Горшок и Молния

Сознание возвращалось медленно и мучительно лениво. Всё вокруг плыло и вращалось, а голова, грудь, нога болели так сильно, будто на них одновременно сотня панков смачно пого станцевали. Отдавили, отсидели и всё теперь идёт иголочками. Ага-а! Миху целиком отсидели! Он всё понял… только отчего же тогда ни капельки не легче-то, ё-моё?.. Тошнило смертельно и сильно хотелось пить. Тошнота и жажда перемешались так крепко, что не размешать обратно, как кофе и молоко. Они не позволяли связно думать, слились в один сплошной шум в ушах и гул крови в ушибленной голове. Миха мог только беспомощно приоткрывать рот, как выброшенная на берег рыба. Дышать тоже оказывается больно — внутри всё горело. Может быть, он на самом деле всегда был рыбой? Плавал, бороздил океан и горя не знал… а сейчас его выбросило приливом, треснуло всем туловом об риф, а кислородом Миха дышать никогда не умел, вот агонизирующий рыбный мозг и подкинул ему не его жизнь на излёте!.. Бред какой-то на самом деле. Вот же он — Миха Горшенёв, музыкант, панк! Не карась там какой к пиву. Ну, может быть клоун самую малость. А лучше — Шут! Шероховатая поверхность под ним ощущалась обжигающе-ледяной, твёрдой и не уютной до крайности, а звуки доносились как сквозь тугие заглушки, да ещё и медленно-медленно так, будто продирались сквозь узкие туннели или ещё какие мудрёные строения, а не его ушные раковины. Хотя сейчас Горшочек сам себя раковиной ощущал. Треснутой. И высушенной. Древний моллюск, теперь окаменелость, что не нашёл места в эволюции. Вот, кто он. Мишка попробовал открыть глаза, чтобы вновь ощутить себя человеком — с трудом разлепил веки — в глазницы будто песка горсть насыпали, что вновь его ассоциативно отбрасывало к ранней метафоре, относящей его к выброшенному за борт истории никем непонятому и неприкаянному, одинокому, просоленному и высохшему созданию, на которое смотреть жалко, на заморыша этакого. Только вот, когда у него, наконец, получилось совладать со своими веками, даже не взмолившись в пространство зловещим басом ему их поднять, то в поле зрения возникла серая неоднородная масса похожая на творог, размазанный по тарелке, в которой он не сразу, но признал затянутое плотными облаками небо — большую плошку непролитой воды. Бескрайний расплывающийся простор, от вида которого у Михи ещё сильнее кружилась голова. Она, голова его, как в песне, летала то вверх то вниз и была в шаге от того, чтобы оторваться и покатиться вниз по склону. Хотя бы голова его стала свободной и кошмарила бы вот таких самоуверенных туристов, как он! Тут же над ним навис и Андрюха, не позволяя больше думать всякие глупости. Загораживая своей троящейся, четверящейся, двоящейся попеременно физиономией вид на небеса. Облегчение волною прокатилось по странно измученному телу. Не один… Всё-таки нет. Даже если и откинется, то не в одиночестве. Глаза подозрительно защипало и Горшок их на мгновение прикрыл, чтобы унять резь и свистопляску полупрозрачных Князей, которые никак не соединялись в одного, дак ещё и что-то говорили. Не могли же Андрюхи просто так губами шевелить, для красоты?.. Хотелось, как маленькому ребёнку, попроситься на ручки, чтобы перестало быть так холодно и больно, так страшно. Но мама была далековато (маму он слишком любил, чтобы заставить её себя таскать на ручках, от идеи пришлось отказаться, а картине нарисованной воображением — ужаснуться), ребята не поймут, да и говорить он не мог пока, если честно. Приходилось тратить все силы на то, чтобы удерживать глаза открытыми каждый раз на несколько секунд подольше. Только вот чё произошло, ё-моё, что Горшок себя в кучу никак собрать не может?! Растревоженные мысли разбегались, словно застуканные в ночи тараканы, ничего дельного больной мозг выдать не смел… Только гудел и распирал черепную коробку изнутри. Это Миха ещё не прислушивался к остальным своим ощущениям! Ну, сейчас они ему точно весь спектр незабываемых впечатлений принесут. Вот, пожалуйста, зато из носа только что надулся и лопнул кровавый пузырёк, осел на коже, вызывая у Князя новую судорогу активности и припадок паники, очевидно, по забегавшим в ужасе глазам — так его ни в одной драке не отделывали! Словно в подтверждение его страшных мыслям, Андрюха наклонился чуть ближе — друг был перепуган, судя по всему, до крайности, аж побелел весь. Зато наконец сложился, как колода карт, в одного единственного Андрея. Хотелось попросить его замереть и не шевелиться, чтобы Андреи вновь не рассыпались, как горох в его больной башке. В самом деле, ему тяжело концентрировать внимание. Князь что-то говорил, взмахивая перед его лицом окровавленной рукой — проверял, следит он или нет?.. Осознаёт ли? И Мишка готов был съесть хоть все свои медиаторы, но ничтоже сумняшеся заявить, что это была его, его кровь… Но где же это он так вляпался? В горы же пошли? Неужто камень сорвался с горных вершин, а?! Но работающее с перебоями сознание подсказывало — не та песня, Мишенька. Растерянный Горшок не понимал, что именно пытался донести до него Андрюха. Какую такую истину, ради которой Князь надрывается над ним. Совсем не понимал, а оттого ему становилось ещё страшнее. Звуки по-прежнему доходили с большим запозданием, а мысли никак не собирались в кучу. Да и куда там — боль отупляла, почти лишая разума… Некстати вспомнилось, что кто-то там ему рассказывал, что помереть можно не от самих травм, а от шока болевого. Умирать очень не хотелось. Вот совсем. Хотя заголовки в газетах, наверняка, будут крутые. Вот уж не думал Миха, что самовольно придёт в загребущие лапы смерти так скоро! Думал, конечно, что его путь будет недолог, но чтоб таким Макаром… Мишка вздрогнул. Ну, вот, он уже себя раньше времени похоронил, ё-моё! А ребятам потом его трупец ещё тащить на ту высоту, чтоб забрать могли на вертолёте. А они и так бедолаги, надорвали свои спины с этими рюкзаками! Э, не, Миха лишней обузой становиться не хочет, щас переведёт дух, минутку, и попробует подняться. В лицо раздираемому, видать, теми же мыслями Князю страшно было смотреть. Потому Горшок переключил внимание. Ага, как рубильником щёлкнул, понимаешь ли. Рядом ещё и Яшка склонился, не менее напуганный, чем его Андрюха. Да они сговорились! Расселись у Михиного смертного одра. Лежит он, что ли? Что случилось-то? Почему так больно… И неудобно… В спину пару камушков закатилось — странно, но такая малость отозвалась столь мучительно, что он, кажется, глухо застонал. Или нет. Горшочек ни в чём уверен не был. Может, просто рот болезненно пооткрывал, не издавая ни звука. Как рыба. — Миша? — С трудом всё же вычленил из княжеской речи какие-то слова. — Миша, ответь, прошу… Видишь?.. Слышишь меня?.. Хотел было спросить, что же случилось, но внезапно понял, что не может даже выдавить слово — вместо этого из пересушенного горла выдавливался какой-то совсем уж хриплый, сиплый и оттого страшный стон. Усталость наваливались такая, словно он не спал дня три минимум. Боль крепла, терзая до почти полной отключки. Миша, нехотя признавая поражение, стал закрывать глаза, но тут же мокрая рука схватила его и слегка потормошила. Перетекла к голове, тронула волосы и Миха, кажется, вскрикнул. Рука убралась, как ошпаренная. Зато отрезвила на секунду. Все прикосновения вызывали адскую боль, казалось, сама кожа горела в огне, пожаренная на спирту и натянутая на скелет, как на болванку. Миха через силу упрямо открыл глаза. Скорее понял, чем услышал от Княже: — Не отключайся, не закрывай глаза! — просил он с таким отчаянным видом, будто сейчас, единственное, что ему нужно было от жизни — это то, чтоб Миха свои неясные от тупой боли очи не закрывал. Ну, Миха попробует, раз такая пьянка началась. Плохо было очень, но у Андрюхи в глазах столько неприкрытого ужаса плескалось, что он послушно оставил веки открытыми, чтобы наблюдать за такими разительными переменами в нём. Краем глаза Миха заметил Реника — тот отчаянно и настойчиво пытался кому-то позвонить, с крайне целеустремлённой мордой лица, между прочим. Неужто это Горшок столько шороху навёл? Тут же рядом мельтешил и Балу, препираясь со странно прижухшим Сергеичем. А они-то думали, тот вообще неувядаемый оптимист… А вот! И на оптимиста найдётся управа. На мгновение Михе стало вдруг смешно, но тут же снова накрыло болью, загасив всю весёлость. Боль вообще то приходила, то отступала, словно волна. А те бывают разные… В его теперешнем представлении даже белые, синие и красные. И какие вообще хошь, рассудок кокетливо махал белым флагом, отступая. Его волны были клыкастыми и щерились в злющем оскале, желая Миху скушать. Шторм тоже не сразу начинается. Сперва ветер нагоняет рябь, потом поднимает с глубин… Как бы до цунами не дошло, но для того, кажется, одного лишь ветра маловато. А вот дурак имелся… И чего у него в башке такая каша варёная! Ха, каша в Горшке, ё-моё! Снова смешно стало… Горшочек, не вари! Друзья ещё что-то спрашивали, но ни сил, ни возможности ответить им, чтобы унять поднявшуюся всеобщую тревогу не было. Он просто послушно держал глаза открытыми, наблюдая за тем, как они беспорядочно мечутся, а губы Князя то сжимаются болезненно, словно он с трудом себя удерживал (от чего — думать было страшно), то что-то быстро-быстро ему, наклонившись шептал. Может, успокоить пытался? Своим присутствием рядом Андрей вполне справлялся, Миха был благодарен, но сказать и об этом тоже, увы, не мог. Страх до конца так никуда и не девался, теплился на краю сознания, топтался, приминал местечко, чтобы насовсем остаться в нём. Миша не понимал что именно говорил Андрей, но, видать, чего-то успокоительное, доброе, потому что, судя по виду, Андрейка его очень бодро лгал — чтобы он держался, приукрашивал вшивую реальность, облегчая её тяжесть для него хотя бы на словах. Только Князь не до конца понимал, что Миха почти ничего не разбирает.

***

Князеву давно было пора понять: выпускать Миху из поля зрения чревато. Для него самого в первую очередь, потому что мучительно больно за этого лохматого губошлёпа было ему. И вытягивать его из передряг тоже — ему. Мы в ответе за тех, кого приручили, этому учит одна мудрая детская сказка-притча. «Но тут же горы, куда он с них денется»! — думал Андрей, вот и расслабился. Притонов здесь нет, баров тоже. Сорваться — вариантов ноль. Только если со Скалы, но, вроде как, колпак пока не настолько поехал. Мишка, вон как бился за то, чтобы пойти сюда, значит, явно не счёты с жизнью сводить поскакал в горы Горшок-то! Поэтому не сильно Князь забеспокоился, когда, в очередной раз окидывая взором окрестности, не обнаружил своего лохматика. Бегает, травку щиплет, вот пусть и выгуливается, перебесится его хтонь и вернётся. Ничего же странного? Но для порядка спросил народ: — Ребят, где Горшок? — Природой любуется, сказал — догонит, — ответил шедший последним Яшка. — Во-он за той скалой. — Указал он на оставшуюся невдалеке каменистую глыбу. — Может подождём? — Маша остановилась, явно рассчитывая на внеплановый привал, а может и впрямь переживая. — А то отстанет ещё, потеряется. — Машуньк, да где? — Балу взмахнул руками, окидывая местность. — Не в лабиринте же. — Не, Маша права, — влез Сергеич, неожиданно сурово нахмурившись и приставив руку козырьком к глазам. — Надо подождать, группа всегда идёт вместе — закон гор. Так, строптивцу вашему я всё потом выскажу, но вы, ребят, запомните раз и навсегда — если идём, то идём все, если останавливаемся, то тоже все. Горы — вам не прогулка по пляжу. Мало ли, что может случиться. — Да что здесь может слу… — начал было Леонтьев, как тут же заглох, потому что ответом ему послужила сверкнувшая ровнехонько за той самой скалой молния и практически одновременно с ней раскатившийся по всей округе чудовищный удар грома. От неожиданности ребята аж на полусогнутых присели, а Шурик с Машкой, как два шуганных кота, метнулись друг к другу. Молния шрамом расчертила небо, разделив его на две неравные половины. — Бл*дь! — заорал Андрей и, не слушая вразумляющих окриков друзей, помчался назад, отчаянно надеясь, что Мишка и молния не оказались в одной точке. Но закон Мёрфи был не на их стороне. Выворачивая ноги на то тут, то там вырастающих камнях (как грибах после дождя в лесу), Андрей громко матерился и нёсся не снижая скорости (не боясь в этот момент переломаться, а боясь одного), а на ходу пытался дозваться Миху, услышать напуганное и восхищённое одновременно: «Видал, Андрюх!», налететь на него и привязать к себя за верёвку (у Сергеича вроде была, у него рюкзак тяжелее всех, Андрюха, когда отлить шёл, нечаянно споткнулся об этот баул) и не отпускать ни на шаг до конца. И когда Князь, ободравшись, проскочил какие-то кусачие кусты и завернул за гору то… То, что он ошибался — понял сразу, как увидел лежащего на спине Горшка — прозрачно-бледного, с запрокинутой головой и чуть дымящимися волосами… с вяло текущей кровью из носа и ушей. Не помня себя от страха за Миху, Андрей поспешил оказаться с ним рядом. Вблизи сразу стало ещё хуже. Щека с одной стороны странно деформировалась. По шее с того же боку расходились под опалённую, частично изодранную одежду странные красно-фиолетовые узоры, похожие на развесистое дерево. Князь не к месту подумал — видок, что надо для хоррор шоу с Блэк Джеком и зомбарями. Мёртвый анархист в главной роли! А потом его припадочный взгляд переместился на что-то странное посреди слегка дымящейся груди Михи (батюшки, его распарило, как детскую наклейку утюгом, как бы соскабливать не пришлось сухофрукт этот!)… Какое-то расплавленное металлическое пятно, в котором Князь внезапно угадал свой крест. Сунул руку к себе в карман — и в самом деле, пусто! — Мишка! — Дрожащими руками, Андрей, не замечая, что пачкается в его крови, стал осторожно дотрагиваться, чувствуя жар исходящий от его тела ладонями — Князь, ойкая и шипя попытался убрать остатки своего креста, Михе и так хуже некуда, а тут ещё расплавленное накалённое донельзя железо печёт. Князь натянул на пальцы свою футболку и кое-как стряхнул некогда свой крест. Футболку он себе проплавил, а у Мишки на груди приметил отчётливые очертания собственного креста, впечатанные в кожу, как клеймо. Как в Африке занимаются шрамированием… Вот и у Михи теперь такая цацка прям на сердце будет. Горшка хотелось встряхнуть, чтобы глаза открыл, а не выглядел таким убитым, но навредить ещё сильнее было страшно до чёртиков. — Пульс есть? — первое, что выпалил подбежавший следом Яшка — и сам же проверил, приложив ладонь к шее. — Вроде бьётся… — Мишка, Миха! — Андрей всё звал и звал, осторожно, но регулярно тормоша. — Ну, же, давай! То ли его усилия увенчались успехом, то ли силы его какие услыхали его мольбы, но Горшок глаза свои жгуче-чёрные, будто угольки выжженные, всё же приоткрыл, только там никакой осознанности не было и Андрей засопел, склоняясь. Правда, сейчас они такими тёмными казались от боли, которая в миг исказила и так странно искривлённое лицо до неузнаваемости. Но Андрей всё равно моментально почувствовал, будто с плеч гора упала (главное, чтоб в реальности и такая беда на них в этом увеселительном, бл*дь, походе не обрушилась с гряды!) — всё же не так страшно. Если человек в сознании — не выглядит он уже так, словно через секунду-другую отбросит тапки. — Мишк, слышишь? — продолжал пытаться привлечь внимание Андрей, пусть его голос станет путеводителем, как Михе выйти на свет. — Посмотри на меня! — умолял Андрей, никого не стесняясь. Не стесняясь своей неприкрытой просьбы в прерывистом голосе. Но Мишка либо не слышал, либо не слушал — взгляд его метался по всему вокруг, ни на чём не останавливаясь, отказываясь сфокусироваться, тело слегка потряхивало. Княже добрых пять минут пытался хоть как-то добиться ответа, однако услышал только хриплый болезненный стон. Он сжался, будто от удара наотмашь — а ведь ему так плохо и страшно! Больно резануло вопросом: «Ну зачем оставил — вот и словил дурачок молнию, жаль, не в сумку, а в балду свою!» А потом Горшочек его снова решил отключиться. Хорошо, Андрей держал руку на пульсе (в прямом и переносном смысле). — Эй-эй, не спать, замёрзнешь! — Снова затормошил его перепуганный, что это всё, конец, Князев. — Не отключайся, открой глаза! — Андрей коснулся его волос и Миха вскрикнул. Князь отдёрнулся, костеря себя. Чуть подался вперёд, вверх и понял, где входное отверстие от прошившей тело молнии. Хорошо, он не загорелся! Удивительно, но Миха будто бы послушался и снова распахнул глазищи, в которых плескалось непонимание и боль. — Парни, я дозвонился! — радостно басил Лось неожиданно очутившись рядом. — Говорят, что надо эвакуировать, но над нами грозовой фронт, не могут вылететь. Сказали, чтобы нашли какое-нибудь укрытие и спустились пониже. — Реник метнул взгляд на их болезного, оценивая его шансы, видимо, и прибавил из инструктажа: — Гавриле помогать, чем можно, осторожно перенести, стараясь не трясти — могут быть отбиты внутренние органы. Вон, кажется, челюсть сломана и так… И, вроде как, сказали, переживет сутки — выживет. Князь сглотнул показавшуюся в миг металлической слюну. Охренеть, как обнадёживающе прозвучало, бл*дь… Сутки! С*ка, рядом остервенело пинал камушки такой же потерянно-бледный Балу. А Мишка… всё также на редкость послушно держал глаза открытыми, явно не осознавая смысл только что прозвучавших от Леонтьева слов. Андрей даже рад был, что он такой тихонький, как мышонок — если б Горшочек сейчас паниковал, Князь не мог себе вообразить, как его успокаивать. — Так, тут, ниже немного есть хижина путника, — быстро сориентировался инструктор, выступая вперёд и снова беря руководство над пришибленной горестными мыслями группой. — Там можно переждать грозу, потом спуститься ниже — за речкой есть место для посадки вертолета. — Может, лучше не трогать его? — всхлипнула Маша, пряча лицо на плече у подошедшего к ней Шурика. — Вот понесём мы Мишу, а он от наших же движений и того… — она натурально зарыдала, скрип зубов стоявшего рядом Балу, кажется, услышали все. Да, он гладил скрипачку по спине, но сам выглядел немногим лучше остальных, если не хуже. Князь же тоже отчасти был согласен с Машкой… Но и ничего не делать казалось ему преступным. Сейчас небо окончательно ссупится и вольёт. Тогда Мишка точно уже будет не жилец. Снаряд, как говорится в одну воронку больше не угодит, но кто его, Мишку их, счастливчика такого, знает?.. — Нельзя. — Покачал головой Сергеич. — Нельзя оставаться на открытом пространстве, да и Михаилу срочно нужна помощь. Помогите-ка… — Вытащил из одного чехла палатку и стал растягивать тент на земле, рядом с Михой. А после скомандовал: — Давайте, аккуратно его сюда перекладываем, понесём так — меньше трясти будет. Так и не отступившийся Андрей, с утробным рычанием отвоевавший это место у Сергеича, с Шуриком осторожно подступился к Михе с головы, и громко извиняясь перед ним, берясь за подмышки, дождавшись, когда Балу подхватит его под коленями, перетаскивают Горшка на брезент, стараясь не слушать болезненные тихие стоны. Адская музыка, бл*дь! Однако первыми впряглись тащить сам Князь и Сашка Леонтьев — Горшочек так-то не пушинка, будут меняться с Балу, Яшкой и Пором, как кончатся силы. И не только физические… Моральных тоже не хватало. Мишке, видимо, перемещение причиняло куда как больше страданий, чем лежание там на земле, и он тяжело и натужно дышал, нервируя всех причастных. В любом случае, поднять-то его подняли и вдвоём, а вот посильная помощь других при ходьбе тоже пригодилась, чтобы придерживать брезент по бокам и Миха никуда не грохнулся. Спуск к домику начался. И что-то Андрею подсказывало, что он будет очень долгим…