В порядке

Хуево. Сугуру в крайней степени хуево, и это давно перестало быть новостью. Потому что теперь Сугуру хуево на перманентной ебанутой основе, и хуево так страшно, что ребра замерзают и трутся ледяной корочкой друг об друга при каждом вдохе, все сильнее стачивая концы, и это больно, чертовски, блядь, больно. Если бы Сугуру спросили, что бы он поменял, он бы без раздумий уничтожил этот внутригрудной скрежет. Сугуру больно. Больно с такой силой, что болеть уже не хватает ни физических, ни моральных сил, и на место гнилой зубчатой боли приходят тоска и отторжение собственных клеток. Это действительно его сломало, но признаться себе в том, что тебя до самого праха разрушили, невыносимо страшно и в крайней степени тяжело. Когда тебя ломают — так, чтоб перебитыми ногами пришлось ползти по обочине в поисках пункта скорой помощи, — сказать об этом кому-то — словно попросить какую-то проезжающую машину помочь. Кто тебе с перебитыми ногами поможет-то? Кто из водителей знает хоть какие-то основы скорой медицинской помощи? Нужно ли это сейчас вообще в мире, помощь? Мозг бьется об стенки черепной коробки, и этот моросящий гул не затихает даже ночью, отчего поврежденное сознание с каждым вечером все больше и ярче мутнеет. Щебетание птиц, их острые ржавые клювы, которыми они не переставая клюют мозг, кажутся возведённой клеткой — Сугуру с каждой секундой приходится все сильнее напрягаться, чтобы что-либо услышать или понять. Когда рука автоматически тянется в карман, чтобы достать пачку сигарет, до ушей доносится знакомый гул таких знакомых шагов. Конечно же, Сатору его нашёл. Сатору находит его каждый день. Как бы далеко и глубоко Сугуру ни прятался. — Как ты? — бросает Сатору, подбираясь ближе. Его голос непривычно спокойный и даже усталый. Было бы в грудной клетке хоть какое-то подобие сил, Сугуру бы начал переживать. — Что ты имеешь в виду? — хрипло выдыхает Сугуру, поджигая сигарету; в оттенках речи скользит выхолощенная ядовитость. Как только Сугуру поднимает взгляд, в груди, меж заморозков и гвоздей, что-то обрушивается, и, чтобы успеть поймать это, рефлексов оказывается совершенно недостаточно. Сатору выглядит другим. Выглядит побитым, больным, немного жалким. В его всегда смелых глазах вдруг виднеются крупицы израненной боли, которую тот даже не собирается скрывать. И челюсть теперь совсем расслаблена, и она висит, словно бесхозное пальто на вешалке. В светлых бровях ни тени энергии или сомнений, в них заточена лишь вековая усталость, которая давит на глаза, заставляя те стать чуть прикрытыми. Что-то случилось? Ха. Блядь. Смех начинает пузыриться в глотке — Сугуру тут же отводит взгляд, чтобы Сатору не думал, что он смеется над ним. Сугуру смеется над собой! Только над собой и свей ничтожностью, что вросла в позвоночник и выстроила подобие опоры. Смеется над своим мысленным вопросом! Самым тупым вопросом из всех возможных! Что-то случилось? Блядь. Губы тянет скользкой рваной улыбкой, и Сугуру тащит ко рту сигарету, чтобы согнать эту мразь со своего уродливого лица. К чему ему спрашивать такое дерьмо? Что-то случилось? Ничего же не случилось! Им же совсем не из-за чего переживать! Их же не переломало к хуям! Им же не перебили хребты! Не стали сворачивать ноги и бить по ним обухом до кровавого крошева! Ничего не случилось! Все живы! Все, мать его, живы! Все в порядке! Они совсем не проиграли! Как они могли проиграть: они же сильнейшие! И всех спасли! И себя спасли! Это же совершенно ничего не значило! Совершенно. Ничего. Не… — Как ты себя чувствуешь? — уточняет Сатору хриплым выжатым голосом. Ха. Блядь. — В порядке. Конечно, каждый из них в безусловном порядке! Возвращая взгляд к бледному лицу, — в последнее время оно стало ещё бледнее, отчего тень под незабудковыми глазами смотрится гуще — Сугуру замечает, как дергаются светлые брови, отображая ярое неверие. Тихий смешок вырывается из легких, и Сугуру отворачивает голову, чтобы выдохнуть дым. Это действие стало привычкой: Сатору не любит запах табака. — Думал, так же херово, как и я, — с усмешкой произносит Сатору, оголяя зубы пришитой улыбкой. Этой мерзкой улыбкой, концы которой намертво пришиты к коже и смотрятся совсем уродливо. — Все ещё думаешь, что мы — что-то об одном? — в скрипучем пустынном голосе прослеживаются отзвуки беспокойства и сожаления. Конечно, Сугуру сожалеет. Но признаться в этом Сатору он не находит смелости. А Сатору с фразой напрягается, и до этого изнеможенная челюсть вновь сжимается так, будто не было никакой усталости. И плечи, обвитые этим свитером, становятся рельефнее и устойчивее. И то, как быстро Сатору натянул привычного «сильнейшего», насколько быстро закрылся — господи, браво. Такая скорость — это похвально! Сильнейший! — Мы не знаем друг друга, Сатору, — зло и разочарованно, но в той же степени тихо выдыхает Сугуру. Глотка скручивается в воронку, а в грудине поселяется расширенная пустота. На реплику никакой реакции. Лишь донельзя напряжённая челюсть на мгновение дергается, выдавая то, что Сатору вообще услышал сказанное. — После всего… — Сугуру стопорится, и тут же начинает ненавидеть себя за паузу и выраженную в ней слабость перед Сатору. — Случившегося… Разве ты все ещё мне доверяешь? Вопрос звучит искаженно и пустынно. Сугуру совершенно не ведает, по каким причинам вообще его задал. Обещал же себе, что больше в эти душевные перипетии не полезет. Только не в их с Сатору. Со смертью Рико они вдвоём утратили способность видеть, а бродить слепым в лабиринте — крайняя степень ебнутости. Поэтому не нужно туда лезть. Их двоих ждёт лишь тьма и бетонные стены. — Да, — выдыхает Сатору, сильнее раскрывая глаза, словно пытаясь этим показать, сколько правды он вложил в этот ответ. В секунду что-то меняется. Ответ звучит так искренне, что становится тошно. Рука с сигаретой двигается быстрее, чем Сугуру успевает осознать, что именно, блядь, делает. Что именно рушит этим касанием. До ушей доносится тихое шипение, которое Сатору тут же старательно глушит. Взгляд приковывается к чужой тыльной стороне ладони, и ужас заполняет легкие до отказа. Сигарета выпадает из руки, окрашивая свой полёт дымкой из летящего пепла, и падает на землю, едва искрясь перед тем, как совсем потухнуть. На руке Сатору. На чертовой тыльной стороне ладони. Рана. Оборванная. Витиеватая. Ожог. Чертов ожог, который оставил сигаретой Сугуру. Он был уверен, что Сатору тотчас натянет бесконечность. Он был в этом, блядь, уверен. Блядь. Блядь. Блядь. Почему Сатору ничего не сделал? Почему не одернул руку? Почему не натянул бесконечность? Что это вообще все значит? Верит? Доверяет? Кто вообще может доверять Сугуру? Сугуру, в котором тьмы на длинные улицы и площади, в котором мрака по самую гортань, и желчь льётся наружу с каждым произнесенным словом. И Сугуру теперь молчит, чтобы не позволять желчи отыскивать выход наружу и травить дорогих ему людей. Но, как бы Сугуру не старался этот яд убрать, он проходит сквозь нервы и находит выход в других частях тела. Находит выход в этой чертовой руке с сигаретой. И травит дорогих Сугуру людей. Травит. Травит. И тушит сигарету об руку Сатору. Когда до сознания в полной мере доходит происходящее, брови тянутся к переносице и лицо принимает ужасную страдальческую гримасу. Такую уродливую, какую Сугуру никогда и не перед кем себе не позволял. Единственное, что получается выдохнуть: — Прости, Сатору… Единственное, на что способна обколоченная мраком душа Сугуру. В незабудковых глазах ни тени сомнения или осуждения. Сатору глубоко вдыхает, и совсем ласково, успокаивающе произносит: — Все в порядке. Вина иглистыми когтями, в которых трупного яда больше, чем где-либо, царапает рёбра — Сугуру морщится и старается выдохнуть боль. Ничего не выходит, и это вновь не становится новостью. Он ранил Сатору. Он ранит Сатору каждые сутки. Ранит все с большей силой и с меньшей отдачей. Словами. Криками. Молчанием. Этим лживыми «в порядке», на которые Сатору научился соглашаться и больше не доебываться, потому что это ни к чему все равно никогда не приводит. Но теперь Сугуру ранил физически. Да так, что от этого должен остаться шрам, болезненный и долго заживающий, если Сатору прямо сейчас не воспользуется обратной техникой. Но Сатору ею не пользуется. Сатору выдыхает это лживое «все в порядке». И Сугуру, наконец, понимает, каково это: соглашаться на лживую заученную фразу.