Маниакальный синдром

Бармен смотрит на меня с явным скепсисом, когда я заказываю двадцать шотов текилы. У паренька брови ползут вверх и рот так красноречиво открывается, что становится его жаль. И себя мне тоже жаль, если я произвожу впечатление человека, который в одиночку может прикончить столько текилы. Нехотя поворачиваюсь и пальцем указываю на круглый столик в углу зала, за которым сидят мои друзья. Бармен облегченно выдыхает и начинает готовить заказ. Лениво прислоняюсь бедром к высокой барной стойке, складываю на ней руки и, приняв максимально удобную позу в положении стоя, терпеливо жду текилу. Сейчас это единственное, что хоть немного скрасит мне настроение и поможет унять раздражение, клубящееся внутри последние несколько дней. Окидываю хмурым взглядом остальных посетителей клуба. Сидящий неподалеку мужик в компании приятелей смотрит на меня так пристально, что в любой другой раз я бы смутилась, но сейчас… откровенно плевать. И на него, и на его похотливые взгляды, которыми он скользит по моему телу. Я знаю, что хорошо выгляжу в своем платье от Balmain, стоящем, как месячная зарплата среднестатистического офисного клерка. И волосы у меня красиво уложены, и макияж выгодно подчеркивает черты лица, и даже эти дурацкие босоножки на огроменных шпильках, от которых жутко болят ноги, но я стойко терплю дискомфорт. Я не слепая — видела свое отражение в зеркале, когда одевалась. Знаю, что чертовски привлекательна. Только вот есть нюанс: за внешней красивой оболочкой скрывается что-то совсем вялое, зачахшее и постепенно умирающее. Прошло две недели. Две гребаных недели, а если точнее — четырнадцать дней и пять часов с момента, как Маль вышел за порог моей квартиры и скрылся в полумраке лестничного пролета. И с того вечера я не видела его ни разу и, более того, не контактировала с ним вообще никак. Он не пишет. Не звонит. Не появляется спонтанно на моем пороге. И я должна быть за это ему благодарна — он дает мне свободу действий, не лезет в личное пространство, позволяет играть в иллюзию нормальности, словно ничего в моей жизни не поменялось и она осталась такой же, какой была еще совсем недавно. Но все это брехня. Поменялось. Все поменялось до дикости и зубного скрежета, иначе я бы сейчас не чувствовала себя сорванным с клумбы цветком, с которым поигрались, а потом выбросили за ненадобностью. Все еще красивая, но уже медленно увядающая. В первую неделю было терпимо. Я почти о нем не думала, старательно гнала из головы все мысли и расплывчатые образы, сосредоточившись на работе. Пятидневная командировка в Тель-Авив внесла краски в мою жизнь и позволила отвлечься, занимаясь любимым делом. Конференция Международного социально-экологического союза подарила много приятных впечатлений и познакомила с новыми людьми, которые в дальнейшем мне пригодятся. Никогда не бывает лишним обзавестись полезными связями. Но стоило вернуться в суровую реальность и очутиться в своей квартире, как тяжелый груз одиночества разом рухнул на плечи и буквально придавил к полу. Я никогда не страдала излишней эмоциональностью (хотя многие с этим не согласятся), но в тот вечер проплакала больше часа, сидя на полу своей гостиной и таращась на город за панорамными окнами. Порывалась схватить телефон, найти нужный контакт и позвонить, наступая на горло своей гордости, но… сдержалась. Я не хочу ему навязываться. Не хочу делать первые шаги и демонстрировать, что наше знакомство оказало на меня куда больший эффект, чем казалось изначально. Я не из тех женщин, которые бросаются в ноги мужчинам, лишь бы выклянчить крупицу их внимания. Я слишком себя уважаю. Мать может мной гордиться. Как жаль, что ей всегда было плевать. На следующий день стало хуже. Одиночество ядовитыми острыми когтями разрывало грудную клетку и заставляло меня, свернувшись калачиком, кутаться в одеяло и лежать в кровати, пропитавшейся выплаканной болью. Мурчащий рядом Энакин совсем не спасал. Он смотрел на меня своими большими желтыми глазами-фонариками и жалобно мяукал, будто спрашивая, что творится с его непутевой хозяйкой. А я только могла, что протянуть дрожащую руку и зарыться пальцами в густую теплую шерсть, очень некстати вспоминая, как недавно ладонь, гораздо крупнее моей, так же гладила Эни. К концу второй недели я чувствовала себя морально раздавленной и физически истощенной. Появилась незнакомая доселе апатия, а головные боли участились. Меня несколько раз стошнило в офисе, и Дино, единственный знающий правду о происходящем, сочувственно качал головой и смотрел на меня с тревогой. Наверное, мне стоило сдаться, забыть о своей никчемной гордости и написать ему или позвонить, но… Я просто боялась. Я до леденящего кровь ужаса боялась, что он прочитает мое сообщение и проигнорирует его, а звонок вовсе сбросит. Я ведь совсем не знаю этого человека. Я понятия не имею, чего от него ожидать. Но он четко дал понять в прошлый раз, что наша встреча не последняя. Так какого черта он молчал целых две недели? Чувствую себя использованной. И самую малость грязной, потому что позволила ему вот так просто войти в свою жизнь и как следует потоптаться там грубой подошвой армейских ботинок. Набросилась на него, буквально продемонстрировала свою слабость и получила отказ. Если бы от стыда можно было провалиться под землю, я бы уже давно наворачивала круги в аду по Данте.       — Мисс, ваш заказ, — голос бармена вырывает из тревожных мыслей. Моргаю пару раз, избавляясь от наваждения, и, благодарно кивнув парнишке, подхватываю декоративную деревянную доску с расставленными на ней шотами текилы и разложенными дольками лайма. На вес тяжелая, но я справлюсь, нести не так далеко. Прохожу мимо столика, где продолжает сидеть мужик с похабным взглядом, и буквально чувствую, как меня облапывают глазами. Господи, как же я ненавижу подобное внимание. Хочется потянуть ткань платья пониже, прикрывая ноги, или вовсе покинуть это заведение.       — А вот и текила, налетайте! — придаю голосу максимум восторга, водружая выпивку на столик. Ребята улюлюкают, сразу тянутся за шотами и смотрят на меня с благодарностью. Все, кроме Дино. В отличие от остальных, он за моей напускной маской радостного предвкушения замечает куда менее приятные эмоции.       — Я уже представляю, как у меня утром будет трещать голова, — Мими очаровательно морщится, залпом опрокинув текилу. Откровенное вранье. Она единственная из всей нашей компании может выжрать несколько бутылок, а на утро проснуться совершенно здоровой. Сидящий рядом Кристофер смотрит на нее с улыбкой и слегка приобнимает за плечи, когда она размахивает ладошкой перед лицом, пытаясь унять жар от выпитого алкоголя.       — Обещаю сделать всё, от меня зависящее, чтобы ты страдала меньше, — он усмехается так, что не остается сомнений в том, какие именно методы будут задействованы для поднятия настроения Мими. По привычке бросаю быстрый взгляд на Дино. Он владеет эмоциями гораздо лучше меня, но все равно успеваю заметить тоску, мелькнувшую во взгляде голубых глаз. Уже три года прошло, а он до конца так и не смирился. У них с Мими все только закручивалось и обещало перерасти во что-то серьезное, но… просто оказалось не по пути. Просто она встретила Кристофера — свою родственную душу. И стала счастливой без Дино. Такое случается. Такова наша жизнь.       — За что пьем? — Ади пододвигается ближе ко мне и слегка задевает плечом.       — За одиночество, — бурчу я, на что рыжий только закатывает глаза. — За отсутствие привязанностей и свободу выбора.       — В тебе умирает великий философ, Уокер, — стопку Ади выпивает, но без явного удовольствия и согласия с моим тостом. Его пары сейчас с нами нет, Сэми по делам поехал в Лос-Анджелес и вернется только через четыре дня, но даже в его отсутствие Ади чувствует себя привязанным к нему. И, что самое удивительное, его все устраивает. Такой расклад свободолюбивому взрывному парню, которого я знаю со школы, по душе. Что с вами творит связь? Как вы живете с этими чувствами? Не отвечайте. Не хочу ничего знать. Хочу сегодня напиться и отключиться так, чтобы свое имя не вспомнить. Алкоголь хреновое лекарство, но выбора у меня нет. Так я хоть немного могу заглушить ту тоску, что поселилась за ребрами. Время ползет медленно и в то же время пролетает как в ускоренной перемотке. Мы пьем, а потом танцуем. Затем снова пьем, веселимся, смеемся и опять танцуем. И так по нескончаемому замкнутому кругу, пока конечности не перестанут слушаться, а алкоголь не польется обратно через глотку. Мими и Крис жмутся друг к другу в уголке, а я стараюсь не покидать компанию Дино и Ади. Им я доверяю и чувствую себя комфортно рядом с ними. Не хочется оставаться одной на танцполе в окружении десятков пьяных незнакомых людей. Я не страдаю клаустрофобией, но в таких под завязку забитых помещениях мне становится немного не по себе. Музыка ускоряется, становится громче. Текила раскаленной массой течет по венам и разносит удивительную легкость, даруя мне крылья. Сейчас я чувствую себя свободной, пока смеюсь, запрокинув голову. Крепко держусь за руку Дино, заставляя его двигаться, пока Ади рядом и сам неплохо справляется, выплясывая такие пируэты, что удивительно, как его еще не стошнило. Не хватает только Сэми и Люцифера. Но Сэми работает, а Люци… у него очередная драма в отношениях с Ости. Вот он — классический случай, когда, даже будучи соулмейтами, люди умудряются постоянно цапаться и выносить друг другу мозги. У них этот Марлезонский балет длится со школы, и иногда мне их становится жаль. Потому что годы идут, а их отношения так и продолжают вертеться на пороховой бочке, которая рано или поздно взорвется. Связь соулмейтов не так прекрасна, как нам с рождения пытаются доказать. И вся эта пропаганда об идеальной совместимости родственных душ яйца выеденного не стоит, если по итоге люди, даже в отношениях, все равно страдают. Ади все-таки начинает тошнить. Он поспешно ретируется с танцпола и несется в сторону коридора, ведущего к туалетам. Я провожаю его злорадствующим взглядом и криво улыбаюсь. Пусть хоть кому-то будет так же хреново, как и мне. Диджей что-то объявляет в микрофон и ставит новый трек. Более спокойный, медлительный, точно не предназначенный для диких плясок. Я разочарованно вздыхаю и разворачиваюсь, чтобы притянуть Дино к себе, но понимаю, что его рядом нет. Среди толпы у барной стойки мелькает белая рубашка. Дино прижимает телефон к уху и пробирается к выходу. Класс, и кто такой важный мог ему позвонить, раз он решил кинуть меня посреди этого хаоса? Я разочарована? Вовсе нет. Алкоголь в крови забродил до такой степени, что мне теперь вообще плевать на все происходящее вокруг. На танцполе покачиваются сладкие парочки, но я их игнорирую, закрываю глаза и в гордом одиночестве начинаю двигаться в такт музыке. Обнимаю себя руками, даря сомнительную иллюзию чужого присутствия. Пальцы скользят по разгоряченной коже, щекочут кончиками, и я улыбаюсь. Мне приятно касаться себя вот так — среди толпы незнакомых людей, оставаясь наедине сама с собой. В этом есть что-то забавное, ведь я в очередной раз бросаю вызов судьбе и заявляю, что мне никто не нужен. Я сама со всем справлюсь. Я взрослая девочка. Я могу обнять себя, подарить себе цветы и… как там поет Майли Сайрус? Сама держать себя за руку и быть счастливой? Я ощущаю чужое приближение еще до того, как чья-то рука ложится мне на плечо и давит, заставляя повернуться. Нехотя открываю глаза и смотрю на нарушителя своего спокойствия. Ох, сейчас происходит самая клишированная сцена, которая только может быть. Мужчина, весь вечер пожирающий меня взглядом, наконец отыскал у себя стальные яйца и ринулся в бой. Стоит рядом, горячим дыханием мне ухо обжигает и говорит, говорит, говорит, а я слов не могу разобраться. Настолько отключилась от происходящего. Мне неприятно прикосновение его руки, сжимающей мое предплечье. Не нравится его откровенный взгляд, скользящий по зоне моего декольте. Вырез у платья не настолько глубокий, но незнакомцу хватает наглости заглянуть под таким углом, чтобы наверняка рассмотреть округлые полушария груди. Фу. Просто фу.       — Уберите руку. Пож-жалуйста, — слегка запинаюсь, потому что выпитый алкоголь дает о себе знать. Мне не страшно, я понимаю, что посреди толпы людей мне никто ничего не сделает, да и друзья все еще где-то неподалеку. Но мне просто омерзительна сама мысль, что какой-то мудак весь вечер пялился на меня, как на сексуальный объект похотливых желаний, и теперь подошел заявить свои иллюзорные права. Он снова что-то говорит. Мне чертовски это надоело. Я не фанатка кинематографичных сцен, мелькающих в каждой мелодраме. Я сейчас должна начать активно вырываться из чужой хватки, отталкивать его и слезно молить отпустить, а потом в сюжет ворвется мой личный герой, набьет морду этому козлу и, закинув меня на свое крепкое рыцарское плечо, унесет отсюда. Такие дерьмовые фильмы крутят в кинотеатрах на день Святого Валентина. Такие клишированные бульварные романы пылятся на самых дальних полках читальных залов, потому что сейчас другое время, другой век. Девушкам не нужны рыцари на белых конях, спасающие их от чудовищ. Девушкам нужны сами чудовища.       — Отпустите, — вновь повторяю я, слишком поздно заметив, что мы сошли с танцпола. Незнакомец ведет меня за собой вдоль барной стойки в сторону длинного коридора. Он не тащит, не дергает грубо и не доставляет боль, сжимая руку. Со стороны может даже показаться, что я иду за ним по своему желанию, но правда такова, что у меня просто нет сил сопротивляться и устраивать скандалы. Меня накрывает таким тотальным безразличием, что на долю секунды даже становится страшно. Я буду так же реагировать, если этот придурок затащит меня в туалет и прямо там попытается как следует поиметь? Или, что хуже, он окажется серийным маньяком и прирежет меня за ближайшим поворотом? Не знаю. Мне просто все равно. Я плыву по течению и не нахожу в себе сил сопротивляться.       — Как тебя зовут?       — Что? — хрипло шепчу я, с трудом фокусируясь на лице напротив. Мы стоим в полумраке коридора, мимо проходят люди, но никто не обращает на нас внимания. Я прижимаюсь спиной к холодной шершавой стене, пока мужчина нависает надо мной.       — Как тебя зовут? — повторяет он, а я глупо моргаю, пытаясь уловить суть разговора.       — Виктория. Имя срывается с пересохших губ, и впервые за вечер я чувствую живой импульс, выталкивающий меня из этого концентрированного безразличия. Я никогда не представляюсь полным именем, оно с раннего детства ассоциируется у меня с грозным нравоучительным тоном матери, которым она любила говорить о моей никчемности и бесполезности. Я не люблю свое имя, но… почему-то сейчас мне хочется назваться именно так.       — Поедешь со мной, Виктория? Нам будет весело вместе, — мужчина наклоняется, едва не мажет губами по моей щеке. — Я сделаю тебе хорошо.       — Как ты сделаешь ей хорошо сломанными руками? Все меняется стремительно. Еще буквально секунду назад незнакомец стоял напротив, нависая и прижимаясь ко мне, а через мгновение на его месте оказывается пустота. Я растерянно хлопаю глазами и смотрю перед собой, словно сейчас мужчина вернется, но громкий звук удара окончательно ставит точку на этой неудавшейся сцене никчемного соблазнения. Поворачиваю голову и вижу широкую спину. Чертовски знакомую по очертаниям спину. Мне хочется истерично рассмеяться и убежать отсюда, сломя голову, чтобы вновь затеряться в толпе. Но единственное, что я могу делать — просто продолжать смотреть, как Маль локтем давит на шею мужчины, вжимая его в стену. Судя по стремительно бледнеющему лицу, кислорода в жизни несостоявшегося Казановы сейчас сильно не хватает. Я не слышу, что Маль ему говорит. Вижу только, как его губы двигаются, а челюсти напрягаются так, что могут треснуть. На крепкой смуглой шее натягивается жила, и это самое восхитительное зрелище, что я когда-либо видела. Хочется подойти, прижаться к нему и лизнуть гладкую кожу. На вкус он окажется таким же, как и в прошлый раз? Или адреналин и злость добавляют свои нотки? Мужчина что-то бормочет, а Маль выглядит так, точно прикладывает максимум усилий, чтобы не убить его. Он ведь может. Наверняка убивал раньше. Сколько он служит в спецназе? Как давно носит эту охренительно горячую черную форму? Смысл ее мрачности в том, что пятен крови не видно? Так много вопросов. И так мало ответов. У меня мозги в кашу, координация ни к черту, а я все равно понимаю, что ни черта не знаю об этом человеке. А он знает обо мне все. Или практически все. Это раздражает, бесит до жути. Чувствую себя беспомощной и слабой заложницей обстоятельств. Собираюсь отлипнуть от стены, развернуться и уйти, но протяжный крик боли лишает меня возможности двигаться. Я округлившимися от ужаса глазами смотрю, как Маль сжимает руку мужчины и выворачивает ее под таким углом, что целостность костей сохранить невозможно. Раздается хруст, похожий на звук, когда наступаешь на случайно оброненные на пол куриные косточки. Меня сейчас вырвет. Прижимаю ладони ко рту и испуганно замираю, боясь пошевелиться. Любое крошечное движение может спровоцировать приступ тошноты, а я не хочу заблевать свои любимые дизайнерские босоножки. Они винтажные, из старой коллекции. Я ненормальная, если в такой момент думаю о своей обуви, а не о человеке, пострадавшем из-за меня? Мужчина тяжело дышит, скулит и прижимает к груди сломанную руку, а Маль продолжает что-то ему говорить. Затем медленно разворачивается, смотрит на меня и… Я тону. Я просто падаю в ледяной ров с водой, куда спрыгнула, как следует разогнавшись. Сотни и тысячи маленьких иголок вонзаются в мое тело и парализуют холодом, когда я сталкиваюсь взглядом с двумя черными омутами. В них сейчас ни капли света. Только пронзающий насквозь мрак и обещание чего-то ужасного. Но это длится всего мгновение. Маль смаргивает пелену и подходит ко мне ближе. Склоняет голову набок и скользит изучающим взглядом, как любопытный лепидоптеролог, булавками пришпиливший бабочку к доске. Его глаза задерживаются на моих открытых плечах, груди, затем ползут ниже, очерчивая изгибы талии и бедер. Мне хочется прикрыться, накричать на него и потребовать, чтобы отвернулся. Потому что он не имеет права пропадать на гребаных две недели, игнорировать меня, заставлять захлебываться от одиночества и тоски, а потом появляться, как хренов темный рыцарь, спасающий даму в беде. Пошел к черту. Просто катись к дьяволу. Ты мне не нужен! Я тебя не хочу! В мыслях одно, на деле же совсем другое. Он протягивает руку, смотрит вопросительно, а я, как последняя идиотка, тянусь к нему и касаюсь пальцами его раскрытой ладони. Капкан захлопывается моментально, горячее прикосновение обжигает кожу подобно раскаленному железу, но я не отшатываюсь, не издаю ни звука. Просто послушно следую за ним, когда он тянет меня за собой в сторону выхода из клуба. И вдруг делает то, от чего мое глупое, наивное сердце замирает. Маль обнимает меня, обхватив за плечи и прижав к себе. Я издаю звук, похожий на скулеж побитой собаки, когда носом вжимаюсь ему куда-то в грудь, пока мы идем дальше. Даже если он ведет меня в преисподнюю, мне сейчас глубоко наплевать. Я вновь чувствую его запах и жар, исходящий от сильного тела. Этого достаточно, чтобы почувствовать себя живой полноценной личностью, а не эрзацем человека. На улице душно даже поздней ночью, плиты городского тротуара отдают жар, скопившийся за день. Мне срочно нужно освежиться, выпить что-нибудь холодное или с головой нырнуть в прорубь, чтобы протрезветь и прочистить мозги. Но ничего подходящего поблизости нет. Только припаркованный автомобиль, к которому Маль меня ведет. Открывает переднюю пассажирскую дверь и помогает мне сесть. Я не сопротивляюсь. Не думаю о том, что телефон вместе с сумкой оставила в клубе, как и друзей, не предупредив их. Мне просто хочется уехать как можно дальше и забыть обо всем, что происходило последние полчаса. Ощущение чужих фантомных прикосновений отвратительно. Маль садится рядом и включает климат-контроль. Подувший откуда-то сбоку прохладный воздух срывает с моих губ облегченный вздох. Я прикрываю глаза и откидываюсь назад на мягкую кожу пассажирского кресла. Это почти блаженство. Почти, не считая головной боли, которая чуть приглушилась, но не прошла полностью. Слышу рядом шевеление, а потом прохладная ладонь ложится мне на лоб и слегка давит. Я моментально распахиваю глаза, сталкиваясь с настойчивым взглядом. Маль не говорит ни слова, только наклоняется ближе и смотрит так внимательно, словно я в любой момент могу бездыханным трупом сползти на пол машины.       — Привет, — с трудом открываю пересохшие губы. Пытаюсь улыбнуться, но получается откровенно хреново, как перекошенная гримаса куклы из фильма ужасов. Тянусь к нему ближе, сама не зная, что именно хочу сделать. Но не успеваю. Головокружение становится сильнее, перед глазами все плывет и последнее, что я замечаю — испуг, промелькнувший на красивом скуластом лице. Потом наступает блаженная темнота.

***

Все грешники попадают в ад. Это непреложная истина, которую в католических воскресных школах вдалбливают детям с ранних лет. Я в церковь ходила редко, да и то, пока бабушка была жива. А после ее смерти и вовсе забросила. Ничего не имею против религии, но меня она никогда не прельщала. В ней слишком много несостыковок и двойных стандартов. Но, тем не менее, если ад действительно существует, то я не знаю, где так сильно нагрешила, что теперь вынуждена вариться в самом его эпицентре. Первое, что я чувствую — боль. Она охватывает все органы, ядовито ласкает конечности и стальным молотом бьет по несчастной наковальне моей настрадавшейся головы. Я с огромным трудом открываю глаза и тут же жмурюсь обратно, когда яркий солнечный свет кислотой обжигает сетчатку. Господь и все ангелы, избавьте меня от лукавого! Я больше никогда не буду грешить, честное слово. Только задерните шторы. Почему они вообще открыты? Я всегда их запахиваю ночью перед сном, чтобы избежать вот таких сюрпризов. Стоп. Шторы. Медленно приоткрываю веки, и на этот раз попытка венчается успехом. Глазам все еще больно, но они быстро привыкают. Ошарашенно таращусь на шторы, которых в моей квартире никогда не было. Просто черные и такие плотные, что через них даже воздух проходить не должен, не говоря уже о солнечном свете.       — Твою мать, — хрипло шепчу я и дергаюсь из-за мерзких царапающих звуков, вылетающих изо рта. Голос как у алкоголика со стажем. Пора завязывать с текилой, но сначала нужно разобраться, куда она занесла меня на этот раз. Я кое-как упираюсь локтями в твердый матрас и приподнимаюсь. Тело ломит, мышцы протестующе ноют, но я не сдаюсь. Быстрый осмотр окружающей обстановки наводит меня на мысль, что эта комната мне не знакома. Абсолютно чужая спальня. Аскетично обставленная, кстати. Из мебели в ней только кровать, пара тумб по бокам, высокий платяной шкаф и глубокое кресло в углу комнаты. Все преимущественно темных оттенков, даже постельное белье черно-графитовое. Странный фыркающий звук, раздавшийся где-то снизу, вызывает желание подскочить и заорать от испуга, но я сдерживаюсь. Опасливо опускаю взгляд и только сейчас замечаю мохнатую морду, глазеющую на меня с пола. А от приступа милоты сердце может остановиться? Потому что я точно нахожусь на грани. Возле кровати сидит самая очаровательная собака, которую я когда-либо видела. Рыжий корги с лисьими торчащими ушами, вытянутой мордашкой и такими большими чистыми глазами, что в них утонуть можно.       — Это кто тут такой хорошенький? — я начинаю сюсюкать. Это что-то неконтролируемое, заложенное на таком глубоком уровне, что проигнорировать невозможно. А когда корги забавно склоняет голову набок и высовывает язык, я вовсе готова завизжать от восторга. — Привет! Быстро сажусь на кровати и скидываю ноги на прохладный пол. Гладкая поверхность приятно щекочет голые ступни, но я не акцентирую внимание на таких мелочах. Куда более важной целью является наклониться к замершей собаке и аккуратно потрепать за мягкими пушистыми ушками. Корги издает довольный тявкающий звук и окончательно расслабляется, перестав видеть во мне угрозу.       — Как тебя зовут, малыш? И откуда ты тут взялся? А я откуда взялась? Погодите секунду. Корги. Матильда. Имя собаки всплывает в памяти спонтанно, и я издаю звук, полный разочарования и поражения. События ночи ярким калейдоскопом мелькают в голове, причиняя боль. Это же надо было так облажаться в очередной раз. Медленно опускаю взгляд на свои голые ноги. Босоножки исчезли, как и платье. Теперь на мне красуется простая белая футболка на несколько размеров больше необходимого. При желании, я могу использовать ее как платье. С опаской щупаю свою грудь. Что и требовалось доказать, бюстгальтер исчез так же бесследно. Засранец. Просто… у-ух, какой же невозможный мудак! Воспользовался моим положением и притащил в свое логово. Добровольно в здравой памяти и трезвом уме я бы точно никогда с ним не поехала. Спасибо, что хоть трусы оставил, уже хорошая новость, хотя при мысли, что он видел меня практически полностью обнаженной, щеки предательски краснеют и внутри все испуганно замирает. А еще я вдруг понимаю, что от привычного дискомфорта ничего не осталось. Да, мне ужасно хреново и все тело болит, но это последствия похмелья. От знакомых разрушительных ощущений, ставших моими постоянными спутниками за прошедшие дни, ничего не осталось. Соседняя подушка придавлена, и на ней четко проступает отпечаток головы. Простыня тоже немного смята. Выходит, этот Засранец всю ночь провел со мной. Лежал рядом, наслаждался прекрасным амбре, исходящим от меня, и… что? Обнимал? Держал за руку? Просто пялился своими невозможными глазищами? Даже не знаю, что хуже.       — Покажешь мне, где обитает твой непутевый хозяин? — смотрю на Матильду, на что она радостно тявкает и бежит к раздвижным дверям спальни. Я медленно встаю с кровати и на чуть трясущихся ногах следую за ней. Матильда выбегает в коридор, громко цокая коготками по мраморным полам, и несется куда-то вглубь просторной квартиры. Я сама живу в дорогом комплексе и не жалуюсь на комфорт и удобства, но… В этой квартире комнаты такие большие, а потолки такие высокие, что у меня кружится голова. Я чувствую себя воришкой, пока, крадучись, преодолеваю гостиную, обставленную так же минималистично, как и спальня. Босиком передвигаться проще, не создавая шума, но Матильда давно сдала меня хозяину с потрохами. К тому моменту, как я добираюсь до кухни, собака уже успевает во всех красках пролаять все, что обо мне думает. Матильда наворачивает круги у ног Маля и виляет хвостом, обтирая его колени. Тот слушает с внимательным видом, словно понимает собачий язык, и удовлетворенно кивает.       — Умница, — ласково говорит Маль и, нагнувшись, треплет питомца по голове. Эта идиллия не может длиться вечно. Я забываю все недовольства и возмущения, которые хотела ему высказать, когда Маль выпрямляется во весь рост и, наконец, смотрит на меня. Ого. Вау. Он всегда был таким красивым? Или у меня пост-текилочный синдром и искаженное восприятие реальности? Или я просто… соскучилась по нему? Возможно, если бы Засранец соизволил появиться передо мной в приличном виде, я бы отреагировала спокойнее. Но Маль торчит на кухне в одних только джинсах, низко сидящих на бедрах. И я могу медленно пройтись по нему взглядом с головы до ног, подмечая широкую голую грудь, четко выраженный пресс и восхитительные косые мышцы живота, уходящие прямиком под пояс джинсов.       — Ты язык проглотила? — ему хватает наглости усмехнуться.       — Лучше бы так. Во рту по вкусу помойка, — недовольно бурчу я, на что Маль только лениво вскидывает бровь. Я начинаю ненавидеть эту бровь. Как и все идеальное в этом неидеальном человеке.       — На, выпей, — он пододвигает ко мне стакан с водой и большую таблетку, которые я не сразу заметила на столе. Не хочу подчиняться его командному тону, но выбора нет. Сажусь на стул за кухонным островком и закидываю таблетку в стакан. Она начинает растворяться с громким шипением, и даже этот звук действует мне на нервы. Нетерпеливо стучу пальцами по мраморной стойке (фетиш у него на мрамор, что ли?) и, дождавшись полного растворения таблетки, опрокидываю смесь залпом. Лекарство еще не подействовало, но мне уже легче, жажда мучает не так сильно. Стул напротив с тихим скрипом отодвигается, и я теперь вынуждена смотреть на голый торс Маля, усевшегося за стол. Во мне бушуют диаметрально противоположные желания, начиная с порыва кинуть в него пустой стакан и заканчивая необходимостью подскочить, обойти стол и крепко обнять этого мужчину, посмевшего в очередной раз влезть в мою жизнь, когда я собиралась запереть перед ним все двери.       — Поговорим? — сухо предлагает он. Идея со стаканом кажется все более удачной.       — Нам не о чем говорить, — растягиваю губы в кислой улыбке и смотрю на него прямо. — Сейчас в течение десяти минут я приду в себя, оденусь и покину твою квартиру. Без шума и суеты.       — Я так не думаю.       — Да мне откровенно похрен, что ты там думаешь, Маль! — редко позволяю себе ругаться, но сейчас сдержаться не могу. Очень сильно хочется ударить его и сделать так же больно, как было мне.       — Сбавь тон. Он произносит два коротких слова, практически не размыкая губ и так тихо, что я едва слышу. Но они производят эффект ушата ледяной воды, вылитой мне на голову. Моментально остужают пыл и стирают весь запал, потому что в них отчетливо звучит предупреждение не переходить черту.       — Хочешь поговорить цивилизованно? Хорошо, давай, — я издевательски вскидываю ладони вверх в подобии капитуляции и сажусь обратно на стул, с которого успела подскочить. — Ты не имел никакого гребаного права привозить меня сюда, раздевать и укладывать в свою постель. Мне категорически не нравится, когда малознакомые мужики лапают меня.       — В прошлый раз ты была не против.       — В прошлый раз? Это ты про который? — я продолжаю улыбаться, но веселья в этом зубоскальстве крайне мало. Скорее густая горечь. — Про тот самый, после которого ты исчез на две недели? В его взгляде мелькает эмоция, которую я не успеваю разобрать. Маль быстро прячет все слабости за привычной маской.       — Не думал, что тебя это так заденет. Уже успела привязаться ко мне? — в его голосе мне слышится насмешка.       — Какая же ты сволочь. Просто первосортная сволочь, я даже не удивлена. Первое впечатление меня никогда не обманывает, — горький смешок срывается с губ, и я бессознательно взмахиваю рукой. — Ты прекрасно знаешь, что сейчас между нами происходит. Связь только устанавливается и ее нужно подпитывать, чтобы мы оба не загибались от боли. Но вместо этого ты просто исчез. Не писал и не звонил, не появился за эти дни ни разу. Я чувствовала себя отвратительно. Беспомощной и никчемной, пока голова болела так, что хотелось залезть руками в черепную коробку и разорвать ее надвое.       — Я был занят. И тебе не кажется, что от твоей грандиозной гневной речи разит двойными стандартами? Обвиняешь меня в бездействии, но сама не сделала ничего. От возмущения резко захлопываю рот и отворачиваюсь. В его словах есть доля правды и железная логика, но… Я не хочу это признавать. Он виноват и должен извиниться. Это он сначала приперся ко мне домой, ворвался в мой спокойный мирок, навел там хаос, а потом испарился. Я не игрушка-антистресс, которую он может хватать, когда ему надо, пользоваться, а потом выбрасывать за ненадобностью.       — Я поняла, этот разговор не имеет смысла. Просто скажи, где моя одежда, и я уйду. Не собираюсь обременять тебя и пользоваться твоим гостеприимством дольше необходимого. Сама себе напоминаю обиженного ребенка, но поделать ничего не могу. Я не контролирую свое поведение, я, по правде говоря, и жизнь-то свою не контролирую с момента, как в нее влез этот человек. У меня такими темпами скоро начнет развиваться биполярка. Или я просто слечу с катушек.       — Сначала поешь. Потом можешь уйти, насильно держать не стану, — Маль говорит тоном, не терпящим возражений, и встает. Впервые вижу его спину без одежды и картина, конечно, максимально выдающаяся. Прямо посередине между лопатками чернильным пятном светится и привлекает внимание большая татуировка. Узор разобрать не могу, но странный символ смахивает на оккультный или старо-религиозный. Красиво, но немного пугающе. Как и все, что связано с Малем. Он двигается плавно и тягуче, как большая кошка. Я теперь всегда буду сравнивать его с усатыми представителями хищного мира. Наблюдать со стороны нравится, но подходить ближе не хочется. Слишком рискованно. Маль копошится в двух больших бумажных пакетах, которые я не сразу заметила. Вытаскивает из них несколько контейнеров с едой и одноразовые столовые приборы. Пока раскладывает все это добро передо мной, я не могу отвести глаз от его мышц, перекатывающихся под гладкой смуглой кожей при малейшем движении.       — Слишком много всего для завтрака, — задумчиво произношу я.       — Сейчас три часа дня.       — Что?! Господи, сколько я проспала? — обалдеть, просто обалдеть. Это чертовски плохие новости. Дино и остальные наверняка умирают от беспокойства. Я ушла из клуба, никого не предупредив. Мне не свойственно такое поведение, Дино точно что-нибудь заподозрит. Он решит, что я стала жертвой сексуального маньяка. Что не так далеко от истины. Маль точно сексуальный. И точно может оказаться маньяком.       — Тебе нужно было восстановить силы, я не стал тебя будить, — он вновь садится напротив и пододвигает к себе чашку кофе. Я с неохотой открываю крышку первого контейнера и замираю. Это же мой любимый теплый салат с тунцом и стручковой фасолью из той самой кафешки, в которой мы с ним ужинали. Черт. Он запомнил и… заказал мне его?       — Спасибо. Чувствую себя неловко. Мне не приходилось раньше сталкиваться с такими людьми, которые сначала обжигают своим холодом и ядовитыми словами, а потом делают приятно вот такими знаками внимания. Мелочь, а все равно трогает за тонкие струны души. Женщины слишком доверчивые существа. Нам достаточно таких крупиц тепла, чтобы ледяной айсберг, до этого столкнувшийся с нашим кораблем, бесследно растаял.       — За что ты меня благодаришь? За салат или спасение своей задницы? — теперь в голосе Маля сквозит улыбка. Я резко вскидываю голову, чтобы убедиться. Да, именно так — на щеках красуются милые ямочки, полностью преображающие его грозный вид.       — Я не просила спасать мою задницу. Я бы и сама справилась с этим… — резко замолкаю, вспоминая ночной инцидент в деталях. — Боже, ты сломал ему руку!       — А надо было хребет.       — Но ведь так нельзя.       — А как можно? — улыбка исчезает и его лицо вновь становится серьезным. Не знай я, что злость обращена не на меня, точно бы напряглась. — Он домогался тебя, пока ты была в невменяемом состоянии. Так можно?       — Я сама виновата. Напилась и совсем перестала себя контролировать.       — Ты понимаешь, какую хрень сейчас говоришь? Маль поднимается и оказывается возле меня так стремительно, что я невольно отшатываюсь. Но он не позволяет мне отодвинуться, двумя пальцами обхватывает за подбородок и давит, заставляя запрокинуть голову. Наклоняется так, что между нашими лицами остается совсем мало расстояния. В его глазах плещутся злость и обещание скорой расправы.       — Ни одна женщина никогда не виновата в том, что всякие куски дерьма распускают руки, ты поняла меня? Не заставляй повторять это дважды и уясни раз и навсегда: если кто-то прикоснется к тебе против твоей воли, если даже допустит мысль о том, чтобы сделать тебе больно — я его убью. И, поверь, мне нихрена за это не будет.       — Маль…       — Кивни, если поняла. Я не могу объяснить, что чувствую в этот момент. Это настолько странное, запутанное, сплетенное из сотен тончайших оттенков чувство, что разобрать не получается. В груди будто взрывается огромный шар тепла, который несет свои потоки по венам и рассылает по всему организму. Мне хочется улыбнуться, глупо рассмеяться или просто закрыть глаза и еще раз прокрутить в голове слова, сказанные таким тоном, что сомнений не остается — он, действительно, при необходимости это сделает. Поставит мою жизнь выше всех остальных. Охренеть. Вот это имеют в виду, когда говорят о бабочках в животе? Судя по всему, у меня там завелась целая кладка тараканов, которые спешно разбегаются по всем внутренностям. Маль терпеливо ждет ответа, но вместо кивка я подаюсь вперед и обнимаю его. Обвиваю крепкую шею и прижимаюсь к Малю так сильно, что дыхание перехватывает. Он замирает каменным изваянием, но это длится всего пару секунд. Его ладони начинают двигаться, ползут по моим плечам, опускаются ниже и ложатся на талию. Маль держит меня крепко, но боли не причиняет. И это самое головокружительное чувство, что я когда-либо ощущала. Свою важность. Свою значимость. Свою необходимость другому человеку. Этот мужчина совершенно точно сведет меня с ума когда-нибудь.       — Не поступай так больше, ладно? — тихо шепчу я, и от переполняющих эмоций глаза затягивает соленой пеленой. — Я понимаю, что ты тоже не в восторге от сложившейся ситуации, но… пожалуйста, не поступай так. Не пропадай из моей жизни. Я одна не справлюсь. Теперь уже нет. Он ничего не говорит, но по тому, как горячее дыхание обжигает мне щеку, а хватка рук на талии становится крепче, я понимаю, что он согласен. Дает мне обещание, которое постарается сдержать. А большего и не надо. Я не могу от него ничего требовать. Он такой же заложник обстоятельств, как и я. Мы оба угодили в ловушку и оба теперь обречены страдать. Но если спасение друг в друге, если панацея в чужом тепле и прикосновениях — разве это такая высокая цена? Не нечто невыполнимое, а вполне реальное и приемлемое. Я готова попробовать. Надеюсь, что и он тоже.

***

Чуть позже, одевшись и кое-как приведя себя в порядок, я выхожу в гостиную, где уже ждет Маль. Он соизволил натянуть рубашку, за что я ему благодарна. Смотреть на это тело древнегреческой статуи нет никаких сил. Мы спускаемся на улицу вместе, потому что Маль хочет отвезти меня домой. Возражения не принимаются, а я и так слишком устала, чтобы спорить о таких мелочах. Хочется оказаться в своей квартире, набрать горячую ванну и проваляться в ней до вечера. Этим и займусь.       — Матильда очень милая, — говорю с улыбкой, вспоминая пушистую доверчивую мордаху корги. — Надо будет с Энакином их познакомить.       — Думаешь, все-таки соулмейты? — Маль издает смешок.       — Я уже ничему не удивлюсь, — пихаю его локтем, пока мы заходим на территорию парковки. Интересно, какая машина у Маля? Я совершенно не помню, хоть он и привез меня на ней ночью. В памяти всплывает только черный кожаный салон и едва уловимый шлейф цитрусового ароматизатора. Маль вытаскивает ключи, нажимает на кнопку и… О. Мой. Бог. В соседнем ряду загораются фары и раздается громкое пиканье. Я чувствую, как моя челюсть со стуком падает вниз. Понимаю, что выгляжу смешно, но… не могу оторвать взгляд от автомобиля мечты. McLaren прошлогоднего выпуска приветливо мигает мне фарами и поблескивает хромированным боком.       — Просто признайся, ты какой-то наркобарон? Арабский шейх? Глава мексиканского картеля или наследник английской короны? — я не могу перестать таращиться на спорткар. Это дорогая машина. Это охренеть насколько дорогая машина. И я честно не знаю, сколько денег за нее нужно отвалить, но точно много. Очень-очень много. Маль лишь пожимает плечами и вообще смотрит на автомобиль так, будто это что-то несущественное. В его взгляде нет чисто мужского самодовольства и гордости, что обычно испытывают те, кто разъезжает на таких машинах. Впрочем, он и в своей просторной квартире вел себя так, словно торчал в однокомнатной дыре где-то в самой кромешной части Бронкса. А потом резко накатывает осознание, что я уже видела этот McLaren раньше. Ну какая же у меня сука-судьба, просто немыслимо.       — Ты! — обвиняющим жестом направляю указательный палец на Маля и прищуриваюсь. — Это ты чуть не сбил меня. В тот день, когда мы впервые встретились.       — Так и знал, что надо было топить до конца, — он беззлобно фыркает, ничуть не удивленный. То ли догадался раньше, то ли ему просто плевать.       — Очень смешно, — я закатываю глаза и снова смотрю на суперкар. — С каких пор военнослужащим платят так много?       — Я просто очень хорош в своей работе, Уокер. Да, конечно. Он галантно открывает мне дверь, которая беззвучно откидывается наверх. Удивление и восторг бесследно уходят, когда я сажусь в салон и наблюдаю за Малем, пока он обходит McLaren спереди. Чем он занимается, черт возьми, если может позволить себе такой автомобиль и такую квартиру? С кем меня угораздило связаться?