Мясо, которое я полюбил

Мы ехали уже достаточно долго, час с лишним, Филипп ничего не соображал и не замечал, как богатые центральные кварталы постепенно сменялись нищенскими девятиэтажками. Одной рукой я рылся в его карманах, поглядывая на темную проселочную дорогу, там я нащупал телефон. Вынул оттуда симку и разломав на кусочки, выбросил все в окно. Я окончательно расслабился, и стал курить одну сигариллу за другой. Вдруг Филипп схватил меня за руку, прижался и сказал: — Папочка, ты такой добрый, правда, ты очень хороший! — он плакал, — папочка, ну не надо пожалуйста! Не надо меня убивать! Я опешил и дал по тормозам, выронил сигариллу на брюки и стал ее тушить ладонями. Он что понял все? Но как? Он же точно был в отключке. Мы остановились посреди шоссе. — Ты… ты о чем вообще? — спросил я немного заикнувшись. — Да ты везешь меня хуй пойми куда! — он гневно махнул руками, — да и с вином с этим явно что-то не то было! Похоже Филипп быстро трезвеет, да и дозы было все-таки маловато, бутылку то он разбил. — Да ты дурак что ли совсем?! — я почему-то стал орать и надавил на газ, немного успокоившись, я продолжил: — Я везу тебя не хуй пойми куда, а домой, я за городом живу, у меня вилла своя, а с вином я не знаю что было, такое принесли, — я хотел сказать что-то ещё, но паренек меня перебил: — Я в туалет хочу! Останови там, у опушки, — сказал он как-то отстраненно. Он вышел пописать, а я не сводил с него глаз. Похоже не такой уж он и дурак. Я мысленно посмеялся. Действительно БФР. Он отошёл достаточно далеко, я уже начал волноваться, что он сбежит. Я открыл дверь машины и стал выходить. Фил обернулся на меня и рванул как угорелый прямо в лес. Я тоже подорвался. Бежал я быстрее. Я спотыкался о корни деревьев, ветки били по лицу, очки слетели, но я не сбавлял скорости. Я почувствовал себя диким животным, которое отчаянно преследует добычу. Я наконец смог дотянуться до него, схватил за куртку и махнул в сторону, он упал, ударившись головой о столб дерева. Я стал пинать его ногами. Когда закончил, отдышался. — Ну что, Фил, а теперь поехали домой… — сказал я каменным голосом и начал тащить его за руку, как вдруг почувствовал резкое жжение в глазах. Этот говнюк залил меня перцовкой. Жгло дико, я весь горел, из глаз текло, я не мог дышать, я стал орать и царапать лицо в попытке содрать это жжение. Приоткрыв глаза, я увидел, что Фил уже далеко, он убегал от меня. Я понял, что больше никогда его не увижу, не потрогаю, как и Костю, маму, бабушку, всех кого я любил, хоть и странной любовью. Я почувствовал дикий звериный страх, затем панику, затем ярость. Я ринулся за ним с невиданной скоростью, хотя едва ли я что-то мог видеть, всего пару секунд, а затем снова жгло глаза и я моргал. Неподалеку виднелись развалины деревянных домиков. Филипп споткнулся и упал в речку. Тут до меня дошло. Это та самая речка. Точно та самая, ее я не мог спутать ни с чем другим. Ведь именно в ней где-то лежит Костя, точнее то, что от него осталось. В темноте леса, она, эта речка, выглядела зловеще. Развалины лагерного заборчика, холод и свистящий ветер придавали этому месту совсем уж паранормальный вид. Я пришёл в себя, когда услышал крик и всплески. Филипп похоже тонул. Я посмотрел на него с жалостью и криво ухмыльнулся. Мне стало смешно, смешно смотреть, как он тонет. — Ну что, Филиппушка? Мне тебя вылавливать или как? — я его дразнил и заливался хохотом. Филипп уже не мог кричать, он наглотался воды. Я вздохнул и нырнул в ледяную воду, прямо так, не раздеваясь, и стал его вытаскивать, он застрял ногой в какой-то коряге. Паренек отбивался от меня и при этом захлебывался и кашлял. Кое-как, я вытащил его на берег за плечи и положил на песок. Он не дышал. К глазам подступили слезы. Зря я его дразнил, надо было сразу прыгать, я трепал себя за волосы. Впопыхах я встал на одно колено, положил его к себе на бедро лицом вниз и стал сжимать грудную клетку сбоку резкими толчкообразными движениями, сжимал где то 10-15 раз, как и учили в школе на уроках ОБЖ. Это был мой любимый урок. Ещё помню нам его вёл бывший участковый Сергей Николаевич. Он заставлял нас практиковаться друг с другом. Еще и кабинет был такой жёлтый, обшарпанный… Я стал рыдать, я часто пытаюсь отвлечься посторонними мыслями, когда испытываю какие-то тяжёлые эмоции. Я представлял, что сейчас спасаю Костю, что не было никакой драки, что он просто споткнулся и упал в речку. А я, его верный друг и товарищ, самоотверженно спасаю ему жизнь. Изо рта Кости полилась вода, то есть не Кости, Филиппа. Он стал кашлять, выблевывая воду. Я опустил его на песок и начал успокаивать себя. Только сейчас я осознал, что промерз как собака. Филипп пришёл в сознание, стал вертеться. Я встрепенулся, резко вскочил, схватил булыжник неподалеку и ударил Фила по голове, чтобы не сбежал опять. Понимаете, я просто не смог бы больше пережить этого его дурацкого побега. Фил снова был без сознания, но теперь хотя бы дышал. Я донёс его до машины и аккуратно положил на заднее сиденье. Напоследок я оглянулся на речку, мысленно с ней прощаясь. Мне вдруг захотелось вернуться обратно, выловить оттуда Костю, снова обнять. Но я решил, что не хочу ворошить прошлое и надо оставить эту речку впокое. Я завёл мерседес. Я был весь мокрый и промерзший, да ещё и не видел одним глазом, но я был рад, что все так закончилось. Что моё мясо теперь со мной. Спустя еще час, мы доехали до моей «загородной виллы», на самом деле это был убогий страшный домик, доставшийся мне от бабушки. Он был наполовину из кирпича, наполовину из дерева. Хоть он и был убогим, он так же был и достаточно просторным. Стекла были новыми, как и забор, его я сам сколотил. Повсюду лес, соседей почти нет. Выпустившись из детдома, я жил именно здесь. А квартиру я продал, не мог там больше находиться. Мне мать снилась каждую ночь, орала на меня матом. Паренька я сходу отнес в погреб, раздел до трусов, крепко накрепко приковал его руки цепью к трубе и накрыл одеялом пуховым, чтобы не окоченел он к утру. Сегодня аппетита у меня не было. Я разделся, мой дорогой костюм был полностью испорчен, пришлось выбрасывать. Глаза я тщательно промыл — сначала холодной проточной водой, а затем молоком. Пошёл помылся, почистил зубы и лёг в постель, тут же провалившись в сон. Да, денёк сегодня был тяжёлый. Я встал где-то часов в двенадцать дня. Открыл форточку, воздух пах травой и влагой. Я оперся на подоконник и дышал. Ночью шёл дождь. Я решил, что это хорошо, никаких следов не останется от машины. Я потянулся, сделал небольшую зарядку — растяжка, 20 приседаний и 40 отжиманий. С этого ритуала я начинал каждый свой день, бабушка приучила ещё в детстве. Помню именно в этой комнате я жил, когда к ней приезжал на лето, лет этак в 7-8, она ещё тогда была жива. Читала мне вечерами сказки, готовила пирожки и поливала их вареньем, чтобы получались смешные рожицы. Раньше здесь по утрам по улочке на пастбище ходили коровы, звенели бубенчиками, я наблюдал за ними через окошко. А сейчас все коровы вымерли, как и сама деревня с жильцами. В детстве мне она казалась, эта деревня, очень яркой, красочной и жизнерадостной. Сейчас же краски потеряли свой цвет, она больше похожа на декорации к фильму ужасов, а мой дом такой страшный, что похож на проклятый. Ну впрочем ладно. Пора завтракать, если не обедать конечно. Я улыбнулся, оделся, и пошёл в погреб, захватив ручной лобзик, водку и топор. Я открыл стальной тяжелый люк, и стал спускаться вниз по скрипучей крутой лестнице, пританцовывая и напевая довольно популярную в свое время песенку одного африканского певца: «Mulungo e mulandi, hafanana Hafana kukanela, shalalala… Dulunga lu menadzi, hafanana Hafana kukanela, shalalala» Это была, пожалуй, моя любимая песня. Ее я мог слушать безостановочно часами. В песне пелось что-то про притеснения черножопых. Я кстати, расист. Я ненавижу чёрных и азиатов, они вызывают у меня отвращение, такое сильное, что мне хочется блевать от одного их вида. Не знаю, почему так и откуда у меня все это. Возможно азиаты и черные ассоциируются у меня с бедностью, а бедность, это единственная моя черта, которую я ненавидел. Помню, как-то ко мне в мерседес подсела азиатка, я этого не ожидал, ведь на фото в профиле на азиатку она была не похожа. Я задушил ее прям там, в машине, как только она села. Потом ещё долго ездил кругами по Подмосковью, никак не мог найти место, чтобы выкинуть. Я даже не стал ее есть, было противно. Я ем только европеоидов, это мое главное предпочтение для мяса, иногда баловался турками там, индусами, ну так, для разнообразия. Я дёрнул рубильник. Сырой и холодный погреб озарила небольшая лампочка. Филипп был с головой накрыт одеялом, сопел, дрожал и покачивался из стороны в сторону, сидя на корточках. Я продолжил петь, аккуратно положил на пол лобзик, водку и топор. Со стеллажа справа от лестницы я взял одноразовый полиэтиленовый фартук, маску, и перчатки — это помогало мне не испачкатся, и не загрязнять мясо. Я всегда соблюдал санитарные нормы. Привычка ещё с работы, с моей первой работы. Я содрал с паренька одеяло, он заорал, как ошпаренный и задергался, пытаясь вырваться из цепей: — АААА-ААА-АААА! Я УБЬЮ ТЕБЯ СУКА! КЛЯНУСЬ Я УБЬЮ ТЕБЯ! -Hey, whake you dayuda Clungu hafanana Oola, oola nawhena, — я накинул фартук и завязал за спиной покрепче, продолжая петь. — СЛЫШИШЬ, ТВАРЬ! Я РАЗОРВУ ТЕБЯ НА КУСОЧКИ! — Филипп орал, скалясь и надрывая горло. Мне всегда казалось смешным, когда мои, так скажем, заложники кричали и угрожали тем, что убьют меня. Вот каждый раз одна и та же фраза, интересно, они и вправду надеются меня напугать или это просто какой-то парадоксальный природный инстинкт самосохранения? Так сказать, попытка запугивания хищника. Даже вот не представляю. — Ну давай, — сказал я равнодушно, — разорви меня…на кусочки… БФР наконец-то заткнулся и злобно заглянул мне в глаза. Я продолжил свою реплику: — Что? Не получается, да? Ну тогда заткни пасть и слушай внимательно, — я подвинул к нему проржавевший лобзик, — будешь вести себя плохо, я использую это. Если будешь слушаться и не надоедать — вот это, — я придвинул топор и бутылку водки. Я взял его за волосы, притянул к себе и спросил, глядя в глаза, понял ли он меня, он нервно сглотнул. — Прошу, пожалуйста, отпустите, папочка, я все сделаю, только отпустите! — он стоял на коленях и вновь заливался слезами. Я поразился тому, насколько быстро он сменил гнев на мольбы. Я вновь смеялся. — Я ничего не скажу! Я сделаю вид, что никогда вас не видел, не слышал, никогда не знал! Прошу, вы ведь добрый и милый человек, вы очень добрый, папочка, умоляю! — похоже у него начиналась истерика, я приложил ему палец к губам, хотел, чтобы он замолчал. Фил же вместо этого стал посасывать мой палец, заглатывать ртом. Придурок. Думаю, таким образом он пытался меня разжалобить, сменить атмосферу, но я разозлился и ударил его по носу так, что если бы он не был скован, отлетел бы точно в стенку. — Педик вонючий! Шёл бы ты нахуй! — я стал цитировать Костю. Филипп повис на столбе, судорожно задергал ногой. Похоже я отправил его, как говорится, в нокаут. Я взял его за подбородок и рассмотрел. Глаза закатились, а нос был сломан. — Блять! — я не сдержался, и отбросив его голову, побежал наверх, за льдом. Я обшарил шкафчики с тумбочками. Взял тампоны, антисептик и салфетки, обмотал лед тряпками и спустился обратно. Я аккуратно обхватил Фила за затылок и приложил лёд к месту удара. Паренек не сопротивлялся. — Нахуя? Нахуя, мужик, ты это делаешь? — он говорил устало, медленно, едва проговаривая слова, — зачем нос мне сломал, а теперь лёд прикладываешь, зачем из речки выловил? Чтобы что? — Так надо. Я решил не разъясняться. — Ты внатуре пизданутый, ты в курсе? — он разразился истерическим хохотом. Мне понравился его смех. Думаю сейчас передо мной наконец-то предстал настоящий Филипп. Пацан из глубинки. Без всякого блядства и тупых словечек вроде «папочка». В комнате остались только я, он и запах боли. — Ты мне лучше вот, что скажи, ты почему тогда в ресторане в туалете плакал? — я отложил лед, вытер кровь салфетками и принялся надевать перчатки. Филлип молчал, притупив взгляд и склонив голову. — Твой отец насиловал тебя в детстве? — резко спросил я, почему-то мне показалось, что моя догадка верна. Он вылупился на меня, с выражением полным ужаса и непонимания. — От…откуда? — его голос дрогнул. — Не дергайся! — я взялся большим и указательным пальцами за спинку носа в том месте, где было видно смещение, — сейчас будет больно, — едва сказав, я потянул вниз, а затем в сторону обратную искривлению. Фил вскрикнул и сжал зубы до хруста. Я зафиксировал нос в таком положении, некоторое время подержал и тщательно промазал антисептиком. Затем стал пытаться засунуть ему в нос тампон, чтобы избежать дальнейшего кровотечения. — Убери это нахер от меня! — он зашатал головой, — мне больно! Я вздохнул и принялся подбирать салфетки и все остальное. — Ты на него похож! Один в один, просто копия! Каждый раз, когда ты ко мне прикасался, я вспоминал его! — он злостно ухмыльнулся и нахмурил брови. Я сначала не понял, о чем он. — Ну тогда представляй, что тебя убивает твой папашка! — я озарился жгучей улыбкой. Я стал думать, какой инструмент использовать, живот предательски заурчал, напомнив о себе. БФР засмеялся как-то в себя. Так смеются, когда смеяться то и не хочется. — Скажи, тебе меня совсем не жалко? — ни с того ни с сего спросил он. Я даже удивился его разговорчивости, как и впрочем самому вопросу. — А тебе жалко свинку, когда ты ешь сосиски? — мой непринуждённый вопрос прозвучал довольно комично. Мы посмеялсь. Я взял бутылку водки, и приложив к губам, приказал ему пить. Он спросил едва слышным дрожащим шепотом: — Скажи, что ты собираешься делать? Ты маньяк-каннибал? — он стал пить. — Ну, говоря простым языком, так оно и есть. Я отрежу от тебя кусок. БФР поперхнулся и стал кашлять. — Пожалуйста, убей меня сразу, не надо ничего отрезать, прошу! — он снова начинал умолять, мне уже становилось скучно. Я вспомнил, что забыл его помыть. Я закатал рукава и принялся откручивать шланг. — Что ты делаешь? Кост… — мощный напор воды заставил его заткнуться. Мне нравилось издеваться над своими жертвами, поэтому я лил исключительно в лицо и пах. Когда он отворачивал голову — лил между ног, когда тот скрещивал ноги — снова в лицо. Я остановился и перекрыл воду, только тогда, когда он начал захлебываться и терять сознание от нехватки воздуха. БФР дрожал и судорожно пытался отдышаться. С его белокурых волос капала водичка. Я кинул в него полотенце и стал застилать пол клеенкой. Сменил перчатки и надел маску, схватил паренька за ногу, пододвигая к себе топор. Он вырвался и ударил меня ниже пояса. Я завыл и скрутился прижавшись к стеночке. Филипп рыдал. — Филипп, ты меня разозлил, осознаешь? Я хотел по-хорошему, теперь будет по плохому! — в первый раз в жизни меня ударили по яйцам, понимаете, я не на шутку разозлися! Я дёрнул его за ногу и вывернул стопу в обратную сторону, так, что носок и пятка поменялись местами. БФР вновь завопил: — ААА-АААА! ОТПУСТИ ТВАРЬ! ААА-АА! ЧТОБ ТЫ СДОХ СУКА! САМОЙ МУЧИТЕЛЬНОЙ СМЕРТЬЮ ИЗ ВСЕХ ВОЗМОЖНЫХ! ТЫ СДОХНЕШЬ! ТЫ СДОХНЕШЬ УБЛЮДОК! — В любом случае, ты этого не застанешь! — Задорно сказал я и схватил лобзик, придавив коленом здоровую ногу и, перетянув ремнем бедро жертвы, принялся пилить. Мне потребуется достаточно много времени, чтобы распилить все мышцы бедра и бедренную кость этим старым проржавевшим лобзиком, но я же должен как-то наказывать за плохое поведение, ведь так? Я прислонил лобзик к коже, меня одуряло нетерпение. Первый надрез всегда самый приятный, это нечто сравнимое с оргазмом. Левой рукой я придавил его колено к полу, так, чтобы он не смог дернуться и все испортить, второй рукой держал лобзик. Я облизнул нижнюю губу. Раз. Два.Три. Я начал пилить с невиданной скоростью, лобзик разрезал плоть, начала сочиться и брызгать кровь. БФР вопил как сумасшедший, дергал цепями. Я буквально чувствовал как каждый его мускул напрягался, он не мог даже просто вздохнуть от боли. Когда я дошёл до мышц, Филипп упал в обморок. Я стал вытирать кровь тряпками. Она была повсюду. Артериальная кровь смешивалась с венозной, давая необыкновенную консистенцию и цвет. Этот был мой любимый, почти такой же, как и у мерседеса цвет. Слегка натянув кожу бедра, я продолжил пилить. Я пилил чуть ниже паховой зоны, изо всех сил пытаясь не задеть член жертвы, иначе он бы сразу истёк кровью и умер раньше времени от болевого шока. Не член, А сам Филипп. Умер бы от болевого шока. Ну вы поняли. Филипп снова пришёл в себя и продолжил орать, хотя я пока не пилил, пришлось менять пилку. Прошлая порвалась. Мне еле удалось открутить верхний и нижний зажимной винт. Слижком уж все было древнее и ржавое. Я весь вспотел и перчатки прилипали к ладоням. — ХВАТИТ! ХВАТИТ! ПРЕКРАТИ СУКА! ХВАТИТ! — Филипп то ли орал, то ли выл, он брызгал слюной и бился в конвульсиях. — Да завались! Кто тут ещё страдает! сам бы пилить попробовал, а все из-за тебя, не разозлил бы меня, отрубил бы быстренько топориком, ещё и напоил бы, чтобы не соображал ничего! — Я пилил и бубнил себе под нос. Когда дошёл до бедренной кости, Филипп резко замолчал и стал издавать какие-то гортанные булькующие звуки. Я отбросил в сторону лобзик и с опаской посмотрел на него, он откусил себе язык и стал захлебываться в крови. Твою ж мать! Я ж забыл кляпом ему рот заткнуть! Я открепил цепи с заледеневших рук и стал переворачивать Филиппа головой вниз. Мне стало страшно. Он начинал истекать кровью. Крови было слишком много — лилось из ноги и рта вместе. Я понял, надо быстрее заканчивать. Все-таки я переборщил, пожалуй, с наказанием. Я взял топор и одним махом разрубил ногу на две части. Я обожал слушать как хрустят кости и как рвутся мышцы, но сейчас мне было не до этого. Надо было срочно спасать Филиппа. У меня тряслись руки. Я не знал, что мне делать, зашивать ему первым делом ногу или пытаться что-то делать с языком. Я схватился за голову, судорожно пытаясь понять, что делать. Ещё было странно, что я сначала забыл его помыть, а теперь ещё и кляп. Я обычно ничего не забываю. То ли я старею, то ли переволновался. Я не мог понять, что со мной. Мне вспомнилось моё первое убийство, ну, то есть второе. Я тогда испытывал те же эмоции — волнение, страх, нетерпение, потные ладошки. Я тогда ещё орудывал бензопилой. Потом понял, что это неудобно — бензопила разбросала куски мяса по всему погребу, я весь был в крови, да ещё и пильная цепь отвалилась и застряла где-то в туше, между ребрами жертвы. Все мясо было испорчено. Я тогда очень расстроился и пошёл в постель плакать. Труп валялся в погребе где-то 4 дня, а потом начал дико вонять на весь дом. Мясо я сжег, а потом ещё где-то с неделю оттирал кровь с вонючими кусками мяса со стен и пола погреба. Так ладно, надо что-то делать. Я перевернул Филиппа на живот, он был уже полуживой и обмякший. Я затолкал ему в рот марлю, промочив ее водкой и слегка обвязал язык, чтобы создалось давление, хорошо, что он откусил его не до конца, язык ещё держался. Затем принялся обматывать ему бедро тряпками, вылил на них всю бутылку, снова сменил перчатки и принялся зашивать хирургическими нитями. Пинцет постоянно выскальзывал из рук, но я кое-как справился. Замотал шов пластырями и марлей. Я исколол себе все пальцы. Я устал. Смертельно устал. Я обнял Филиппа, извинился, отрубил стопу отрезанной ноги и взяв ногу пошёл наверх, положил её на стол. Разбросал все вещи по полу и пошёл мыться. Мне было тревожно. Помывшись я немного успокоился, надел чистую одежду и пошёл готовить. Надел фартук и стал разделывать ногу, перед этим сбрив волоски, мало кому понравится волосатый деликатес. Мясо бедра и под коленкой очень жесткое, жилистое так как там много рабочих мышц. Его нужно готовить медленно, тушить на небольшом огне. Мясо под коленкой я завернул в пленку и кинул в заморозку. А бедро решил приготовить по рецепту из ирландской кухни — говядина в темном пиве. Конечно говядину я заменю на кое-что другое, но вкус блюда от этого станет только лучше. Вообще человечина на вкус больше похожа на свинину с более сильным, горьковатым привкусом или телятину, не молодую, но еще не говядину. В зависимости от приготовления может даже менять вкус. Вообще сложно сравнивать человеческое мясо с чем-то определённым. Итак, нам понадобится: 1) 600 гр говядины (человечины) 2) 1 ст.л. красной фасоли 3) луковица 4) стебель сельдерея 5) 2 зубчика чеснока 6) 0,5 л тёмного пива 7) 2 ст.л. муки 8) 2 лавровых листа 9) по 1 ч.л. паприки 10) кориандр 11) соль и перец Фасоль замачиваем на 4 часа или лучше даже на ночь. Я замочил её ещё вечером, перед свиданием. Смешиваем кориандр, паприку, соль и перец. Мясо нарезаем крупными кусками, обтираем салфетками и обмазываем смесью специй. Мясо обжариваем до корочки на сильном огне. Лучше всего будет взять такую посуду, которую можно будет плотно накрыть крышкой и поставить в духовку. Мясо выкладываем на тёплую тарелку. Лук, чеснок и сельдерей мелко нарезаем и обжариваем в той же посуде до мягкости примерно 7-8 минут. К овощам вливаем пиво и доводим до кипения. В процессе тщательно отскребаем лопаткой все мясные остатки, которые прижарились ко дну и стенкам посудины. Возвращаем в соус мясо вместе со всеми вытекшими соками, туда же отправляем фасоль и два лавровых листа. Посуду плотно накрываем крышкой, ставим в духовку на 150° на 4 часа. В это время ничего предпринимать уже не нужно, остаётся просто ждать, пока мясо будет готово. В итоге соус загустеет, а мясо станет таким нежным, что его можно будет есть ложкой. Я поставил мясо в духовку, налил себе ирландский виски «Tullamore DEW», зажег кубинскую сигару и стал ждать, сидя за столиком. Я любил так сидеть, пить, курить и вдыхать запахи мяса, с удовольствием дожидаясь обеда. Это было мое любимое времяпрепровождение. Я чувствовал, что был счастлив только в такие моменты. Больше у меня не было ничего и никого. Я был, пожалуй, ужасно одинок. Вся комната наполнинилась дымом, я чувствовал, что перепил. Включил радио, там играли старые рок-хиты 90-х. Потом заиграл и Лагутенко: «Мне бы твои пули Переплавить в струны, Может быть, другая песня получилась бы» Я встал и закружился в танце, вместе с тумблером виски и сигарой в зубах. Меня покачивало из стороны в сторону, разум был затуманен, а слова песни словно молотом вбивались в голову: «У тебя забавы, утром все забыл, Музыка сорвалась, ты меня убил» Мне стало грустно. Я не хотел забывать. Не хотел забывать Филиппа. Мне начало казаться, что я его люблю. Меня окутал жар. Я ведь реально влюбился. Я поставил тумблер виски на стол, потушил сигару и пошёл к Филиппу. Мне захотелось потанцевать вместе с ним, поужинать, выпить, покурить. Я хотел разделить с ним момент. Филипп лежал точно в такой же позе, в которой я его оставил - лицом вниз, лежа на животе. Я сменил ему тряпки, напичкал таблетками, которые должны были остановить кровотечение, и потащил на верх. Я не мог до конца понять был ли он в сознании или нет. Он стал заметно легче без одной ноги. Я прижал его к себе, обхватил за талию и мы закружились в танце. Он то и дело отхаркивал мне кровью на плечо, но я уже не злился, я был счастлив. Когда наш самозабвенный танец подошел к концу, я уложил его на кровать и поцеловал, сначала робко, невинно, как впервые целуешь девушку, которую ты добивался годами, словно боишься, что все это неправда, просто сон. Затем стал целовать уже "по-взрослому", я почувствовал вкус крови во рту и на губах. Этот вкус еще сильнее опьянял меня и возбуждал. Я вдыхал запах кожи, целовал его начиная с шеи и заканчивая низом живота. Облизывал. Филипп вспотел и на вкус был солоноватый. Я гладил его обжигающе горячее тело. Водил пальцем по венам, они сильно выпирали. Я расстегнул ширинку, натянул презерватив и зубами содрал с него трусы. Затем вошёл. Ну, вы понимаете. Туда. Обратно. Туда. Обратно. И так несколько раз. Я начинал наращивать темп. Покусывал его соски, хотелось откусить в порыве чувств, но я сдержался. Фил что-то бормотал, из-за наполовину откусанного языка я разобрал только слово "папа". Думаю, в этот момент он был где-то не здесь, он был в детстве, в жестоком детстве, где под покровом ночи отец рвал ему промежность, в порыве мерзкой похоти к малолетнему сынишке. Я не смог кончить. Мне стало его жалко. Я заплакал, крепко обнял Филиппа и лёг рядом с ним, провалившись в сон. Меня разбудил противный писк духовки. Я огляделся, вскочил. Сильно болела голова. Все как в тумане. Филлипа рядом не было, только лужа крови на кровати и следы волочившегося тела на полу. Кровавые следы. Крови было слишком много. Я пошёл по следам и нашёл Филиппа, мою внезапную любовь, лежавшего у входной двери с протянутой рукой. Он до последнего хотел сбежать. Хотел вернуться к той прошлой жизни, которую я у него отнял. Я приложил два пальца к его шее. Пульса не было. Я опустился рядом с ним, взял его за липкую холодную руку, так и сидел. Духовка продолжала противно пищать. Я пошёл выключать её. Открыл дверцу духовки и мне в нос ударил пряный запах мяса и специй, я понял, что был безумно голоден. Я достал тарелку, наложил себе немного мяса. Взял вторую тарелку, сделал то же самое. Накрыл на стол: разложил столовые приборы, салфетки, бокалы. Я хотел поужинать с Филиппом вдвоем. Аккуратно поднял его на руки, кое как усадил за стол. Пришлось примотать его клейкой лентой, чтобы он не сваливался. - Какой прекрасный ужин, спасибо, папочка, а пахнет как приятно! - я говорил за Филиппа, пытаясь подрожать его голосу и манере речи. - Специально для нас старался! О, а вот и наше вино! - я взял бутылку хорошего белого вина из шкафчика, мастерски открыл штопором, разлил по бокалам и сказал тост: - За первую встречу, и надеюсь не за последнюю! - Я представлял, что мы снова там, в том ресторане со смешным названием на "П". - О, а вот и наши блюда! - Я принёс тарелки и мы, то есть я, принялся есть. Мясо было очень вкусным, я бы даже сказал идеальным. Буквально таяло во рту, а привкус мяса был ни с чем не сравнимый. Это был точно БФР, самый высокий уровень из всех возможных. Холодные слезы медленно катились по моим щекам, то ли от досады, то ли оттого, что это было лучшее что я пробовал когда-либо. А может все вместе. Я доел блюдо, в порыве чувств облизал тарелку и принялся кормить Филиппа. Открывал ему рот, засовывал мясо, оно вываливалось на стол. Снова открывал ему рот, засовывал мясо, оно вываливалось мне на руки. И так несколько раз. Я отбросил вилку в стенку, содрал скатерть, вся посуда вместе с бокалами полетела на пол с жутким грохотом, напоследок я разломал стол. Я не мог понять что я сейчас испытываю. Эмоции были какими-то сумбурными, неполными, все мысли накладывались друг на друга. Филипп упал вместе со стулом. Я схватился за голову, зарыдал, завыл, я начал крушить все, что видел, ломать все, что попадало под руку. Когда мой дом стал похож на место, где недавно произошло землетрясение в 9 баллов, я успокоился. Я вышел на улицу. Уже смеркалось. Я взял лопату и принялся копать яму, сам не понимая что я делаю, и чего хочу. Вроде я должен был пойти разделывать тело, но в тот же момент мне хотелось просто закопать Филиппа, поставить ему крестик сверху, украсить цветами. Мысль пришла сама собой. Я бросил лопату, захватил одежду Филиппа, запихал тело в мерседес и поехал. Я мчался в полной тишине, в моей голове не мелькало ни одной мысли. Я просто ехал, потому что так было нужно. Я чувствовал это. Я гнал на всех скоростях. Туда. Мне нужно к речке. Мне казалось я найду какой-то ответ именно там. Пойму, что мне делать дальше. Я подъехал к берегу со стороны поля. Было уже совсем темно. Не заглушая двигателя, я взял Филиппа под руку. Я хотел выкинуть тело и уехать куда-нибудь далеко, может в другую деревню, может в другой город или страну. Хотел закончить все это побыстрее и выбросить из головы, не ворошить прошлое, забыть эту речку! Я кинул тело в реку, проколов лёгкие, чтобы не всплыло. Даже не стал с ним прощаться. Любые мысли, которые лезли мне в голову, я тут же отбрасывал, блокировал. Я стал вынимать одежду из машины: тертые джинсы, со следами моих сапог, белую грязную майку, серую толстовку, рваные кеды. Последней вытащил ярко фиолетовую куртку. В верхнем кармане я нащупал паспорт. Всю одежду я обмотал клейкой лентой вместе с булыжником, чтобы та не всплыла. И выкинул подальше от берега. Я не стал смотреть на речку, не стал делать каких-то умозаключений. Собирался уже уходить, но тут вспомнил про паспорт, хотел его тоже утопить, но из интереса заглянул. Моё внимание привлекло его полное имя. Стало тяжело дышать. Мне показалось, что весь мир надо мною издевается, что судьба меня ненавидит. Я смотрел на имя. Байрамов Филипп Амиранович. Филипп Амиранович. Байрамов. Амиранович. Фамилия моего отца. Имя моего отца в его отчестве. Я пытался убедить себя, что это просто совпадение. Но если совпадением это не было, Филипп мой кровный брат. Мне вспомнились его слова о том, что я очень похож на отца. Мир начинал уходить из под ног. Я смотрел на фото Филиппа в паспорте. Волосы у корней были чёрные. Он не натуральный блондин. На отца он был не особо похож, но мне итак все было ясно. Фамилия моего отца. Отчество моего отца. Глаза моего отца. Волосы чёрные. Я похож на его, на нашего отца. Я засмеялся, приметив место рождения. В строке красовалось убогое "Г. ЛОБНЯ МОСКОВСКОЙ ОБЛ". Мы даже жили неподалеку. Он такой же брошенный сынок как и я. Хотя мне повезло даже больше, меня Амиран хотя бы не трахал! Я смеялся. Я понимал в кого я такой. Я смеялся. Я убил собственного брата. Я смеялся. Я убил того, кого любил. Я смеялся. Я ненавижу своего отца. Я смеялся. Я ненавижу свою мать. Я смеялся. Я ненавижу себя. Я завел мерседес. Я ненавидел теперь и его. Я прожал педаль газа и въехал с грохотом в воду. Я ненавижу эту речку. Я смеялся. Машина начала тонуть. Я больше никогда не услышу его смех. Салон начало заливать водой, стекла трескались. Я больше не хочу слышать свой. Я перестал смеяться. Я хочу в детство, к бабушке на ручки. Я плакал. Если бы она была жива. Я плакал. Я чувствовал как лёгкие наполняет вода. Я был ребёнком. Я плакал. Я был просто больным ребёнком. Я плакал. Лёгкие жгло и разрывало. Стало тихо и темно. Я не всплыл.