Two tired hearts

Феликс заебался. Последний месяц был просто бешеным: начало 5-STAR Dome Tour, концерты в Фукуоке, Нагойе и Осаке, премия VMA в ЛА. Между всем этим – перелеты, танцевальные и спортивные тренировки, работа в студии, запись SKZ code, фотосессии и прочая, и прочая… Он уже не помнил, когда в последний раз нормально высыпался, спокойно, без спешки, ел и занимался чем-то, что хочется ему самому. Все мемберы выкладывались в таком же режиме, но Феликс чувствовал, что еще немного – и он до смерти забьет кого-нибудь своим брелком с Ббокари. Внутренний ресурс был на нуле, и даже то, что у него сегодня день рождения, никак его не поднимало. Потому что конкретно сейчас, когда он за полночь тащился в общежитие после своей трансляции, он искренне жалел, что вообще родился на свет. Любовь стэй – это, конечно, прекрасно, но он реально заебался. Хотелось простого человеческого проспать сутки и никого не видеть. Разумеется, это миссия из разряда impossible, когда ты живешь в общежитии еще с тремя людьми, а по факту – с семью, потому что кто-то из мемберов, живущих в другой общаге, постоянно тусуется у них. Вот и сейчас, когда он вваливается в гостиную, на диване перед телевизором сидят Минхо с Джисоном, и, судя по кислой физиономии старшего, Хан безжалостно надирает ему задницу в видеоигре. На экране что-то взрывается всеми оттенками цветового спектра, мельтешит, грохочет, шипит и рычит. В уголке дивана пристроился Хёнджин, который листает соцсети в телефоне. На кухне, совмещенной с гостиной, Чонин заваривает себе рамен. Феликс кидает на журнальный стол коробку с помятым тортом и чувствует, как в макушку начинает безжалостно вгрызаться мигрень. - Йоу, Ёнбок-а, - Хан под недовольный ор Минхо ставит игру на паузу, опускает геймпад и смотрит на Феликса снизу вверх. – Живой? - Лучше бы умер, - вяло отвечает тот, стаскивая с головы голубую шапку бинни и запуская пальцы в выбеленные пряди, чтобы почесать вспревший затылок. После последнего обесцвечивания волосы кажутся полупрозрачными и ломкими, плохо поддаются укладке, к ним страшно лишний раз прикасаться, но сейчас ему глубоко насрать. – Я уронил ебанный торт в прямом эфире. - Это традиция, - смеется Чонин. – Ты уже пытался раньше, и в этот раз наконец довел все до логического конца. Горжусь тобой, хён. - Иди ты, - так же меланхолично отвечает Феликс и замечает на тумбе возле телевизора большую розовую коробку и огромный букет. - А это еще что? - Поздравление от Луи Виттон. - Хёнджин откладывает телефон и поднимает голову. – Мы не открывали. Хочешь сделать это сам? - Да похуй, - устало выдыхает Феликс. – Хочешь – открой. Хван смотрит на него пристально, отмечая осунувшееся лицо, синяки под глазами, которые не скрывает даже толстый слой консилера, впалые щеки и устало опущенные уголки пухлых губ. У Феликса от этого взгляда скапливается горечь на корне языка и начинает тупо покалывать в районе солнечного сплетения. Он отворачивается и начинает стягивать с себя серую толстовку, продолжая ощущать его спиной. - В торте дохуя совершенно омерзительного крема, если что. Я в душ и спать. - Ага. – Джисон возвращается к видеоигре, и комната снова наполняется грохотом и звоном. – Еще раз с днюхой, бро. Феликс заходит к себе, швыряет на кровать сумку, берет домашнюю одежду и бредет в душ. В голове тоже звенит и грохочет, тело кажется свинцовым от усталости, а кончики пальцев неприятно немеют. Такое случается, когда он очень сильно устает. Из-за этого пришлось отказаться от кофе, так как врач посоветовал воздержаться от дополнительных нагрузок на сердце, но пока толку ноль. Только труднее просыпаться по утрам. Стоя под горячими струями, Феликс поднимает голову и ловит их губами. Закрывает глаза, ощущая, как вода омывает уставшие веки, и перед мысленным взглядом всплывает другой – темный, настойчивый, с потаенной болью и сожалением. Прошло уже больше полугода, как компания наложила запрет на их с Хёнджином отношения. Неофициально, разумеется: просто в один далеко не прекрасный день их вызвали в головной офис и там, в окружении кучи маркетологов, пиарщиков, специалистов по бренду и прочего стаффа простыми, безжалостными словами популярно объяснили, что им нужно полностью прекратить свои взаимодействия. Да, это вызывает огромный отклик со стороны фанатов, но компания приняла решение немного сменить ключевых персон. За Минхо и Джисоном по-прежнему остается статус «парочки», но с Хёнджином изображать флирт на публике теперь будет Чанбин. Почему это было сделано – ни у Феликса, ни у Хёнджина вопросов не возникло. Все было максимально понятно и прозрачно. Когда на старте дебюта им было велено изображать нежную дружбу, они поначалу отнеслись к этому как к игре. Оба были фактически подростками, которых швырнули за шкирку в безжалостную мясорубку шоу-бизнеса. Они отчаянно скучали по друзьям и семьям, простому человеческому теплу и поддержке. Сперва было неловко обниматься на камеру, но постепенно это вошло в привычку. Они находили в этом странное утешение, и с каждым разом прикасаться друг к другу, обнимать, долго смотреть, мягко улыбаясь и будто разговаривая глазами о чем-то своем, становилось все проще. Пока это не переросло во что-то настоящее. Когда Феликс впервые поцеловал Хёнджина, у того было такое смущенное, умилительно-ошеломленное лицо, что Феликс рассмеялся. Когда Хёнджин через несколько дней сам зажал его в танцевальной студии, где они оттачивали хорягу к MIROH, и поцеловал в ответ, оба хихикали, как дети. Когда после записи одного из первых эпизодов SKZ code они, вернувшись в общежитие, заперлись в комнате, которую Феликс делил с еще тремя мемберами, и долго обнимались, лежа на кровати, перемежая рассказанные друг другу шепотом мечты с легкими поцелуями, было тепло и приятно. Когда Хёнджин впервые забрался руками к нему под майку и погладил намечавшийся пресс кончиками пальцев, а потом сжал в ладонях ягодицы, было томительно сладко. Когда Феликс впервые сделал ему минет перед японским дебютом, было жарко. А когда они в первый раз переспали после съемок God’s Menu, то оба уже сгорали и плавились в объятиях друг друга. Разумеется, на камеру они продолжали изображать невинную нежную дружбу, но взгляды стали откровеннее, прикосновения – настойчивее, и порой контролировать себя было неимоверно сложно. Они учились быть профессионалами, и это стоило обоим колоссального количества нервов и сил. Но они всегда справлялись с этим вдвоем. Пока в компании не заметили происходящее. Остальные мемберы делали вид, что не знают об их отношениях, и в какой-то мере оба были им за это благодарны. Лишь Бан Чан пару раз, краснея ушами, намекал, чтобы они вели себя аккуратнее. Они старались прислушиваться, но надолго их не хватало. Слишком мало было друг друга несмотря на то, что они проводили вместе почти все время. Они – и еще шестеро мемберов, а также неизменные толпы стаффа. Поэтому выкроенное в этом безумном графике время только для двоих становилось поистине драгоценным. А потом грянул гром. После того, как был озвучен запрет на взаимодействие, они продержались около трех месяцев. В то время как Минхо и Джисон спокойно могли обниматься на публике, брать друг друга за руку, откровенно заигрывать, шутить про штамп в паспорте, им было запрещено даже дышать в сторону друг друга. Было неимоверно тяжело, потому что взгляды притягивались как намагниченные, тела сами стремились друг к другу – коснуться хотя бы кончиками пальцев, без слов сказать «я рядом, я с тобой». Все для фансервиса. Ничего для людей. Они ломали себя, а тем временем группа становилась все популярнее. Свободного времени было все меньше, ссор и недопонимания – все больше. Феликс тихо бесился, когда на концертах Чанбин мог спокойно лапать Хёнджина на глазах многотысячной аудитории, отвешивать в его сторону нелепые пошлые шуточки, касаться лица, губ. Хван сначала успокаивал, говорил, что для него это ничего не значит, и вообще ему неприятно, но потом начал огрызаться в ответ. Он тоже уставал и был раздражен всем происходящим, но вместо поддержки на него раз за разом вываливали претензии, и в конце концов все это вылилось в безобразную ссору. Они не разговаривали пару недель, пока тот же Бан Чан уже озабоченно не попросил решить все вопросы между собой, чтобы их проблемы не отражались на группе. Они понимали, что у их отношений нет будущего. У обоих были свои здоровые амбиции, они не хотели ломать выстроенную с таким трудом карьеру, лишаться всего достигнутого и подводить других мемберов. Оба были уже настолько заебаны происходящим, что выход виделся только один. Они решили расстаться. Было больно. Ведь не существовало ни единого шанса отвлечься и забыть, когда они почти каждый день рядом – в офисе, в танцевальной студии, в студии звукозаписи. Во время переездов, перелетов, съемок, фотосессий. Нет возможности залечить сердце, омытое кровью и слезами. Нет времени остановиться и подумать, потому что работы меньше не становится. И оба окунаются в нее с головой, стараясь утопить свое одиночество и боль в улыбках и обожании фанатов. Только эта сублимация – такая же фальшивка, как все продуманные, выхолощенные слова, которые они произносят на интервью. Это цена популярности. Добро пожаловать в мир айдолов. Выключив воду, Феликс вытирается, наносит свой вечерний уход, натягивает домашние штаны с огромной футболкой и идет обратно к себе. После душа тело кажется более легким, мигрень отступила, шум в голове почти улегся, оставив лишь тонкий писк статики на уровне слышимости. Он уже предвкушает, как сейчас рухнет в кровать, немного полистает соцсети и проспит аж целых пять часов до подъема на подгон новых костюмов. Почему их надо подгонять в восемь утра в субботу – загадка вселенной наравне с Большим взрывом и Бермудским треугольником. Все надежды идут по пизде, когда он открывает дверь своей комнаты и сразу натыкается взглядом на Хёнджина, который сидит по-турецки на его кровати, как обычно уткнувшись в телефон. - Что ты здесь делаешь? – Звучит агрессивно, но Феликс сейчас слишком заебан, чтобы проявлять вежливость и усмирять раздражение пополам с глухой болью, которые поднимаются внутри при виде красивого лица и умопомрачительных губ, что слегка поджимаются в ответ на грубость. Он все еще помнит их вкус, хотя очень старался забыть. - Ты выглядел очень уставшим, когда пришел. Хотел спросить, как ты, и убедиться, что все в порядке. – Хёнджин откладывает телефон и опускает руки на свои скрещенные лодыжки. На нем штаны карго с кучей карманов и серое оверсайзное худи. Темные волосы, недавно остриженные под андеркат, стянуты сзади в небрежный короткий хвост. Когда Феликс впервые увидел его новую стрижку, то мог только глубоко дышать и не пялиться слишком откровенно. Ему больше нравилось, как было раньше, но и с этой прической Хван чертовски хорош. Он всегда хорош – с любой стрижкой, цветом волос, с макияжем и без, в любой одежде. Но без нее он просто божественен. Так, стоп. - Я правда устал, - отрезает Феликс, закрывая дверь. Бросает влажное полотенце на спинку стула возле компьютерного стола и запускает пальцы в волосы. – Ненавижу индивидуальные трансляции. - Я тоже. – Хёнджин улыбается уголками губ. – Сидишь как придурок, разговариваешь с телефоном. И комменты почти все одинаковые: «люблю тебя», «женись на мне» и тонны сердечек. - Раньше тебе вроде нравилось. Ты говорил, это вдохновляет. – Феликс прислоняется бедрами к краю стола и опирается на него основаниями ладоней, глядя куда-то в пол. На Хёнджина он старается лишний раз не смотреть: тот по-прежнему завораживает каждым движением, мимикой, темным глубоким взглядом. На людях резкий, эффектный, холодный и уверенный – но на самом деле неуклюжий, излишне драматичный, ранимый, с дурацким смехом и привычкой кусать свои чертовы губы, когда в чем-то сомневается. А сомневается он часто, Феликс знает. Вот и сейчас он почти уверен, что если поднимет взгляд, то увидит, как тот прикусывает нижнюю. - Это было давно, - тихо говорит Хёнджин. – Теперь все по-другому. Феликс кивает, продолжая рассматривать длинные мягкие ворсинки светлого ковра. Расслабленное после душа тело пробирает какое-то странное напряжение, которое начинает скапливаться в воздухе. - Как ты уронил торт? – Хёнджин явно пытается отвлечь его обычным разговором, но получается откровенно хуево. Просто потому что в его присутствии Феликс до сих пор не может расслабиться, все внутри поджимается от едкой горечи и какой-то детской обиды. Хотя никто никого не обижал. Все было исключительно по обоюдному согласию. Но сейчас, когда он так устал, все подавленные эмоции потихоньку поднимаются со дна души, где их долгое время сознательно топили. - Посмотри на ютубе, там в шотсах уже наверняка куча нарезок. – Феликс трет переносицу большим и указательным пальцем. У него просто нет сил поддерживать этот разговор ни о чем. – Джин, я правда очень устал и хочу лечь. Завтра вставать хуй знает во сколько. - Да, я понимаю. – Немного помолчав, Хёнджин встает с кровати и подходит ближе. – Я просто хотел еще раз поздравить тебя с днем рождения. Он достает из кармана худи кожаную коробочку и протягивает ее Феликсу. Тот смотрит в ответ удивленно, наконец поднимает глаза. - Тебе не надо было… - Мне просто захотелось. Посмотришь? Феликс с тихим вздохом берет футляр с логотипом известной ювелирной компании на крышке и поднимает ее. Внутри на черной шелковой подкладке цепочка из белого золота с необычным изящным плетением. Знакомая вещица: почти год назад они с Хёнджином ходили по магазинам, и Феликс на нее залип. Тогда не стал покупать, потому что стоила она, как крыло самолета, его элементарно задушила жаба. Но Хёнджин, оказывается, запомнил, нашел, и вот теперь стоит и мягко улыбается, пока Феликс переводит охуевший взгляд с него на подарок и обратно. - Она же пиздец дорогая. – Он аккуратно достает цепочку и рассматривает мягко переливающиеся перекрученные звенья. – Зачем? - Ну… Тебе же она понравилась. - Хёнджин пожимает плечами и придвигается ближе. – Наденешь? Хочу посмотреть, как она на тебе смотрится, и пойду. Феликс пожимает плечами. Ему, как главному любителю всяких цацек, самому хочется примерить подарок. Он расстегивает крошечный замок, заводит обе руки за голову и пытается закрыть его сзади на шее, но он постоянно соскальзывает. Он тихо матерится и пытается подцепить его ногтями, но ничего не получается. - Дай я. Он замирает, когда тонкие прохладные пальцы аккуратно забирают у него цепочку и защелкивают тугой замочек, едва касаясь шеи сзади. Грязный прием. Феликс знает, что нельзя подпускать к себе Хвана слишком близко, хотя он и так до сих пор под кожей, в сердце. Но они так старательно избегали любого физического контакта с момента расставания, потому что знали – каждое прикосновение, даже самое простое, будет как ожог на беззащитную нежную плоть. И его натурально прошибает обжигающей волной с ног до головы, когда горячие мягкие губы легко, еле ощутимо касаются задней части шеи. - Что ты делаешь? – И так низкий голос звучит еще ниже, на границе между хрипом и шепотом. Он не шевелится, боится обернуться, потому что знает: там, позади – бездна. Стоит совсем рядом, так что он кожей чувствует исходящее от тела тепло, обдает знакомым запахом морского бриза и кедра, смотрит прямо в душу своими бездонными глазами и наверняка кусает грешные полные губы. - Поздравляю тебя с днем рождения? – Звучит настолько неуверенно, что даже сам Хван издает звук, похожий на сдавленное фырканье. А затем, уже не скрываясь, обнимает сзади, и у Феликса рушится весь его кое-как выстроенный на обломках собственной души мир. Потому что он так скучал по этим рельефным рукам, которые сейчас обхватывают его за пояс и прижимают к груди, в которой бешено стучит чужое сердце – он спиной чувствует эти быстрые удары, не уступающие по скорости его собственным. По тому, как Хёнджин утыкается в стык плеча и шеи, обжигая кожу горячим дыханием и смазанным прикосновением губ. По тому, как с ним хорошо, спокойно и уютно, и одновременно горячо и волнующе. Он кладет дрожащую ладонь поверх рук, обнимающих его, и слегка похлопывает по ним. - С… спасибо, Хёнджин. Правда, мне очень приятно… Вместо ответа его резко разворачивают, и он только успевает приоткрыть рот в изумлении, потому что его губы тут же накрывают другие. Горячие, гладкие, мягкие, самые желанные и такие знакомые. Тело моментально превращается в желе, будто из него разом вынули все кости. Хёнджин сминает его губы своими сначала аккуратно, будто ждет, что его сейчас оттолкнут. Но не встречает никакого сопротивления, и начинает действовать смелее: прикусывает их, втягивает в рот нижнюю, проводит языком и раздвигает, чтобы тут же проникнуть им глубже. Касается кончика языка Феликса, и тот наконец отмирает. Вцепляется в толстовку на спине Хвана, сжимает ее в кулаках до треска ткани и подается вперед. Прижимается всем телом и впивается ответным поцелуем так свирепо, что Хёнджин издает тихий удивленный звук. «Наконец-то, наконец-то» - кровь грохочет в ушах вместе с бешеным стуком сердца, усталость отодвинулась на второй план, смытая горячей волной яростного, почти животного желания. Он вцепляется в Хёнджина, как утопающий, кусает, облизывает и сосет его губы, язык, тянет к себе и сам вжимается в его тело. Еще крепче, еще ближе, чтобы урвать еще хотя бы немного этого пьянящего восторга, этого огня, который разгоняет кровь по всему телу и заставляет наконец-то почувствовать себя живым – после почти полугода апатии и жизни на автомате. Хёнджин отрывается от него, быстро глотает воздуха и хватает край домашней футболки, чтобы резко дернуть ее наверх. А в голове Феликса, когда он смотрит на его изумительно красивое лицо с легким румянцем на щеках, с припухшими, покрасневшими губами и черными от желания глазами, внезапно вспыхивает стоп-сигнал. Это опасно. Они оба столько работали над тем, чтобы привыкнуть жить дальше, чтобы идти вперед вместе, но при этом каждый своим путем. Если сейчас сорвутся, если снова сблизятся – это может стать катастрофой и для них, и для всех остальных. Он хватает руки, которые настойчиво стягивают с него футболку, сжимает тонкие, но сильные запястья и выдыхает, ненавидя сам себя: - Джин… М-мы не можем… На это Хван замирает, секунду смотрит ему в глаза тяжелым, давящим взглядом и четко отвечает: - Похуй. И у обоих срывает все предохранители. Они падают на кровать, тесно сплетясь руками, ногами и губами. Остервенело стаскивают друг с друга одежду под треск ткани и тихие стоны, заглушаемые жадными поцелуями. Хёнджин подминает под себя Феликса, облизывает его шею и тихо шипит от невозможности впиться в нее губами и наставить отметин – на видимых частях тела не должно быть никаких повреждений. Феликс вцепляется пальцами в его плечи и спину, желая расцарапать до крови. Чтобы забраться под кожу, к самому сердцу, и остаться там навсегда – в тишине и покое рядом с тем, кто так нужен. Широкие, но такие изящные ладони скользят по всему телу, сжимают до боли и тут же нежно гладят, ласкают и обжигают. Оба тихо стонут, когда возбужденные члены задевают друг друга, а когда Хёнджин обхватывает их оба своей рукой, крепко сжимает и начинает с оттяжкой водить ею вверх и вниз, Феликс вонзает зубы в мякоть своего указательного пальца, чтобы заглушить вскрик. Свободной рукой Хван тянется к прикроватной тумбочке, рывком выдергивает верхний ящик и не глядя шарит в нем в поисках нужных вещей. Ему даже не надо подсказывать, что где: он и так прекрасно знает, помнит, ведь сколько раз они занимались сексом в этой комнате – не сосчитать. И каждый был особенным и незабываемым. Выудив смазку и упаковку с презервативами, он снова падает на Феликса, быстро прикусывает его нижнюю губу и спускается вниз по телу торопливыми поцелуями. Не сдерживается и ставит крошечный засос пониже пупка – там, где вряд ли кто-то увидит. Рывком раздвигает его ноги, садится между ними на колени и выдавливает себе на пальцы смазку. Без запаха – Феликс знает, что он ненавидит приторные лубриканты, и по привычке покупает для себя без ароматизаторов. Хван растирает ее, разогревая, и смотрит хищно, жадно, пожирает взглядом тело перед ним – от светлых волос, разметавшихся по подушке, до ровного члена, подрагивающего над плоским мускулистым животом. Опускается взглядом чуть ниже, туда, где между широко раздвинутых ног видна аккуратная розовая дырочка, сейчас такая сжатая и крошечная, и облизывает свои блядские губы. - Давно тебя растягивали? – Он подается вперед, опирается на одну руку, нависая над Феликсом, и скользкими от смазки пальцами поглаживает узкий вход. - Вчера… я сам, пока был в душе… - Феликс нетерпеливо кусает губы и ерзает, пытаясь самостоятельно насадиться на пальцы. Между ног печет от желания поскорее ощутить их внутри. - Ты думал обо мне? – Хёнджин слегка надавливает на колечко мышц и плавно проникает внутрь на одну фалангу. Феликс тут же подается вперед и снова кусает себя за ребро ладони, когда палец свободно проскальзывает глубже. - Да. – Глаза закатываются сами собой, когда внутрь почти сразу входит второй палец. Хёнджин начинает двигать ими, растягивать тугие стенки, разводя пальцы на манер ножниц. Движения плавные, аккуратные, но видно, что он еле сдерживается – по дрожи, пробегающей по сильным рукам, по прерывистому дыханию и жгучему, напряженному взгляду. Феликс тянется к нему, и Хёнджин склоняется, целует горячо, мокро и глубоко. Одновременно начинает активнее двигаться в нем, и Феликс тихо скулит, насаживаясь на его пальцы самостоятельно. Когда Хван задевает кончиками простату, его подбрасывает на постели, с губ срывается тихое ругательство, перед глазами начинают вспыхивать фейерверки. Хёнджин улыбается в поцелуй – хитро, с каким-то садистским удовольствием, прежде чем еще раз нажать на чувствительный бугорок и буквально увидеть, как Феликс начинает распадаться под ним на части. А ведь он еще не вошел. Когда еще один палец начинает входить свободно, Феликс сжимает на затылке волосы Хвана и выдыхает: - Я готов, давай. Тот отстраняется и смотрит вопросительно. - Еще только три. Тебе нужно четыре, чтобы не было больно… Феликс кусает губы, смотрит отчаянным, поплывшим взглядом, подается бедрами вперед так, что длинные, изящные пальцы входят в него до конца, и зеркалит сказанное недавно Хёнджином: - Похуй. И тот больше не сомневается, потому что уже просто нет сил. Вытаскивает пальцы, зубами вскрывает презерватив и раскатывает его по подрагивающему от возбуждения члену. Добавляет смазки и мажет головкой несколько раз по растянутому, сжимающемуся вокруг пустоты входу. Страшно хочется войти рывком, до самого конца, чтобы сходу начать втрахивать в кровать до головокружения и звезд перед глазами, но остатками здравого смысла он понимает, что, несмотря на слова, Феликс еще недостаточно растянут под него. У Хвана солидный член, а причинять боль – меньшее, что он сейчас хочет. Поэтому он собирает остатки силы воли и входит медленно, перебегая взглядом от дико возбуждающего вида на то, как растягивается припухшее колечко сфинктера вокруг крупной головки, к лицу Феликса, который стиснул зубы и зажмурился. Оба тихо шипят, один – от болезненной узости, другой – от распирающего чувства, от которого успел отвыкнуть. Феликс часто дышит, на глаза наворачиваются невольные слезы. Он пытается расслабиться и коротко стонет, когда головка наконец проскальзывает внутрь. Хёнджин обхватывает его за пояс, слегка приподнимает за бедра и начинает медленными, плавными толчками двигаться. Феликс открывает глаза и встречает затянутый поволокой желания и страсти знакомый темный взгляд, от которого по телу пробегают мурашки. Только он один может видеть Хёнджина таким – чертовски горячим, растрепанным, с зацелованными губами, которые он снова кусает, пока с каждым толчком погружается все глубже. Только он может смотреть, как его обнаженные бедра двигаются сводящей с ума волной, как красиво выделяются косые мышцы на подтянутом животе, уходя вниз, туда, где его член уже до самого основания вошел в узкую дырочку. Только он может наблюдать, как Хван откидывает голову, открывая покрытую испариной шею с прилипшими темными прядками, на которой трепещет острый кадык от беззвучного стона. Любая стэй убила бы за такое зрелище, но все это великолепие – только для него. Хёнджин ложится на него сверху, накрывает губами его губы и начинает двигаться в нем в завораживающем, тягучем ритме. Феликс внутри одуряюще горячий и все еще очень узкий, и Хван ждет, когда его член достаточно растянет тугие стенки и начнет входить свободнее. А пока ловит губами прерывистые вздохи, млеет, когда короткие, аккуратные пальцы сжимают в кулаке его волосы на затылке, а сильные ноги крепко обхватывают за пояс. Они двигаются, как одно, налаженными, подстроенными друг под друга движениями. Феликс еще болезненно жмурится, с уголка его глаза соскальзывает слезинка, и Хёнджин успевает слизнуть ее прежде, чем она исчезает в светлых волосах. Зажатый между их телами член Феликса сочится смазкой, и он снова закатывает глаза от почти болезненного двойного удовольствия. Но понимает, что такими темпами кончит очень быстро, поэтому выдыхает в губы Хёнджину: - Трахни меня сзади, как ты любишь… Тот не может отказать в такой просьбе. Он плавно выходит и резко переворачивает Феликса на живот. Рывком вздергивает его за бедра, заставляя приподнять зад, и несколько мгновений любуется этой невероятной картиной. В ровные подтянутые ягодицы так и тянет вцепиться зубами. Растянутая дырочка между ними сладко сжимается и пульсирует вокруг пустоты, так и просит, чтобы ее заполнили. Феликс прекрасно знает, как Хёнджину нравится этот вид. Именно поэтому он раньше так часто ставил его в эту позу и мог подолгу вылизывать, выбивая высокий скулеж и отчаянные мольбы трахнуть его уже членом, а не языком. Вот и сейчас Хван не может удержаться и широко проводит языком между мягкими полукружьями. Феликс дергается и утыкается лицом в подушку, глуша в ней очередной стон. Заводит руки за спину, опирается на постель плечом и щекой, обхватывает свои ягодицы и разводит их в стороны, открывая полный доступ. - Джинни, пожалуйста… - Что «пожалуйста»? – Хван низко мурлычет, хотя у самого уже ноет низ живота и дрожат руки от желания снова оказаться внутри. - Вставь мне… - Они оба знают, как у него сносит крышу, когда Феликс вот так откровенно просит. Такой открытый, такой нуждающийся… - Вставить что? Вот это? – Тонкие ловкие пальцы дразнят края пульсирующей дырочки, легко проникают внутрь наполовину, вызывая у Феликса глухой стон досады и удовольствия одновременно. - Я хочу твой член в своей заднице, Хёнджин. Тот снова хитро улыбается, вытаскивает пальцы, приставляет головку ко входу: - Как скажешь, малыш, - и одним плавным сильным толчком входит на всю длину. У Феликса снова наворачиваются слезы на глаза, он давится воздухом и замирает с открытым ртом, но Хван не дает ему опомниться. Он крепко обхватывает его за бедра и начинает трахать так, как любит больше всего – с оттяжкой, глубоко, жестко, грубо и быстро. Член раз за разом бьет по простате, и Феликс снова утыкается лицом в подушку, потому что сдерживать стоны нет сил. Хёнджин вбивается в него в диком, бешеном темпе, шумно дышит и вновь облизывает губы, глядя, как его член снова и снова входит между аппетитных ягодиц. Покрытые испариной тела влажно поблескивают в свете прикроватной лампы, слышно только тяжелое дыхание, короткие тихие стоны и звонкие шлепки яиц по ягодицам. Феликс приподнимает голову, чтобы глотнуть воздуха. Тут же изящные пальцы хватают его за волосы на затылке и мягко, но настойчиво тянут назад, заставляя приподняться и сильно прогнуться в спине. Не прекращая свирепо вдалбливаться в него, Хёнджин обхватывает его одной рукой поперек живота, а ладонь другой кладет на тонкое открытое горло. - Как же в тебе охуенно, Ёнбок-и, - выдыхает он на ухо и крепче сжимает пальцы на его шее – так, чтобы ощутимо чувствовалось давление, но при этом было достаточно воздуха. – Такой узкий и податливый, так хорошо меня принимаешь… Ты часто растягивал свою дырочку, думая обо мне? - Да. – Феликс хватает ртом воздух и изо всех сил старается не сорваться на громкий стон, пока член в нем с каждым разом долбит прямиком в простату. Он чувствует, как зубы Хёнджина прикусывают ухо, как рука ползет ниже по животу и обхватывает его член, двигаясь в противовес бешеным толчкам внутри мучительно медленно. – Я представлял, как ты меня трахаешь… вот как сейчас… - Тебе так нравится? – горячо выдыхает Хван, начиная быстрее надрачивать ему. Яйца тяжелеют, щеки начинают гореть, все тело напрягается, и он понимает, что уже близко. - Очень… - От очередного толчка Феликс резко выдыхает, вцепляется обеими руками в ладонь на своем горле и крепко зажмуривается перед тем, как заскулить. – Джин, я… - Давай. Пальцы, обхватывающие его член, сжимаются крепче, и через несколько секунд Феликс бурно кончает, пачкая простыни, ладонь Хёнджина и собственный живот. От того, как он сильно сжимается вокруг члена Хвана, тот глухо стонет, утыкается во влажный светлый загривок и после нескольких жестких, рваных движений кончает следом глубоко внутри в презерватив. Колени у Феликса разъезжаются, он обвисает в сильных руках, и Хёнджин опускает его на постель. Наваливается сверху, пытается отдышаться и отойти от фейерверков перед закрытыми глазами. Феликс спиной чувствует, как быстро, загнанно колотится его сердце. Никто и никогда из всех партнеров, которые у него были, не был способен на такой бешеный темп. Хёнджин не зря столько времени угробил в танцевальном и тренажерных залах и по праву зовется ведущим танцором. Он выносливый, как дикий мустанг. Они лежат, восстанавливая дыхание и пытаясь вернуться на землю после яркого, оглушительного оргазма. Хёнджин убирает руку с шеи Феликса, накрывает его безвольную ладонь и переплетает с ним пальцы. Феликс слегка сжимает их в ответ, вытягивается под ним и блаженно закрывает глаза. Тяжесть тела сверху кажется такой правильной и привычной, что в груди начинает щемить от избытка чувств. - Эй, Ёнбок-и. – Хван все же приподнимается на локте и легко касается губами его шеи сзади. На губах остается привкус соли и солнца. - А? – Тот нехотя открывает глаза и ерзает, укладываясь поудобнее. На него снова накатывает усталость, только теперь она чисто физическая, простая и понятная. - Так как тебе мой подарок? – Хёнджин хитро улыбается, коленями шире раздвигает ему ноги и делает легкое движение бедрами. Феликс с деланным недовольством стонет, потому что поясница отзывается давно забытой тупой болью. - Я же уже сказал спасибо. - И все? – В голосе Хвана слышны знакомые хнычущие нотки. Он снова проводит губами по шее сзади и легко прикусывает кожу на плече. – Я же так старался… - По-моему, ты только что получил самую искреннюю и горячую благодарность, какую только можно придумать. – Феликс изо всех сил сдерживает улыбку, слыша недовольное сопение в ответ. Такой красивый, горячий, влажная мечта миллионов – но иногда ведет себя как ребенок, ей-богу. - А если этого мало? – Рука Хёнджина спускается ниже по спине, накрывает ягодицу, слегка сжимает ее и оттягивает в сторону. - Не борзей, а? Нам и так грозит пиздюлями, если кто-то узнает об этом… поздравлении. - Я не имею права поздравить мембера своей группы? - Право можешь иметь. Мембера нельзя. Оба молчат, потихоньку возвращаясь из эйфории в реальность. Разговаривать о том, что было раньше и извиняться за только что произошедшее ни у того, ни у другого желания нет. - Нам осталось спать четыре часа. – Феликс шевелится, пытаясь выбраться из-под стройного поджарого тела. - И какой тогда смысл ложиться? – Хёнджин делает еще один легкий толчок бедрами, и поскольку он так и не вышел, Феликс чувствует, как он снова начинает твердеть внутри. - Ты обалдел? У нас завтра расписание бешеное. - Ну и хуй с ним. – Еще один толчок – и Феликс закусывает губу, чтобы не застонать. Собственный член тоже начинает проявлять признаки жизни. - Слушай, мы и так только что натворили хуйни, давай не усугублять. Крис нам обоим яйца оторвет, если узнает. - Нет. - Хван, иди в жопу! – Феликс возмущенно возится, но сильные руки упираются ему в плечи и припечатывают обратно к кровати. Хёнджин приподнимается, опускает взгляд на свой член между его ягодиц и снова блядски улыбается: - Так я уже.