ладно, последнее он не жаловал, поэтому просто в бухле… помогало ненадолго. Потом неизбежно следовало пробужденье и жестокое похмелье, когда мир совсем не мил. Учитывая, что организм мучал синдром отмены, гормоны бушевали (пятнадцать лет на герыче жили), то чувствовал себя Мишка обычно препаршиво. И его тянуло это исправить привычным способом… Видит Вий, Миха не выдерживал, проблемы давили, помощи было приходить неоткуда, а сам он на чистом энтузиазме не фурычил. В теле- и радиовещании шли помехи — это ясность рассудка его покидала, отдаваясь на откуп той действительности, которая его окружает. И он пуще прежнего стал искать возможность всё исправить. А, как известно — тот, кто ищет — обязательно найдёт! Поэтому, когда им по завершении тура в Кунгуре предложили отправиться в небольшой туристический поход по Уральским горам, он испытал необычайное воодушевление. И вцепился всеми лапами в это предложение. Вот оно! Решение! Само пришло в руки, нужно теперь правильно воспользоваться и взять под уздцы, чтоб не свинтило в закат. Маниакально повторяя фразы вроде «Лучше гор могут быть только горы» и «Горы объединяют», Горшок сумел каким-то чудом убедить всех остальных. Как — и сам не понял. Видимо, он был очень настойчив и сумел завлекательно обрисовать все прелести похода в горы, мурлыкая под нос неубиваемую мелодию Высоцкого про друзей, горы, про скалолазку, бойкую и ласковую… Судьба и удача были явно на его стороне. Ну или всем просто надоели его приставания, и согласились они покинуть зону комфорта (отъедания задниц на полке в купе — трёхлитровка икры, буханка хлеба и самогонка — во, диета!) исключительно, чтоб Горшочек, ретивый их, отстал поскорее. Как известно, на уши Миха подсаживался мастерски и спуску не давал. А у самого уже зудело в башке, как всё будет круто! Выбраться всем вместе на природу. Да не куда-нибудь, а в горы! Чистый воздух, если не вскарабкиваться выше, то вообще сказка, можно даже горной болезни не бояться, до неё, как раком до луны! Им же не на вершину надо. Миха, конечно, невольно припоминал истории про перевал Дятлова и группу Коровиной, печальную и трагичную историю Бодрова… Но в то же время Миха всем сердцем верил, что горы, если к ним с душой, не только их не уничтожат, но и сплотят. Это была его последняя надежда на лучшее будущее. Может быть, ребята видели с какой отчаянностью он бился за эту идею и это тоже послужило причиной их согласия ввязаться в авантюру. Дольше всех пришлось уговаривать Князя, который к его приставаниям и грустным чёрным глазам, смотрящим прямо в душу, имел стойкий, выработанный с годами иммунитет. О! А ещё тому категорически не хотелось куда-то там лезть, карабкаться как горному кабану на отвесные стены… Но этого от него и не требовалось на самом деле. Он вообще, судя по расширившимся от ужаса глазам, представлял себе походно-полевую жизнь слишком уж хорошо. Миха перед ним и так, и сяк, и накосяк, а этот заартачился — и хоть ты тресни! Да Миха уже и треснуть был готов разочек, чтобы Андрюха, сам того не подозревая, не испортил ему всю ягоду-малину. Горшок же так славно всё себе придумал, а Князь?.. Ну да, ну да… Он же у них и в армейке был, и сам, можно сказать, деревенский… А тут вишь привык к комфорту! Задницу рассадил и доволен! А сам зажирел! Вон бока какие! И Миха с видом Чикатило, передающего пламенеющий привет снабженцам, эти самые бока и пощекотал… А что делать, если ничто другое на этого кирпича не действует? Это да ещё и напор остальных помогли… один против всех и все на одного! Процесс сплочения уже как будто даже пошёл… Ну или Андро ясно почуял, что Мишка недалёк от срыва и, скрипя костями, зубами, сердцем, согласился. Какие там в походе наркотики?! Бухло, и то — тащить тяжеловато. А в горы перегруженным нельзя. Побегаешь денёк против своих возможностей, а потом у костра замертво и грохнешься. Чтобы быть здоровым, надо иметь лошадиное здоровье!

***

Однако всё то была голая теория… А практика показала, что лучше бы они про эти горы вообще ничего не слышали! Беда пришла оттуда, откуда не ждали, не звали и видеть вообще не желали. Но все мы крепки задним умом, а тогда-то, когда Миха всех профессионально уламывал, подписывая на покорение очередной вершины (не только же Юбилейный покорять, ё-моё, надо расширять ареал что ли), казалось, что отличная идея… Настоящее, мать его анархию за ногу, приключение для реальных друзей! А то они ж чё?! Они в игрухи на приставке втыкались — и всё, большего нам и не надо? А Горшок как настоящий лидер решил, что — нет, надо! И всех на эту тему подсадил… Вот, молодец, держи медаль во всю жопу. Только ещё на стадии экипирования нашей теперь уже не музыкальной, а туристической группы в полку скептиков прибыло. И прибыло оттуда, откуда Миха не ждал, ну и подставщики у него, а не товарищи! Боевой дух всей группы снижают своими кислыми *блами, когда он и так, как карточный домик колышется и шелестит от лёгкого дуновения. Развалится — и плакал его поход! Взвесив рюкзак, нахмурился уже и Балу, прикидывая, что вот с этим вот баулом им ещё куда-то ввысь ползти… Когда тот уже и в состоянии покоя притягивал к земле. — Шур, ну ты-то куда, ё-моё! — схватился за волосы Миха. — Никуда, я с тобой, ты же знаешь, Мих, — мрачно проворчал Шурик, грохая звякнувший рюкзак к ногам. А ведь взяли-то всего нечего… Не по мелочи, конечно, но по максимуму приближенно к тому. Точнее им всё это добрые люди, которые это дело любимым музыкантам предложили бонусом к оплате концерта (ох, и ворчал Гордей!), собрали. Плащ-палатку там, мешки спальные, котелок, жратву, веревки, крючья какие-то… Бухлом же себя парни сами загрузили, вопреки предостережениям и рискам. Бутылка водки приравнивалась к булыжнику. А загрузились они так, что булькало при движении. Получается, всё это добро, равно целая поклажа с камнями. Однако очень скоро стало ясно, что далеко они с ним не утопают… Пришлось выкладывать. Хоть и было жаль расставаться. Кто-то выкладывал себе в желудок (молилась ли ты на ночь Дездеводка? Так не доставайся же ты никому!)… Поэтому начинали движение они ни шатко, ни валко — да, уже в кондиции. Зато веселее же, ну! Заправились и вперёд, навстречу новым свершениям и вершинам.

***

Поход не задался с самого начала не только по вышеназванной причине. На свежем воздухе бухлишко быстро выветрилось и музыканты потеряли человеческий облик и стали жигулями. Тарахтящими, пыхающими облачками перегара и едкими миазмами недовольства своим положением. Но возвращаться было поздно. А вот назначенный инструктор Сергеич — крепкий спортивный мужик лет сорока — казался тем самым зайцем из рекламы! Не в том смысле, что всё барабанил и барабанил — этим пусть Пор занимается… А энерджайзер, во! Неугомонный такой типчик, искренне считавший, что, во-первых, горы любят все, во-вторых, все люди обязаны быть спортсменами, ну или хотя бы физкультурниками. Как на знаменитом советском плакате — да. Не уличив в занятии спортом никого, кроме Маши, он вознамерился во чтобы то ни встало подобный лентяйский произвол и форменное безобразие исправить. В результате вместо неспешной прогулки по горам да лесам, где они должны были вдоволь полюбоваться окрестностями и ставшими чуть более близкими звёздами, у них получился этакий кросс на выживание по пресеченной горной местности. Реник ныл, что насаждённых друг на друга деревьев вдоволь насмотрелся из окон поездов, Поручик спотыкался на говно, но помалкивал, Князь пытался чё-то снимать для архива, но к концу он «устал от ваших кислых рож» и спрятал камеру, вертя башкой, как филин. Яша целеустремлённо п*здошил напролом, подозревая, что когда-нибудь их путь подойдёт к концу. А Маша с Шуриком о чём-то переговаривались. Горшок на себе ловил сочувствующие взгляды Сергеича и предпочёл плестись в конце всей этой разобщённой процессии. Одно радовало — сорваться было не на чем, а до курения шишек он пока не дошёл. Но не мог сказать, что не хотелось! К вечеру первого дня они всей частною компанией оказались, как мягко выразился Яша, роняя себя на поваленное бревно, «там, куда Макар телят не гонял», а по метко брошенному натершим ногу Шуриком Балуновым — в сплошной заднице. Князь подозрительно молчал, хотя по иногда пробегающим по его лицу желвакам Горшок понимал, что тот явно сдерживается из последних сил… А когда взорвётся, то выдаст такой афоризм, что они долго уши отмывать будут. Может быть даже от крови. Потому долгожданный привал на ночь оказался просто сбывшейся коллективной мечтой. Никто уже ничего не хотел — находились за день так, что ноги от жопы отставали. Радость быстро сошла на нет, когда Сергеич их огорошил тем, что нужно будет ставить палатки — спать на земле и под открытым небом нельзя, придётся попотеть, а потом ещё и поесть, развести огонь, расчехлить свои запасы. Этому обрадовались многим живее. Они чудовищно устали и на приветливо мигающие с небесного полотна звёздочки было настолько пофиг, что аж неудобно… Ныло всё — даже копчик, хотя, казалось бы, ему-то отчего ныть, а?! Инструктор же их бодро вещал, сидя у костра, что им дико повезло — по прогнозам синоптиков завтра, да и послезавтра будет самая удачная погода для восхождения. Дальше прогнозы отнюдь не такие чудесные — ливни, грозы, неудобоваримая в общем погодка для променадов по горам. А в это время года в этих краях хорошая погода — это большая редкость. Сергеича даже не смущало отсутствие позитивной реакции и заметное вздрагивание со стороны отдельных лиц на слово «восхождение». Он таких товарищей за свою карьеру столько перевидал, что уже перестал удивляться и смущаться пресной реакции. Зато потом таких как магнитом тянет на природу! Сергеич, оправдывая данное за глаза прозвище Энерджайзера, лучился энтузиазмом и бодро (и почти не дурно!) пел песни Высоцкого в тот момент, пока остальные пытались хотя бы спокойно поесть… Ну, а кому-то от непривычной нагрузки и кусок в горло не лез. Например, Яшке, потому его порцию за милую душу приговорил Поручик, у которого проснулся зверский аппетит, и он уже как-то странно посматривал не только на рюкзак с провизией, но и на пролетающих мимо жирных ворон. В этих горах, однако, был один жирный плюс — времени, сил и ресурсов на полноценные ссоры и склоки не нашлось ни у кого! Все быстро растащились по палаткам, желая только одного — зарыться в спальные мешки с головой и проспать до утра без задних ног. В прямом смысле — некоторые их не чувствовали. Горшочку тогда ещё подумалось лениво, что ну, может, в кои-то веки выспятся, на свежем-то воздухе. Он пытался не огорчаться из-за того, что наравне с тем, что ни у кого не нашлось сил рассориться, так же, как и помириться. А потом рядом захрапел Андро, и он понял, что и поспать не судьба… На тычки в упакованные в мешок бока друже не реагировал, потому Мишка, высунув голову из палатки на свежий воздух, подальше от богатырского храпа, стал наблюдать за тем, как ветер нагоняет на звёздочки лёгкие тучки… То одни, то другие, то третьи, похожие на ящериц из сказов Бажова… Для отвлечения стал их считать да какие-никакие рожи угадывать. И только сейчас, в темноте, как не иронично, разглядел, что… а ведь красиво-то. Место их привала пустынное, с холмами неприметных цветов палаток. У костра ещё, вороша догорающие угли палкой, сидел Сергеич. Ему не нужна была компания, ему одному прекрасно сиделось. Мише тоже одному сиделось неплохо. Прохладный ветер ласково трепал волосы, мышцы тянуло. Везде что-то чирикало, шелестело, потрескивало — тишь и благодать. Рядом мирно дрых Андрюха, чуть дальше все остальные, разобравшись по парам. Быть может даже они прекратят скандалить почём зря. Может, у них всех после этого похода в отношениях воцарится такая же благостная тишина. Пусть будет добрый мир, а не худая ссора. Мишка бы этого хотел. Перед тем как уснуть, привиделось ему в одном из облаков какая-то закорючка на зигзаг с трансформаторной будки похожая… Странно, да?

***

Наутро, впрочем, все встали чуть в более приподнятом настроении, чем засыпали. Миха этому обстоятельству несмело радовался и, несмотря на боль во всём теле, носился как заведённый пёс, пытаясь приготовить завтрак. Ребята отдохнули как-никак. Правда, у кое-кого при осознании, что дальше будет труднее тащиться, вырвался из груди мученический стон. Князь, а это был он, кое-как выполз из спальника и, стоически помалкивая, пролез мимо Горшка, беззлобно толкаясь и отеревшись об него боком, как телёнок. Решил в знак мира помогать готовить завтрак туриста. Так уж вышло, что он был одним из немногих, кого можно было подпускать к еде, не боясь на выходе получить несъедобное нечто. Шурка тоже чего-то клевал носом и колдовал над костерком, пока Сергеич… Да-да, этот заяц чёртов делал зарядку! Махи ногами, руками — ещё и их звал с собой, бл*дь, неугомонный! Миха же, выползая из палатки, почти выспавшимся, несмотря на звучавшие до утра раскаты храпа Андро (ну, видать, свежий воздух на Князя так подействовал!), ещё покосился на небо — вопреки всем прогнозам, вдали чуть клубились серые тучи. Ну, ладно, придут-не придут в их часть горного массива — неизвестно ещё. Да и чё им снег, что им дождик проливной, когда… Ну, вы поняли. Миша хмыкнул, затянув под нос бодренький мотивчик. Не сахарные ж — не расклеятся, ё-моё! Только вот Княже, наверняка, ворчать будет: «Я ж говорил!» — не скажет в слух, но по глазам-то всё ясно видно. Постепенно просыпались и выползали остальные, кажется, немного примирившиеся с суровой действительностью. Видимо, горный воздух и в самом деле творит чудеса. Потому что глядел Миха на оживший лагерь и невольно радовался уже смелее. Маша с Балу переняли эстафету приготовления завтрака — перед следующим привалом нужно было как следует подкрепиться. Пор и Реник затеяли шутливую борьбу, за которой наблюдал Яша и подбадривал то одного, то другого. А вот Княже свинтил в неизвестном направлении, ускользнув из поля зрения Михи. Нигде его не было видно. Последний раз Миха заметил его, подходившим к Шурику. Может, тот за водой его отправил — хрен знает, но готовили они со скрипачкой пока вдвоем, крайне мило чирикая, ё-моё. Поозиравшись, Мишка, чтоб не сидеть без дела, решил помочь собрать снаряжение — будет, чем время занять. И руки. А мысли всё равно невольно соскакивали на темы, с рельс которых он очень хотел съехать. В тот самый момент, когда Горшок ногой утрамбовывал палатку в чехол, недоумевая, как вообще это может там поместиться, и уже подумывал плюхнуться на ту задницей — сзади над ним нависла громоздкая тень, и, внезапно, холодные ладони легли на шею… — Бу! — произнёс знакомый смешливый голос. — Андрюха, блин! — Мишка аж подпрыгнул, сваливаясь на пятую точку рядом с палаткой, а потом, глядя на этого человека-амфибию посреди гор, полюбопытствовал: — Где шатался-то? — Решил слиться с природой. — Князев, голый по пояс, плюхнулся рядом на редкую травку. — Тут недалеко ручеёк, воды набрал и заодно освежился горной водичкой. — Ты ж первый орал про «нафиг нам эти горы», ё-моё! — Очумело уставился на него Горшок, потирая шею и передразнивая интонации товарища. И как Князю не холодно только? И ветер же дует, не по-летнему холодный, и солнца-то особо не видать… И креста своего любимого не надел, наверное, снял, чтоб не посеять. — Орал и орал. — Пожал плечами Андрюха. — Не можешь избежать — получай удовольствие, Мих. Природный оптимизм. Ты-то, как, доволен своими горами? — Легонько боднул его плечом Княже, холодя влажной кожей. — Ага, очень. Хорошо тут. — Мишка улыбнулся, правда, не стал пояснять, что доволен больше не горами, а отсутствием ссор и распрей за последние сутки в группе. Ну и горами тоже, что есть, того не отнять. Впрочем, ещё не конец путешествия. Но да — общий враг… То бишь неугомонный зожник-садист-мазохист Сергеич сближает! Очень дружно они его меж собой костерили. — Ну и славно, мой юный натуралист. — Княже его широко ухмыльнулся, похлопал по плечу, поднялся, потянул Миху за руку и тоже стал собирать вещи.

***

После завтрака выдвинулись в путь. И то ли утром (да не с бодуна впервые за много… лет?) всё казалось не таким мрачным, то ли ребята всё-таки успели как следует отдохнуть и пообвыкнуться, но шагали они весьма бодренько, перешучиваясь между собой. Даже Балу, обнаруживший, что нога беспокоит его куда меньше, чем он опасался. Сегодня и Сергеич их словно пожалеть решил — темп несколько сбавил, чтобы товарищи-музыканты впитывали и запоминали роскошные виды. А впитывать было что. По правую сторону — крутой обрыв, снизу колышутся кроны деревьев. Ещё ниже — чистый горный ручей, омывающий камни. Андрюха снова достал камеру и стал всё снимать: шутливые реплики, природу, забавы всех участников. — Тихо! Идёт съёмка нового фильма «Шуты и Горы!». Акт первый — Долгий путь вверх! — возбужденно орал он. — Балунову и Поручику приготовиться к работе в кадре! Миха почти любуется. Круто снова видеть его тем увлечённым мальчишкой с озорными светлыми глазищами и подвижными бровями, а не уставшим и затраханным ссорами дядькой, но… И всё время Андрей трётся рядом с Реником. Или Реник рядом с ним. Но сути не меняет перемена мест слагаемых. Ну, вот, блин! Теперь хорошее настроение Миши уже не спасала ни природа, ни веселье друзей. Вот же ж… Друг, называется. Кажется, Лось ему больше товарищ, чем Мишка. Всё время отираются рядышком, того и гляди, совсем споются и его одного оставят. К слову, это и была одна из частых причин конфликтов между ним и Андро. Ну не любил Горшок своим делиться с кем-то! А Княже был его. У них же даже мысли общие. Друзья, бл*. Андрюха только и говорил ему не нагнетать и не придумывать лишнего, а Михе смотреть на них тошно было, смотреть — и чувствовать себя за бортом. А тут вон… Залез очередной Сашка в их жизни. Внаглую, очками поблёскивая. Шутил, улыбался, что-то там придумывал, пока Мишка, мрачнея всё сильнее, где-то там один обретался. Балу вон, пользуясь отсутствием Гордея, который ни в какую идти не пожелал да и жене пробовал запретить… А мож и не зря. Потому что Шурик-то их с Махой весьма тесно переговаривался. Хотя, не Михе их осуждать, после всего услышанного от Гордея по номерам гостиниц. Так и остался Горшенёв совсем не у дел шагать да яростно выдумывать, как бы ему одного Лося отвадить грамотно и по закону. С этими мыслями Горшочек незаметно для самого себя переместился в хвост их маленькой группы, растянувшейся по горной тропке. — Мих, всё нормально? — поинтересовался Яшка, когда Горшок в очередной раз остановился, зависнув в собственной голове, разглядывая какой-то блескучий камень. Большая часть группы уже ушла дальше, завернув за небольшую скалу. А вот Яша притормозил, пока остальные над чем-то ржали. — Да, природой любуюсь, — отмахнулся Горшок. — Иди, я сейчас. Всё равно тропа тут одна, буду хорошим мальчиком, сходить не стану, нагоню вас, — пообещал он почти искренне. Яха один из немногих, кто за него пёкся. Или пытался хотя бы, потому что Миха не давался. Вот и сейчас не дал о себе побеспокоиться, послал. Без мата, конечно, но ясно же, что послал. Ему сейчас нужно было время — остановиться, подумать, отдышаться от захлестывающей какой-то тоскливой обиды, что ли. Яша, кажется, хотел возразить, но потом, видимо, решил не влезать в атмосферу закипающего Горшенёва. Себе дороже. И тоже скрылся за поворотом. Миха хмыкнул. Хоть он и боялся больше всего остаться один, но не сомневался, что они все уйдут, рано или поздно. Все они его рано или поздно бросят! Он с досадой пнул камешек и тот, отлетев, приземлился точнехонько рядом с какой-то блестящей штуковиной. Заинтересовавшись, Горшок подошёл поближе — а, так вот что: в пыльной траве валялся княжеский крестик, видимо, потерял и не заметил, раззява. Так с Лосём своим заболтался — балбес-дурак! Ну, ладно, придётся догнать, прервать их идеальную дружбу с Леонтьевым на время и вернуть вещичку. А пока… Не придумав ничего лучше, нацепил на шею — так точно не потеряет. Странным образом, но крест этот как будто успокаивал. Нет, вовсю эту религиозную штукотень он никогда не верил да и вообще эта вещичка далеко не православной была. Но что-то ему после сего действия подсознание занашёптывало. Под тип: «И чего ты, Горшочек, надулся, как мышь на крупу, знаешь же, что ты мой друг, это неизменно», — голосом его Андрюхи. Немного утешающе прозвучало, хоть и только у него в голове. Вживую бы услышать, чтоб уже угомониться и не съедать себя дурацкой ревностью. Но закат Княжеских очей к небу в ответ на его обвинения в сближении с Реником, он уже ясно себе представлял. А вообще, по-хорошему, поговорить бы надо с Андреем, вот как будет привал, всё и выскажет, наболевшее. Поставит вопрос ребром. Пусть не только в голове у него это будет, пусть и страшно немного, а вдруг ошибся, действительно выдумал себе глупостей и сам себя накрутил… И, в самом деле, вот он тут диалог их прокрутил, за Князя реплики написал, а вдруг… Нет, и думать невыносимо! Всё, достаточно тут прочалился — надо догонять… своих. А то ещё искать его пойдут, время тратить — а ведь погода, меж тем, постепенно портиться стала… Тучи всё ближе и ближе, вдалеке так вообще громыхает немного… И сверкает! Ага, ну точно! Синоптики бы, прежде чем прогноз выкатывать, хоть бы в окно для начала выглянули! Прибавив шаг, Мишка, наконец, поторопился догонять свою банду. Однако даже до скалы той самой, поворотной, дойти не успел — воздух, казалось, затрещал вокруг него… Не успел Горшок удивиться или испугаться… Не успел он даже понять, что происходит и почему так сильно пахнет озоном, как всё тело внезапно пронзила острая вспышка боли, и одновременно с этим всё вокруг погрузилось в вакуум, словно находился Мишка в гигантском непроницаемом пузыре. А потом вдруг страшный грохот, сильная боль во всем теле и его дёрнуло вниз, будто за все конечности разом. Резкая темнота поглотила его. Последней оформившейся за секунду до мыслью была: «В песне безумец хотя бы стоит и кричит… А я просто стою. Видимо, в самом деле — дурак!»