Гром, греми!

Дорога, ведущая в Город, оказалась донельзя капризной. Она то и дело норовила свернуть не туда, пестрила неразборчивыми указателями и с упоением утопала в объятиях темноты, стоило лишь солнцу затеряться среди зарослей отцветшей крапивы. Он же, будто и вовсе не замечая её предательских выходок, продолжал бездумно крутить педали. Руля путник не касался — считал это неоправданным расточительством веселья. Он знал, где газ, а где тормоз. Этого было достаточно. Его не беспокоили ни слякоть, ни въедливая морось, ни лай диких собак, породнившихся с волками. Давным-давно он собрал свой громоздкий рюкзак, сел на велосипед и отправился в путь, с тех самых пор став вечным пленником извилистых холмов и дорог. Теперь уже невозможно было сказать имели ли его кожаные ботинки и замшевый плащ такой противный ржавый оттенок изначально или просто износились во время затянувшихся странствий. А раз так, то и говорить было не о чем. Иногда он замирал, поднимая глаза. Застывал во времени, будто ожидая, что небо устанет и упадёт прямо ему на голову. Надо полагать, с таким же бушующим от тревоги и страсти взглядом Ахав когда-то выслеживал Моби Дика. — Кажется, надвигается… — прошептал путник в шумящую пустоту и едва замедлил скорость. Свежий запах земли и мокрого щебня, знакомые покалывания на кончиках обветренных пальцев — так будущая добыча предупреждала его о своём скором появлении. Он слышал, как трусливо поскрипывала под ним сидушка велосипеда. Видел, как электрический след, пронизывая почву, скользил вдоль высокой осенней травы. «На этот раз никуда от меня не денешься!» — уверился путник про себя, и мысль эта отчего-то его рассмешила. Вдруг в глубине дымящегося чернотой небосклона раздался шум — визгливый гулкий грохот. Ветер усилился, натравил дождь на кроны деревьев. Вслед за ним явилась Она. Пронеслась над головой смутной пурпурной вспышкой. Распорола небу брюхо, выпустив на волю свору строптивых молний. Ещё секунду путник колебался. Капли метили прямо в глаза, стекали по лицу слезами. Двенадцать лет! Двенадцать лет он гонялся за Ней из штата в штат, из города в город — и всё для того, чтобы в решающий момент остолбенеть от пленительной мощи и силы? Нет, теперь сомнения были непозволительной роскошью. — Что же нам делать, дорогая? Кажется, я не способен на компромиссы. Он рванул с места, будто боялся передумать. Бешено закрутившиеся спицы велосипедных колёс превратились в две серые луны и заискрились. Медный жезл? Копьё с тремя наконечниками? Он поднял над головой предмет, природу которого сложно было разгадать в темноте, однако сам путник прозвал его орудием Зевса. Подскакивая на земляных буграх, он уворачивался от звенящих электрических зарядов, пока не достиг самого эпицентра взрывов — Её стихийного сердца. Она смотрела на него. Смотрела с неубывающим интересом. Заглядывала в глаза, готовая в любой миг дать отпор его рассеянной смелости. И путник зажмурился. Закричал что-то несуразное. Кинулся в гущу страха, пришпорив своего двухколёсного скакуна. Самый могучий, самый красивый луч ударил в остриё его орудия. Лицо обдало слепящим светом, будто со всех сторон путника снимали сотни, нет, тысячи фотокамер со вспышками. Он даже не заметил, как слетел с велосипеда, и кубарем покатился по мокрой траве, изо всех сил прижимая к груди своё единственное спасение — старенький отцовский громоотвод. Всё завершилось ещё до того, как бедняга успел открыть глаза. И в голове, и вокруг — больше не гремело. Ветер укрылся в раскидистых кронах. Поблекли чернильные тучи. С естественной, до безобразия глупой робостью путник взглянул на свои ладони и рассмеялся в голос, когда заметил свечение пурпурных искр вокруг наконечников громоотвода. Руки его тряслись. Кое-как он нащупал на земле рюкзак, расстегнул ремни. Внутри хранились пузатые стеклянные колбы, что таили в себе грозы всевозможных видов из самых разных уголков Америки. Он различал их все. По временам года — собрал коллекцию из листопада осенних молний и ароматных весенних дождей. По расцветкам — от бледно-лиловых до клыкасто-багровых. По звуку грома — пискливого или рокочущего. По формам молний, напоминающим то ветви деревьев, то ножевые разрезы. Но были и те, что не поддавались классификациям. Раздвинув ёмкости, он достал пустую. Потемневшая этикетка, наклеенная задолго до этого дня, гласила: «Тигровая гроза». Охотник боязливо коснулся стеклянного края орудием, стряхнул слабо брыкающуюся стихию на дно колбы и закупорил крышку. — Неужто конец? Он замер, подняв глаза. Застыл во времени, пронзая взглядом небо. Не смог отыскать ни одной внятной мысли — абсолютная пустота.

***

Госпиталь стоял у самого въезда в Город, и грозная серость его не сулила путникам ничего хорошего. Внутри — похожий на любые другие больницы маленьких городков, он отличался, разве что, слишком уж бледным светом ламп и вечно задёрнутыми шторами. Угодившим сюда строго запрещалось выглядывать наружу. Считалось, что это помогает пациентам сконцентрироваться на собственном состоянии и способствует их выздоровлению. Бедные люди! Они были заперты в клетке, что закрывалась изнутри. Добровольно ограбленные и лишённые самых примитивных радостей — тухли и загнивали, слепо веря в лечебную силу четырёх сгорбленных стен. Все они. Все, кроме одного. Джулиан — единственный ребёнок в этом скучающем царстве. Бледный и тусклый, как выцветший гобелен с изображением основателя, что висел на входе. Он был слаб от того, что был болен. И был болен от того, что был слаб. Хворь Джулиана имела какое-то мудрёное название, запоминанием которого мы не станем себя обременять. Важно, пожалуй, лишь то, что болезнь его была практически неизлечима, и с каждым днём мальчик всё увядал. Но как же контрастировали дрожащие вогнутые коленки и стеклянные глаза с его мыслями путешественника, его фантазиями звездочёта! Неуверенные даже в том, что завтра Джулиан откроет глаза, медсестры вскоре оставили его в покое, предоставив ребёнка-призрака самому себе. Как только появлялись силы, он тенью шастал по коридорам. Развлекался, разгадывая собственные загадки. Самовольно сочинял мир, что был скрыт от него одной большой занавеской. Надо полагать, тоска доконала бы Джулиана намного раньше болезни, но в месяц беспрерывных дождей их бледный Город посетил человек, представившийся охотником за грозами. — Эй, приятель! Мы, кажется, встречались в прошлой жизни сотни лет назад! Я был фокусником, а ты — трубочистом. Неужто забыл? Вероятнее всего, путник просто пожалел мальчишку, лишившегося главного, что должно было принадлежать ему по праву — возможности бежать, возможности падать, возможности махать палкой и кричать во весь голос. Но Джулиан ещё не знал о такой гадкой уловке взрослых как ложь во благо. Потому впитывал все слова, словно губка санитарки пыль с подоконника, — он был ребёнком, а значит верил. — Нет-нет, не иначе! Из нас двоих именно я был фокусником! Но трубочистов смелее тебя я до сих пор не встречал. Его охотник поселился в маленькой каморке под лестницей, где раньше располагался склад. Он тайком выпросил эту комнатушку у хорошенькой медсестрички и через пару дней собирался вновь отправиться в путь. Буйные рыжие волосы, выбивающиеся из-под полей ковбойской шляпы. Позолоченные перстни-печатки. Движущиеся картинки на руках. Мифологические сюжеты, лица древнегреческих философов, что вместе с чернилами навсегда въелись в кожу странника и временами оживали. Возрождали забытую историю, стоило только ему сорваться с места. Всё это в глазах Джулиана превращало охотника в того самого фокусника из прошлого столетия. Но больше прежнего мальчика занимал рюкзак — путь к миру за занавеской, которого страшно хотелось коснуться. За окнами он слышал эхо грозы — робкий звенящий дождь, далёкие раскаты грома. Но Джулиан не мог ощутить моросящие капли на своём лице, не мог разглядеть искристые линии молний. И однажды, пока охотник ухлёстывал за прачками, Джулиан пробрался в его каморку и стащил одну из колб. Воплотившая в себе всю красоту дождливой ночи, сверкающая многоликими электрическими резцами — она заставила мальчика замереть в восхищении. Дивиться невиданной мощи, уместившийся в один крохотный сосуд. Этикетка попалась Джулиану на глаза не сразу, но стоило только ему повернуть колбу для прочтения надписи, как в дверях раздалось: — Боже правый, только не она! Запыхавшийся охотник навис над ним грозовой тучей — примчался сразу, стоило лишь учуять пропажу. — Я не… — только и успел произнести мальчик, как пальцы тонких рук дрогнули. Звон стекла, звон ускользающего превосходства — как поразительно он был похож на громовой раскат. Молнии тут же разметались по комнате хищными птицами. Искусственный свет ламп потух, затмлённый живым импульсивным блеском вспышек. Гроза смеялась и ликовала. Гроза смотрела в глаза охотнику, не согласная на компромисс. Джулиан хотел отвернуться, но не мог противостоять той ослепительной власти, что приобрела над его душой эта смелая стихия. Молния ударила всего два раза — выбила пол у них из-под ног, заставила усомниться в прочности серых стен. И когда светящаяся полоса оказалась прямо у мальчика над головой, он успел заметить лишь одичалый взгляд охотника и растянувшуюся тень громоотвода.

***

Она ускользнула через окно, превратив занавески в папье-маше. Скрылась в дождливых небесах. Двенадцать лет в миг обернулись осколками треснувшей колбы — обрывками охотничьей злости, надежды, мольбы. Он не пришёл проведать мальчика ни в этот день, ни в последующий. Но, вопреки ожиданиям Джулиана, за час до отъезда молчаливый силуэт охотника всё же возник в дверном проёме его палаты. Просто стоял и смотрел. Мальчик не поднял головы — боялся чужого взгляда. Но когда охотник развернулся и направился к выходу, он крикнул вслед: — Ради такого не жаль! Путник замер, и лицо его отчего-то вдруг посветлело. Не оборачиваясь, он рассмеялся и произнёс: — Получи, полюби и потеряй — лишь тогда круг замкнется. Подумать только, ты всегда был фокусником похлеще меня, Джулиан! Его не провожали. Путник уехал ночью, прихватив с собой рюкзак и осеннюю морось. Джулиан видел, как ускользает в темноту велосипед. Он был там, в главном холле под светом бледных ламп. Он впервые поднял угол уцелевшей занавески, держа в руках склеенную колбу с надрезанной этикеткой. Теперь мальчик знал. Может, не в этой жизни, но однажды точно. Дождь вновь прольёт стеной, и гром обязательно грянет уже для него.