Сладкое забытие

— Да где же эти чёртовы ключи… — бормочу, шарю рукой по полке, но ничего не нахожу. — Вылазь уже! Она сейчас взорвется! — кричит мне дядя Кевин. Я хватаю первые попавшиеся ключи и вылетаю из машины, закрывая ее. Тот хватает меня за рукав судорожно, смотрит глазами, полными боли и ужаса, осуждения даже, и ведёт скорее от этого места. Мой друг едва стоит на ногах возле него, не поспевая за нами. И тут — бабах! — я невольно оборачиваюсь, чтобы посмотреть на взорвавшуюся тачку, которая стоила мне четырех годовых зарплат. — Ослепнешь! — и тащит меня усерднее в сторону. Джон вскрикнул от испуга, его, кажется, тошнит. Тяжело ему пришлось… Мы отошли на добрых метров пятьсот от места аварии, прежде чем дядя дал нам остановиться и отдышаться. Мой друг страдает от дурноты, я сам едва хожу: страшно красиво! Вид разрушения чего-то дорогого завораживает, я все ещё не могу поверить, что это не сон — наверное, я заснул за рулём, так и врезался… Дядя звонит в полицию. Я беру Джона под руки, помогаю сесть; он плачет и бьётся в истерике. Он-то точно спал на момент аварии. Глаза заливает кровь, но я не чувствую боли. Или… черт! Бок ужасно кольнуло, словно внутри меня сотни штыков, и тут меня ими пронзили. В глазах темно, в ушах писк — я сажусь рядом со своим другом, не менее пораженный и напуганный, возможно, даже серьезно раненый, судя по тошноте и боли, меня сковывающей. — Как ты, милый? — спрашивает он прежде у своего любимого сына, но не у меня. — Болит? Где? Поранился? Кто-то бежит к нам. Топот женских каблуков. Это она — его жена, мать моего друга. Не обращая никакого внимания на меня, сразу подбегает к мужу и обожаемому сынку, задаёт вопрос: — Кевин, что случилось? — Этот… Шон задремал и врезался в чью-то тачку. Черт, черт… нельзя было, что ли, спокойно доехать? Куда ты вообще ехал в такую ночь? Не слышал, что ли, что гололёд на улице? Я киваю и едва подавляю приступ тошноты. Бедняге Джону не лучше, если не хуже. Слышал, все я слышал. Но несколько бутылок вина напополам… сделали свое дело. Пьяным взглядом смотрю на приближающего ко мне дядю Кевина с фонариком от телефона в руке. Светит прямо в лицо; щурусь, но не помогает. — Пьяница долбаный! — восклицает и отворачивается от меня к своему любимому сыну, который виноват если не больше, чем я, то не меньше. Там затевает разговор, но я уже не слушаю: не хочу и не могу слышать. Мне не очень-то интересно… не важно… Что-то льется на скованный льдом асфальт. Блаженно закрываю глаза и падаю в нежное забытие.