Помоги мне

Далее мы сидим в тишине. Ни я, ни мать не смеет проронить хотя бы слово. На кухне стоит гробовая тишина. Лишь слышен неприятный звук металла – железная ложка, которой я изредка скребу по дну керамической посуды, зачерпывая предоставленную мне еду. Я ем не спеша, прожëвываю кусочки картофеля, пью юшку, а после поев, оставляю ложку в тарелке и довольно откидываюсь назад, опираясь спиной о спинку дивана. – я всё. – говорю я, смотря на темноволосую женщину. – серьёзно? Так быстро? Ты же нихера не съела. – всё я поела. Больше не могу. – как знаешь. И да, можешь сегодня вечером пойти погулять, ну, до двенадцать это точно. – она смотрит на меня ожидающе, подпирая кулаком свою щеку. – эм... А если я не хочу? – тебе придётся. – а в чем причина? – задаю я вопрос, не понимая, что она будет делать, если только не пить. – придёт Виталик, так что тебя быть здесь не должно. – женщина при упоминании своего этого Виталика, улыбается и мечтательно смотрит в сторону. – опять он? – уже давно можно было догадаться, что тот мужик, с которым мать в последнее время бухает – это Виталик. – в смысле опять? Ты че, ахринела? – женщина перестала есть и со звоном кинула ложку обратно в тарелку. Она тут же стукнула кулаком по столу и поднялась с табурета. Видимо нормального обеда мне всё же не видать. – нет, не ахринела. Просто он был в прошлые разы. – отвечаю я, пытаясь не съязвить ей. – это не повод выгонять его! – да я его не выгоняю! Причём тут это?! – не понимая, прикрикиваю я. – вот и молчи! Он нормальный парень в отличие от некоторых. – женщина берёт пустующую тарелку и кидает её в раковину. Громкий удар разносится по кухне, а после настаёт тишина. Я лишь вздрагиваю. – мам, у меня парня нет... – тихо произношу я. Родительница останавливается и с широко распахнутыми глазами смотрит на меня ошарашенно. Я всё понимаю, осознаю, но ничего не делаю. – как ты меня назвала?.. Мама?.. – она всё смотрит и смотрит на меня. – да и... что? Разве ты не хотела, чтоб я тебя так называла, мама? – я мельком ухмыляюсь, пряча ухмылку за самодовольной улыбкой. – заткнись! Или хуже будет! – начинает мать. Я вижу, как её руки трясутся, а на лбу кажись, выступает пот. Я лишь пожимаю плечами, шмыгаю носом и забрав телефон, встаю и ухожу с кухни, оставляя родительницу одну. Выхожу в коридор и чувствую себя паршиво: тихий всхлип доносится позади меня, а тело пробивает словно током. Я останавливаюсь и оборачиваюсь: она сидит на стуле, обхватывая руками лицо и опираясь локтями о поверхность стола; слышны всхлипы, такие нервные и тихие, от которых хочется подойти и обнять её, пожалеть и успокоить. Я глупо смотрю на женщину, уже готовую сорваться на истерику. Назвать Елизавету Рыжикову матерью очень трудно, а назвать поласковее, например мама, практически невозможно. Я перестала называть её мамой ещё с двенадцати лет, когда та не сильно бухала, но водила мужиков. С того момента я называла её только «матерью», «мать» и больше никак. Хотя в душе она до сих пор остаётся для меня мамой, на деле она будет «мать». Она плачет и я медленно подхожу к ней ближе. – не подходи! Или притащи водки, но только не подходи! Кристина-а-а! – она срывается на громкие рыдания. У неё вот-вот начнётся истерика. – Кристин... Называй меня мамой! Называй меня ей! Пожалуйста! – и снова рыдания. Я стою, ошалевше уставившись на неё. Я ничего не могу сделать, тело словно окаменело, видя слезы родительницы, которые не появлялись на её глазах уже больше месяца. Ком поступил к горлу, а лицо начинает полыхать – вот-вот и я заплачу с ней на пару. Я подхожу ближе, а после легко касаюсь её плеча. Рефлексы тут же срабатывают, из-за чего та скидывает мою руку, но тут же осознав происходящее, хватает руку и смотрит на меня покрасневшими от слез глазами. – оставь меня в покое. Или погуляй, я должна побыть одна. – голос её низкий, пробирающий до костей. Нотки огорчения и горя ярко читаются по красному лицу, по дорожкам солёных слез по щекам, по дрожащим губам и по голосу, который до сих пор дрожал. – может, что-нибудь нужно принести?.. – полностью игнорирую слова матери. – водки и тогда придёшь сюда, дело есть. – краснота постепенно исчезает, а голос выравнивается. – может как-то обойдемся без неё? – спрашиваю я, хотя наперёд знаю, какой будет ответ. – че не можешь принести водки своей матери? – она выскакивает со стула и смотря вперёд ошалевшими глазами, обходит меня стороной. – вот попросишь воды, хуй кто подаст! – восклицает она и задев меня плечëм, ударяется об острый выступал дверного проёма. – уйди нахуй отсюда! Блять, теперь синяк останется. – говорит она, идя вперёд к коробке со спиртным. Её настроение резко меняется: слезы сменяются на гнев, а тот на повседневные крики и маты в мою сторону. Я тяжело вздыхаю, видя, как та нагинается и шарится рукой в коробке, а после достаёт полную бутылку водки: ещё не использованную, полную, не заляпанную. Я отхожу в сторону, готовясь скрыться в коридоре, когда мать зайдёт в комнату. Слышатся глухие шаги, сопровождаемые томными вздохами женщины. Она заходит на кухню, но не до конца: она стоит в пороге, опираясь о проём боком. Я стою рядом ничего не предпринимая. – будешь пить со мной, раз на то пошло. – грубый материнский голос раздаётся совсем рядом. Она делает шаг вперёд, а после хватает меня за руку и вцепляется мёртвой хваткой. Мать тянет меня на себя, притягивая к себе ближе и ведя к столу на поверхности которого в скором времени оказывается бутылка водки. Она садится на диван, а после тянет меня к себе, из-за чего мне приходится сесть рядом. Хватка ослабевает и у меня возникает попытка сбежать, но ничего не выходит, когда хватка вновь становится твёрдой, как сталь. – я не буду пить. – твёрдо произношу я, видя, как та открывает бутылку, откидывая колпачок в сторону. – нет, ты будешь пить. И мне поебать, хочешь ли ты или не хочешь. – она отпускает мою руку и встаёт на ноги, – можешь даже не бежать, я всё равно окажусь быстрее, чем ты. – с этими словами женщина подходит к настенному шкафчику и открыв дверцу, достаёт оттуда две рюмки. Я недовольно кривлюсь, ощущая запах спиртного. – может хоть окно откроем? Кухня провонялась запахом алкоголя. – говорю я, смотря на мать, которая без энтузиазма смотрит на меня. – зачем? Выпрыгнуть хочешь что ли? – сарказм из её уст звучит как реальное предположение, которым возможно оно и являлось. – зачем мне совершать суицид, если мне это не нужно? Суицид не выход. – добавляю я, – просто открой окно на проветривание, свежий воздух хоть немного зайдёт в комнату. Мама ещё долго стоит в раздумьях, а после всё же подходит к окну и открывает его. По кухне разносится свежий воздух, переживавший запах алкоголя и достающий до меня. Я вдыхаю глубоко, с улыбкой ощущая свежесть в этом доме, а не едкий запах алкоголя вперемешку с куревым, ведь этот самый Виталик тоже курил и довольно часто. На плоскую, ровную поверхность стола передо мной приземляется стеклянная рюмка, в которую тут же наливают пятьдесят грамм водки. Вторая рюмка оказывается рядом, в неё также наливают алкоголь. Мать садится рядом, беря в одну руку рюмку, а другой обвивая меня за плечи, притягивая меня в свои объятья. – ну же, бери рюмку в руку. – я ничего не делаю. – бери я сказала! Или я волью в тебя сразу всю! – она срывается на крик, отчего мне всё же приходится сделать указание. – отлично, – она бьёт свою рюмку о мою и залпом выпивает водку. – пей. – и я пью, ведь мне ничего другого не остаётся сделать. – ну, а теперь дальше... Рюмки постепенно сменились на стаканы. Она не жалея водяры, разливает её по стаканам, а после чокнувшись со мной, выпивает залпом, затем ждёт меня, пока я соизволю выпить. Я уже сбилась со счету. Какой это стакан по счету? А какая бутылка? Я не понимаю, а разум помутнело и ничего не соображает. Она уже во всю орёт какие-то песни из девяностых, а я покачиваясь, сижу на диване, еле как контролируя ситуацию, которая уже давно вышла из под контроля. Смазливый поцелуй в губы, сопровождаемый томным вздохом, постепенно переходит в мокрую дорожку по шее, состоящей из поцелуев. Багровое пятно где-то сбоку появляется незаметно, а действия происходят слишком быстро, как и развитие самой ситуации.