Божье наказание

Не зря все же говорят, что любимые люди причиняют особо сильную боль. Они как никто другие знают, куда бить. Ясмин лежит на кровати, сложив ладони на груди, и пустым взглядом смотрит на витиеватые узоры на потолке, нарисованные лучами уходящего солнца. Слезы высохли — после них осталась лишь уродливая, выворачивающая наизнанку пустота. После того, как она вернулась к себе, чувствуя полное опустошение и усталость, Ясмин просто упала на кровать. Вслушивалась в тишину, дышала с трудом, через раз, медленно и глубоко, лишь бы не ощущать в груди эту зияющую дыру. Получалось с переменным успехом. Проигрывая, она бесшумно, горько плакала. Это было больно. Причем если спросить, что именно, Ясмин рассказать не сможет. Наверняка это просто накопившаяся усталость и стресс прожитого дня. Но стоит вспомнить, как холоден и отстранен был Зейн, как жестоко ответил ей, глядя прямо в глаза, — и крупные слезы текут по щекам. Она снова и снова вытирает слезы тыльной стороной ладони, надув губы, размазывает себе весь макияж. «Ваша помощь все только усложняет», — раз за разом проигрывается в голове. Ясмин хотела тогда многое высказать. Узнать, что же такого она сделала, чтобы получить подобное отношение; от чего человек, который всю жизнь был к ней снисходителен и ни словом, ни взглядом не позволял себе лишнего, вдруг стал таким далеким, таким чужим. Хотелось спросить «что, понравилась тебе Лаура?». Совершенно новая эмоция, словно ядовитый плющ, скручивает горящее синим пламенем сердце, сжимает в тиски, болезненные муки доставляет. Она никогда не испытывала такого чувства, поэтому сейчас раздавлена им; от противоречия всего происходящего раскалывается голова. Эта женщина красива, привлекательна, образованна. Под стать ему. А она лишь стала помехой, желая влезть туда, куда не нужно. На душе так тяжело, так горько, что Ясмин не знает, куда себя деть. Что же ты хотела, глупая? Пытается отчего-то слишком отчаянно убедить себя, что просто не ожидала от мужчины такой холодности, не реагирует на то, как все беспощаднее горит в душе пламя, стоит вспомнить ту женщину. На Зейна ей абсолютно безразлично. Пусть делает, что хочет. Отказывается отвечать на вопрос о том, с чего вообще Зейн так чутко задевает все струны ее души, если так на него все равно. Когда в комнате стало совсем темно, к Ясмин вернулись отголоски разума. Хотелось снять с себя всю одежду, умыться, поэтому она, разбитая и опустошенная, понуро поплелась в ванную в кромешной тьме. После душа стало физически легче. Обернувшись в махровый халат, возвращается в комнату и грузно опускается в кресло. Прислушивается к себе, к тому, как жжется под сердцем, как разум очерняет её состояние, и старается взять себя в руки. Свет по-прежнему выключен. Ясмин сильно вздрагивает, когда в темноте и мертвой тишине звонит телефон пансиона. Успокоив бешено бьющееся сердце, она поднимает трубку. — Слушаю. — Ясмин, золотце мое, к тебе гость пришел! Попросил встречи с тобой, — задорно говорит дона Лукреция. «Зейн?» — проносится в ее голове, и сердце пропускает удар. Но потом горькое понимание — это не он. Ему здесь быть незачем. Стиснув зубы, она надевает первое попавшееся платье и спускается вниз. Гость, жадно пьющий свежевыжатый сок за маленьким столиком у входа, застает ее врасплох. — Андре? Голубоглазый мужчина тут же поднимается со своего места, чуть не уронив стул, и, обнажив белоснежные зубы в широкой улыбке, идет к ней навстречу. — Ma chère, Амани, — смущается он. — Так рад вновь тебя видеть. — Как ты нашел меня? — недоумевает и даже настораживается. — Нет-нет, не волнуйся, — выставляет руки вперед, поняв ее реакцию. — Мне сказал шофер. Я хочу отвезти тебя на сегодняшний вечер. Там очень интересно. — Ага, очень, — выдает она, воображая романтические посиделки одной вульгарной особы и одного жестокого мужчины. — Правда! — волнуется Андре. — Просто господин Зейн не сказал причины, почему тебя нет, и… я решил узнать лично, — нервно потирает руки, боязливо поглядывая на нее. — Он меня не пус… — осекается. Что? Не пустил? Кровь моментально закипает. Ее глаза злобно заблестели, бедный парень смутился, думая, что сказал что-то лишнее. Она сжимает руки в кулак говорит сама себе: «И что, ты послушалась?». Зулейка учила никогда, что бы ни было в жизни, не поддаваться эмоциям и не пытаться кому-то что-то доказывать. Говорила проживать свою жизнь спокойно, размеренно, взвешивать все тщательно, прежде чем делать, быть благочестивой. Недобрая ухмылка — такая же, которой одарил ее Зейн — появляется на лице Ясмин. Эмоциям она, может, не поддастся, но вот тому ядовитому чувству, что в груди клокочет, что самые жестокие картинки подбрасывает, душу адскими муками терзает, она с радостью клинок в руки вложит и позволит кровь пролить. Раз он с ней не считается, то и она не будет. Она пойдет на вечер и прекрасно проведет время. Он же может заниматься всем, чем пожелает. В конце концов, кто он ей такой, чтобы что-то запрещать, верно? Девушка быстро возвращается в номер и собирается. Надевает красивое белое платье, подчеркивающее стройную фигуру, укладывает густые волосы, подводит глаза. Андре с самой блистательной, радостной улыбкой заявил, что будет ждать столько, сколько нужно, поэтому Ясмин не торопит себя. Она никому ничего доказывать не собирается. Ее гордость ей важнее любой обжигающей душу эмоции. Ясмин просто сделает так, как хочет, — пойдет и прекрасно проведет время. А может, насладится от одной мысли, как будет рвать и метать Зейн. Он же наверняка узнает, что она пришла. Обворожительно улыбнувшись своему отражению в зеркале и поправив укладку, она берет клатч и покидает комнату.

***

Вечер действительно выдался интересный. Огромное количество людей слетелись со всего мира на юбилей основания одного из знаменитых конгломератов в мире моды. Бесконечные разговоры, фотосессии, громкая музыка. Бесчисленные яркие, современные наряды, от которых рябит в глазах. Шампанское льется рекой, официанты не успевают обслуживать столы, умело лавируя между сотнями людей. Весело всем. Каждый нашел свою компанию для разговоров и сплетен. В этом обилии звуков и красок все смешивается воедино. Лишь единицы, утомленные обществом людей, стояли в самой глубине зала. Никто бы и не заметил их отсутствия — быть в свете софитов сейчас намного важнее. Одним из этих людей, что скрылись подальше от надоедливой суеты, был Зейн. Он стоял за высоким круглым столом и медленно, бездумно крутил в руках бокал вина. Вперил взгляд в одну точку, на его лице была полная отрешенность от всего происходящего. Ведь громче любой музыки, звонче любого смеха сейчас был слышен вой его сердца. Проживать подобное Зейну давалось намного проще и безболезненнее ввиду большого жизненного опыта. Не первый и не последний раз, когда болит сердце. Возможно, это обойдется бессонной ночью, а может, его осколки придется собрать на утро и с этой хрустальной горстью в ладонях идти дальше. Но сейчас почему-то жжется сильнее. Тянет, ноет, заставляет ладонь к груди приложить, успокоить. Он обидел ее. И эта мысль очерняет кровь. Зейн разочарован в самом себе, и это отдается горечью на языке. Он впервые за долгие годы повелся на эмоции, позволил им превратить свои речи в яд, а поступки сделать острее лезвия ножа. Причем направил он все это на ту, с кем почувствовал себя живым. Зейн задумывается о том, как эта юная девушка поменяла его жизнь. Он никогда не испытывал драматического желания превратить жизнь в страдания от того, что чего-то все-таки не хватает. Мужчина был доволен всем, что он имеет. Он любил жизнь и проживал ее так, как хотел с самой юности. Платой за это стало каменное сердце, которое, пусть и билось, но не чувствовало, на касания не реагировало. И какое же было ему удивление, когда однажды взгляд зеленых глаз кольнул ему сердце, и он отреагировал. Чувство доселе ему не известное, а потому опасное, выводящее из зоны комфорта. Он годами оставался в одном состоянии и даже не замечал немоты своей души. А здесь… одно присутствие разгоняет черные тучи над головой. Одна искренняя, смущенная улыбка — и все раны затягиваются, всю боль прошлого стирают, о которой он никогда не говорил, но которая, пусть изредка, но так свербит в сердце. Один ее взгляд — и все выходит из-под контроля. То, чего никогда не допускал в своей жизни Зейн. Поэтому эта хрупкая, нежная девочка, никогда не показывающая своей слабости, сейчас основательно обживается в его душе. Не упускает и мгновения, чтобы напомнить, как он ее обидел, чувством вины его душит. А все из-за чего? Из-за того, что ее чарующую красоту, ее такую непохожесть на других и удивительность заметил не только он, что какой-то француз так спокойно позволил вести себя с ней так, как Зейн никогда в жизни не позволял себе. Не то чтобы он раньше хотел поступать так же; о таком он не думал вообще до какого-то определенного момента. Но мысль, что в одночасье он может потерять то, что так и не обрел, вызывает злость и страх. Мысль, что он так и не касался ее нежной ладони, не наслаждался ее улыбкой, адресованной лишь ему, не смотрел на нее так, словно в мире лишь она одна, без страха и сомнений, разрывает душу. — Зейн! — слышит он голос своего нового французского партнера. — Я вас везде обыскался. Мужчина возвращает привычное выражение лица и сдержанно кивает. Беседа двух мужчин посвящена работе, новому сотрудничеству и некоторым личным моментам. Зейн, который о прошлом говорить не любит, отвечает на все односложно, сухо, но мужчину это не смущает; он с радостью рассказывает о себе. — Вы ведь понимаете, Андре — мой сын, — он чувствует укол злобы, стоило услышать это имя, — и я так рад, что Бразилия пошла ему на пользу. Здесь ему понравилась девушка. Ваша переводчица. Говорит он так воодушевленно, почему-то отчаянно не замечает, как над ним тучи сгущаются. А Зейн ведь только успокоился. Он разминает шею, как будто она затекла, прикрывает глаза, но момент, где Ясмин так открыто, так искренне не ему улыбается, на подкорке отпечатан, все никак не затирается. — Даже сейчас они неразлучны. Все время, что госпожа Амани тут, они не расстаются ни на миг. Зейн машинально кивает, втянув щеки, а потом медленно, тяжело раскрывает глаза. В его взгляде вся тьма сосредоточена, от резкой перемены в лице мужчина рядом ежится. Что? — Вы ошиблись, — он не сомневается — утверждает; его голосом лед бы колоть. — Госпожи Амани здесь нет. — Д-да нет же, — уже и сам не уверен в том, что видел своими глазами, мужчина. — Они возле бара сидят, разговаривают. От шока немеет челюсть, уголки губ стремительно опускаются вниз. Зейн буквально обомлел, смотрит на мужчину, вскинув брови, так, словно тот сумасшедший. Ясмин тут? Зейн не верит своим ушам. Качает головой так, словно услышал несусветную чушь, но уголком губ зловеще ухмыляется. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем он молча, ни проронив ни слова, пошел к бару. Не доходит нескольких шагов до барной стойки и моментально замечает ее. Она действительно тут. Картина перед ним открылась необычная: Ясмин сидит к нему полубоком до невозможности красивая, чарующая, обезоруживающая. Держит в руке бокал, который, кажется, далеко не первый, потому что девушка прижимает бокал ко лбу и истерично смеется. Хихикает, бокал уводит в сторону, пошатывается. Все, что он чувствовал эти бесконечные минуты, на время притихает, крепкая хватка сердца ослабляется. Он делает глубокий вдох. Слабость этой дикарки ставит злобу на тормоза. Пока что не имеет значения, что именно он хотел ей высказать. Есть что-то особенно необычное — видеть Ясмин такой. Даже сейчас она очаровательна. То хмурит брови, насупившись, то снова смеется, вообще не обращая ни на кого внимания, делает страдальческое лицо, хватаясь за голову. И Зейн бы, наверное, понаблюдал подольше, считал бы каждую новую эмоцию на ее нежном лице, но видит, как слева от него какой-то мужчина смотрит на Ясмин, осматривает, приглядывается. Тот уже делает шаги вперед, когда понял, что рядом с девушкой никого нет, но отвлекается на пронзительный, тяжелый взгляд, не предвещающий ничего хорошего; от него зудит кожа. Оборачивается на Зейна, который стоит позади девушки, и все понимает — на это понадобилось чуть меньше секунды. Спешно уходит. Ничего из этого Ясмин не замечает. Голова тяжелая, она еле держит глаза открытыми. Алкоголь сделал свое дело — она не думает вообще ни о чем. Пребывает в своем блаженном состоянии и даже забывает, где находится. Хочется уткнуться головой в подушку и уснуть. Скоро вернется Андре, который отлучился в уборную, и она попросит его увезти ее домой. Шайтан с ним, с этим Зейном. Пусть делает что хочет. — До конца дней своих… чтоб отвратительный кофе… был у тебя, — говорит вслух, прячет лицо в изгибе локтя. За все время, что она здесь, она практически ни разу не вспомнила об этом мужчине. До того интересный и веселый собеседник был Андре. Они пришли в зал, парень поздоровался с некоторыми людьми и увел ее от всеобщей суеты. Сначала девушка, конечно, не находила себе места, стеснялась, зажималась, чувствовала себя некомфортно среди огромного количества людей вокруг, но после заметно расслабилась. Андре вовлек ее в разговоры обо всем, раздобыл им перекус, и они сидели вдвоем, обсуждали все что только можно. Конечно, Ясмин намного чаще, чем хотела, постоянно пыталась разглядеть кого-то в толпе; искала то Зейна, то Лауру, но уже после третьего бокала вина психанула на эту идею, разозлившись на себя и на всю эту нелепую ситуацию. Как только Андре заметил сильную перемену настроения на ее лице, Ясмин долго не держалась: заплакала от напряжения и высказала все. Андре сначала расстроился, поник весь, но потом сказал, что с таким мужчиной ему, конечно, и рядом не стоять. Взял себя в руки и даже утешил Ясмин, которая пила и пила, как бы ни пытался остановить ее парень. Поэтому сейчас ей буквально дурно, она не может и головой пошевелить. — Бокал вина, пожалуйста, — говорит женский голос рядом с ней. Ясмин, услышав знакомый голос, с трудом все-таки поднимает голову и видит ее. Женщина тоже мгновенно ее узнала. — О, Амани, вы тоже тут? — наигранно удивляется она. До чего же стало тяжело дышать. Ясмин хватается за голову, ибо невозможно пульсирует — как же эта женщина давит ей на нервы. Вспомнился кадр из сериала Зулейки, где героиня оттаскала свою соперницу за волосы и выкинула из дома. А что, если?.. — Зейн, дорогой! И ты тут! — воодушевляется Лаура. Глаза Ясмин вспыхивают недобрым огнем. Она резко разворачивается, увидев, куда направлен взгляд женщины, и от этого картинка размазывается перед глазами. Но сладковато-терпкий запах парфюма, обжигающий легкие, то, как он возвышается над всеми с чувством полного превосходства, сразу дает ей понять, кто за ней стоит. Снова этот болезненный укол в груди, из-за которого не вздохнуть без боли. Она с трудом встает со стула, пошатываясь, но все-таки без тени смущения или неловкости гордо задирает подбородок и смотрит Зейну прямо в глаза. Мужчина от такой дерзости в шоке, даже теряется, видя такое впервые, не знает, как поступить. Какое самодурство, какая фривольность! — Зейн, — растерянно зовет его женщина, теряясь от взгляда, с которым смотрит он на девушку напротив. — Позже. — Но я… — Лаура, позже, — не смотрит даже на нее. Взгляд сейчас прикован к этой наглой, безрассудной, безумно красивой дикарке. Девушку пошатывает, она цепляется за спинку стула, чтобы удержаться на ногах, но упрямо в глаза смотрит, даже не осознает, какой пожар разжигает. Ни на мгновение не уступает. Лаура, обиженно поджав губы, разворачивается и спешно уходит. Ясмин, видя это, ядовито усмехается. — Если что, я тут не мешала вам, — машет указательным пальцем, отрицая. — Виноватой выставить не получится. В мгновение ока Зейн отказывается рядом. Непозволительно близко, слишком откровенно, нависает над ней, загораживая от всего мира. В его взгляде столько злости и негодования, что Ясмин чуть ли не трезвеет, но и ей есть, чем поделиться в ответ. — Доигрались? Думали, не узнаю? — сильно хмурит брови. — Так и было задумано, — нагло отвечает. — Забываетесь, Ясмин, — подходит еще ближе. Она шумно выдыхает, так внезапно окруженная им. Его запах обжигает легкие, ослабляет бдительность, даже ноги подкашиваются, но злоба, как бушующее море, смывает все границы своими могучими волнами. — Это ты забываешься, — шипит прямо в губы. Андре, вернувшись к ней, слышит эту фразу и удивленно вздыхает. Чувствует, как между ними электрические разряды проходят, как буквально малейшее движение — и все здание ко всем чертям взлетит. В глазах Зейна разверзается пламя, а Ясмин, эта отчаянная девчонка, не просто не отступает — она, вскинув голову, взглядом испепеляет в ответ. Не моргает, не ослабляет хватку, да и не дышит, кажется. Андре, инстинкт самосохранения которого истошно кричал, как можно незаметнее уходит прочь. Зейн ощущает всем нутром ее злобу, ее непокорность и тяжело ухмыляется. От ее дерзости и наглости только заводится сильнее. Глупо с ее стороны ввязываться в бой, который заведомо проигран. Только он не учитывает, что победа достается проигравшему. Пора заканчивать этот цирк. Он берет ее под локоть аккуратно, пусть и крепко, и ведет к выходу. Ясмин первое время пытается вырываться, но тело, расслабленное алкоголем, не слушается, поэтому она понуро плетется за мужчиной. Все звуки, запахи и цвета смешались воедино, девушку мутит, но она упрямо молчит, даже не смотрит на Зейна. Ноги все же заплетаются, она неустойчиво держалась на ужасно неудобных сейчас каблуках и уже была готова упасть, но мужчина, чутко следивший за ней краем глаза, успевает вовремя подхватить. Нет, все это явно чья-то очень злая шутка. Они спешно покидают отель, в котором проходило мероприятие, и шофер идет к машине, чтобы пригнать ко входу. Зейн просто ошарашено качает головой, пока удерживает пьяную Ясмин. Он в жизни видел многое и в достаточных ситуациях бывал, но такое проживает впервые. От противоречивости всего происходящего он не справляется с чувствами и эмоциями, что гудят в голове, не переставая, никак не может хотя бы на миг расслабиться, пока ощущает в своих ладонях ее тепло. — Божье наказание, — цедит сквозь зубы Зейн, пока пытается удержать Ясмин за плечи. А ей хорошо. Она полностью расслабляется в его крепкой хватке, пусть и осторожной, какой-то даже боязливой, вдыхает полной грудью аромат его парфюма, чувствует, что этого мало, и утыкается носом в его шею. Зейн не успевает отодвинуться и просто обалдевает от интимности этого жеста. Сам себя пугается, то, как это прикосновение отдалось волной наслаждения по всему телу. — Как вкусно па-а-ахнешь. Аж крышу сносит, — довольно улыбается. В этот же момент шофер выходит из автомобиля, открывая заднюю дверь и ожидая их, держится из последних сил, чтобы не засмеяться. Картина перед ним была такая. Зейн, глаза которого, кажется, полезли на лоб после этой фразы и который на мгновение аж раскрыл рот от шока, удерживает одной рукой девушку, которая практически и не стоит на ногах, норовит сползти вниз на пол, из-за чего мужчине приходится постоянно приподнимать ее, словно тяжелый мешок, который вот-вот выпадет с рук. Держать ее крепче и ближе ему не позволяют принципы. Одной рукой держит Ясмин, второй — накрывает ее макушку, чтобы та не ударилась, садясь в машину, пока она, пьяная, непозволительно громко смеется, хихикает, чуть ли не хрюкает, пытаясь что-то сказать. Этот мужчина, кажется, не скоро еще придет в себя — он буквально обомлел. В его глазах вселенский ужас и раскаяние, а губы по-прежнему раскрыты — маска невозмутимости позорно слетела с лица; совсем уж не ожидал того, что сейчас чувствует. — Зато с вашей женой не скучно, — весело произносит шофер. Сердце обоих пропускает удар. Зейна — от такого прямолинейного умозаключения, Ясмин — от красоты этой фразы. — Жена-а-а? — победно ухмыляется, окинув мужчину животным взглядом, будто хочет его съесть. Зейн, кажется, не дышит. — А мне-е-е нра-а-авится. Твоя Лаура это слышала? — пьяно хихикает. Зейн, обреченно прикрыв глаза, в мольбе приподнимает голову к небу, мысленно просит дать ему сабра и зачесть эти муки во искупление его грехов. Закрывает дверь с ее стороны, обходит машину и, тяжело выдохнув, садится. Зейн дал себе слово сидеть в тишине и не говорить ни слова. Но он до сих пор не может прийти в себя. — Откуда вы понахватались таких фраз? — недовольно спрашивает, пока Ясмин, как уж, извивается на сидении. — Что значит «сносит крышу»? — срывается. — Ну от тебя же реа-ально сносит крышу. Что я сде-елаю? — невинно пожимает плечами. — Вы забываетесь, Ясмин! — чуть ли не рычит. — Ничего-о-о, — пьяно тянет, — с тобой только так, — тыкает в него пальцем. — Молчать больше не буду, так и знай, — нагло ухмыляется, размахивая указательным пальцем. Зейн от шока не может подобрать слов, злится на то, как чутко отреагировал на смену ее настроения, а самое главное, на то, как ему понравилось ее вольность и неформальное обращение. Сам себе поражается, но смотреть в ее зеленые глаза не перестает. И не дышит, кажется. Поспешно отворачивается к окну и пытается успокоить свое дыхание. Он закрывает ладонью рот и не веря качает головой, слыша, как она снова хихикает. Сколько раз за сегодня он переступил через свои принципы? Пугается того, что может быть дальше. Дочь его друга сидит пьяная, разодетая, ведет себя фривольно, безрассудно, а Зейн недоглядел. — Вы хоть подумали, как завтра в глаза мне смотреть будете? — говорит прежде, чем успевает подумать. Ответа на вопрос не слышит. Думает, что так к лучшему, даже не поворачивается к ней. Но тишина сильно затягивается, и Зейн, которого поглотили муки совести и злоба на все вокруг, немного напрягается и решает повернуться к ней. А она плачет. Бесшумно, опустив голову, мнет пальцы, душит в себе всхлипы. Зейн мрачнеет, хмурится сильно, корит себя за необдуманные слова в очередной раз, за то, что смутил ее. Уводит от нее взгляд, чувствует, как закипает в нем злоба на самого себя. Мужчина тянется к внутреннему карману пиджака, достает платок и молча, не поворачиваясь, протягивает ей. — Не нужно плакать. Не стыдитесь. Я сказал так сгоряча. Ясмин принимает платок и вытирает слезы. Шмыгает носом, кажется, все больше расклеивается. — Ничего ты не понимаешь, — конец фразы тонет в отчаянном всхлипе. — Иначе бы так не поступил. Зейн не совсем понимает, о чем она, хмурится, повернувшись к ней, и спрашивает: — Как? — Не ушел бы к той женщине, обидев меня. — Нет той женщины, к которой мне нужно уходить, Ясмин. Есть лишь ты. А к тебе мне так долго еще идти. — Разве не поэтому был так груб? Не взял меня с собой, чтоб не мешалась, — говорит бесцветно, в окно смотрит. В жизни бы такое вслух не сказала, но алкоголь развязывает язык, ее чувства обнажает до предела. Притупляет ее стыдобу, всю ее неловкость, обнажает душу. — Я не взял вас с собой, потому что был зол, — говорит спустя время. — На меня? — надрывно шепчет. — Да. Губы задрожали. Ясмин свела брови, усиленно моргая, лишь бы не расплакаться. Не получается. — Я был зол, — добивает, — что тот, кто не имел на это никакого права, был к вам так близок. — При чем тут он сейчас, — злобно говорит. — Это называется ревность, Ясмин, — с каким трудом ему даются эти слова, она даже не понимает. — Когда-нибудь и вы с этим столкнетесь. Когда познаете мысль, что нечто очень важное у вас могут забрать. Так вот что это было. Вот, что кипело в ней всякий раз, стоило представить, как его не она касается, как он не ей улыбается, не ей он показывает свои нежность и тепло. Не знала, что это взрывное чувство ревностью зовут, которое в сердце тупой нож вонзило, так еще и рукоятью крутило. — Так что, все это ты мне высказал из-за какого-то голубоглазого французика? — пьяно восклицает Ясмин, хлопая глазами, будто услышала что-то безумное. Зейн напрягает челюсти, играет желваками, долго думает, а потом едва заметно кивает, отвернувшись к окну. Ясмин, раскрыв рот, долго молчит. Потом выдает редкие смешки, а затем и вовсе заливается смехом, пьяным и истеричным, успокоиться не может; уже и живот болит, а она все громче хохочет, и слезы уже от смеха. Мужчина не понимает, как ему расценивать эту реакцию, но сдерживает довольную усмешку, потирая лоб. Влип, конечно, по полной. Для чего было нужно всю жизнь быть хладнокровным, рассудительным, мудрым, четко и безоговорочно следовать своим принципам, строить из себя непонятно кого, если рядом смеется одна пьяная особа, которая просто разом все это под ноль стерла? — Как глупо, излишне самонадеянно, Зейн. Я думала, вы умнее. — Доехав до пансиона, мужчина как можно быстрее вытаскивает ее из машины, ставит на землю, чтобы сама шла. Заметно нервничает, мечтает скорее закончить это представление. Лифт раскрывает двери на нужном этаже, и Зейн, схватив ее за локоть, прибавляет шаг. Он не реагирует на пьяный лепет этой дикарки, потому что путь до комнаты Ясмин кажется бесконечным, а они лишь в самом начале, и он поскорее хочет все это закончить. Все неправильно, причем с самого начала. Это дико, безрассудно и самонадеянно. Пусть она сходит с ума — она-то понятно, юная неопытная девушка, но он что себе позволяет? Пока это не перешло все границы, нужно скорее избавиться от ее пьяной дури и уложить спать. Иначе в ее глаза завтра не сможет посмотреть уже он. Не чувствует, с какой силой тянет ее за собой, полностью поглощенный своими мыслям. Ясмин это надоедает — каблуки до жути неудобные и впились до мозолей; Зейн тащит ее так, будто она безвольная кукла. Поэтому девушка резко останавливается, хватает его за руку и тянет на себя. Лишь румянцем на щеках выдает то, о чем подумала — его большая ладонь такая мягкая, сильная и теплая… Сердце Зейна в очередной раз проваливается в пятки. Он не дышит, сжимает сильно челюсти и отворачивает от нее голову, когда чуть не налетел прямо на нее, едва удержавшись на месте. — Что ж ты тащишь меня, как барашку, — говорит вкрадчиво, вцепившись ладошкой в его галстук и потянув на себя. Зейну приходится наклониться, опустить голову до уровня ее глаз и все-таки встретиться с ней взглядами. Макияж размазался, но никак не спрятал красоту ее бездонных зеленых глаз. В тусклом свете коридора они по-особенному блестят, манят своей глубиной. Она смотрит на него, изучая, и Зейн теряет бдительность на мгновение, наблюдая за тем, как меняются ее эмоции. Прислушивается к тому, как чутко реагирует на ее близость. — Может, я хочу на ручки, — довольно пролепетала она. Тело Ясмин слабеет с каждой минутой, и поэтому она просто медленно к нему наклонялась. Возможно, ее успокаивала мысль, что Зейн не даст упасть. Она грузно прижалась головой к его плечу, переместила весь свой вес на него; руки безвольно висели в воздухе. Она сонно прикрыла глаза и просто расслабилась. Зейн вздохнул так глубоко, что выдох пронесся, кажется, по всему этажу. Он замер, как изваяние, смотрел нечитаемым взглядом куда-то вглубь коридора и чувствовал, как бешено бьется его сердце. Она как раз прижимается щекой к этому месту, слегка хмурит брови. Приподнимает руку спустя долгое время, ведомый желанием коснуться ее волос, но рука замирает на полпути. Разозлившись на себя за такую фривольность, он сжимает ладонь в кулак и опускает руку. — Ясмин, — зовет ее, стараясь звучать строго. Тишина в ответ. — Ясмин! — повторяет уже властно, легонько дернув плечом, к которому она прижималась. Не отвечает. Он слышит ровное спокойное дыхание и удивленно вскидывает брови. Неужели уснула? Тысячу раз прося прощения у высокого неба, он, все еще сомневаясь в своих действиях, все-таки решается. Чуть наклоняется, обхватывает одной рукой за талию, другой — под коленями, и поднимает на руки. Замирает на мгновение, задержавшись взглядом на безмятежном лице Ясмин, и, одернув себя, широкими шагами двинулся к номеру. Она будто сквозь пелену чувствует то, как ей хорошо. Она в безопасности, под защитой, он делится с ней своим теплом, держит крепко, и она полностью отдается своим ощущениям, полной грудью вдыхая его запах, от которого начинает сходить с ума. Зейн заходит с ней на руках внутрь, ногой закрыв дверь. Идет вперед, упрямо стараясь не смотреть на то, как щекой она прижимается к его плечу, что-то неразборчиво лепеча. Почему-то держать ее в своих руках кажется самым правильным из всего, что делал в своей жизни Зейн. Особенные, трепетные чувства в нем вызывает эта девушка. Увидев себя с ней на руках в отражении зеркала, едва заметно, довольно усмехается. Что за испытание Всевышнего? Он кладет ее на постель бережно, осторожно, без резких движений. Она тут же довольно выпрямляет ноги, зарываясь лицом в мягкую подушку. Зейн, в очередной раз молясь всем богам за то, что ему приходится быть столь фривольным, снимает ее туфли, не касаясь обнаженной кожи. Недовольно поджимает губы, видя, что обувь до крови натерла ей ноги, чувствует укол вины, ведь отчасти причинил и сам ей неудобства, когда волочил за собой. — Как всегда в своем репертуаре, — ворчит, когда она, распластавшись по всей кровати, касается ступней его бедра, будит в нем зверя. Зейн заметно нервничает, шумно сглатывая. Вся эта ситуация доставляет ему большие душевные муки. Пьяное безрассудное создание, которое то молчит, то хихикает, переворачиваясь с одного бока на другой, сводит с ума как ничто другое. Зейн тяжело вздыхает и качает головой. — Платье неудо-о-обное, хочу сня-ять, — тянется она уже к пуговицам платья на спине, но мужчина, обомлев, реагирует моментально; перехватывает ее руки, лишь бы не дергалась, параллельно вытаскивая из-под нее одеяло и пытаясь укутать в него. Эта выходка просто лишает его дара речи. Он тяжело прикрывает глаза, пока удерживает края одеяла, в которое укатана Ясмин; сама же девушка довольно хихикает, поймав его шокированный взгляд. — Вроде невинна я, а пугаешься ты. Он всматривается в ее расслабленное лицо, в то, как губы расходятся в широкой улыбке, как прическа давным-давно растрепалась, и передние пряди мешаются на лице. На секунду — только лишь на секунду — желает убрать непослушные прядки со лба. Она невозможно красива, он видит то, что еще никто и никогда до него не видел, — ее, такую беззащитную и уютную, да еще и под покровом ночи, что донельзя интимно и откровенно. От этой мысли спирает дыхание и кипит кровь, все существо его словно подбирается в томном ожидании, рычит победно, большего требует. «Нужно как можно скорее уходить», — говорит он про себя, вернувшись в реальность. Выпрямляется и желает быстрее уйти оттуда. Ясмин это замечает и осознает: сделать этого она не позволит.

Mabel Matiz — Fırtınadayım

Ясмин, прикладывая все остатки силы, притягивает его за руку к себе, дергает на себя. Зейн такого не ожидал, он чудом успевает выставить вперед руки вдоль ее хрупкого тела и прямо сейчас накрывает ее собой, как хищник жертву. Воцаряется тишина, в которой так отчетливо слышно биение сердца. Для нее это действие было шалостью. Откуда она знала, что будет… так? Что он окажется так близко, а запах проникнет в кровь и взбудоражит ее. Что он будет вскрывать ей грудную клетку своих хищным, полным превосходства взглядом. Она не знает, как себя вести дальше, поэтому замирает, дышит через раз. Щеки Ясмин горят, он нависает над ней, такой большой и сильный, смотрит потемневшими глазами, закрывает собой от мира, и она лишь сильнее смущается, почувствовав, как приятно тянет внизу живота, не зная, куда себя деть от разрывающих душу новых чувств, неосознанно сжимает бедра. Зейн задерживает дыхание — кажется, последние частички разума горят в этом лишь все более распаляющемся пламени, потому что он ничего не слышит и не видит. Все нутро отзывается лишь на ее рваное дыхание, блестящие глаза, пока она усиленно старается на него не смотреть, и напряженное, как струна, тело. Он ощущает, как она ерзает на месте, и плотоядно ухмыляется. Но власть его принципов нерушима, а потому их сила значительнее любого помутнения рассудка. Именно поэтому Зейн может сейчас, находясь в такой опасной близости, не двигаться и не делать резких движений. Лишь изучать и внимательно следить за ней. Запрещает себе думать о том, что может быть дальше, потому как этому не бывать. Не так, не здесь. Девушка глубоко и тяжело дышит, отчетливо чувствует эту несгибаемость и дикую уверенность в мужчине, то, как даже здесь он все еще контролирует ситуацию, а она по-прежнему бессильна. Чувствует его безумный взгляд, прожигающий до кончиков пальцев, неосознанно крутит бедрами, пытаясь избавиться от тянущего чувства внизу — оно лишает здравого смысла. Сильнее краской заливается. Но ведь интересно дойти до конца? Разум, может, и помутнен, а желания, с которыми она раньше знакома не была, и кипятят кровь, но это вечное соперничество с мужчиной не спит даже сейчас. Она понимает, что заведомо проигравшая, что лежит под ним абсолютно безвольная и слабая, но эта довольная ухмылка, взгляд, полный превосходства, то, как он упивается своей силой, диктует правила за нее. Может, битва и проиграна, но уж точно не война. Поэтому она, смотря прямо ему в глаза, так бесстыдно, так фривольно, обхватывает его за талию, сцепляет руки на спине и резко притягивает к себе настолько, насколько хватает силы. Замечает, как загорелись глаза мужчины, обрамленные лунным светом, и чувствует, как внутри все трясется. Она облизывает засохшие губы, буравя взглядом его, и поджимает пальцы ног от мысли, что ей хочется сейчас. Жажда большего. — Ты не можешь вечно выигрывать, — шепчет чуть ли не в губы. Она лежит под ним, между ними лишь несколько жалких сантиметров. Сжигает мосты один за другим, ладонями его лица касается; ее прикосновения обжигают, пускают электрические разряды по всему телу, он теряется в ее ласке и нежности. Она смотрит на него так любяще, так доверчиво и тепло, что спирает дыхание. Растягивает пухлые губы в счастливой улыбке, касаясь его лица, видя, как эта вечная невозмутимость и холодность по швам трещит, в пламени на дне его янтарных глаз горит, ей одной такая картина открывается. Он смотрит на нее с такой любовью, что все нутро трепещет; она словно одна такая на всем белом свете. Зейн напряжен до предела, мышцы натянуты, как струна, но глаза ничего, кроме нее, не видят. — Ведаешь ли, что творишь, дикарка? — томно шепчет, а глаза потемнели, желание затопило радужку глаз. — Нет, конечно, откуда мне… было о таком знать? — признается. Просто ей нравится. Нравится ощущать, как этот сильный мужчина попадает под ее власть, стоит лишь ей коснуться его. Чувствовать, как он напрягается и дышит через раз, когда ее руки сползают на его плечи, мягко поглаживают. Как он смотрит на нее, так желанно и хищно, словно она попалась в его сети, но при этом он не может пойти против ее воли, не может выбраться из ее ловушки. — Ты ведь понимаешь, что я не поддамся? — сглотнув, хрипло произносит он. — Знаю, — тихо отвечает. — Но есть то, что ты не сможешь под контролем держать. Она вновь касается ладонями его скул, поглаживает большим пальцем его губы, душу выворачивает одним взглядом. — И что же? — на выдохе спрашивает. — Амнияти. Резко притягивает его за шею и впивается жарким поцелуем в его губы. Так, как будто всю жизнь об этом мечтала. В поцелуе ни грамма неловкости или смущения. Лишь напор и властность, которая заставляет Зейна тотчас раскрыть губы и податься вперед, обхватив рукой ее затылок. Они целуются требовательно и страстно, не желая уступать друг другу даже сейчас. Ясмин зарывается пальцами в его волосы и сжимает их, прижимаясь к мужчине еще сильнее, еще крепче. Сердце грозится сломать ей ребра, она ощущает жар его губ, его настойчивость и силу, и теряется в своих ощущениях. Никогда еще ей не было так хорошо. Никогда она не ощущала себя так целостно, так правильно, так живо. Поцелуй, вроде бы, первый, говорили, он должен быть неловким и стесненным, но словно пламя окутывает комнату, а они в самом эпицентре лишь распаляют его. Словно она ждала этого всю жизнь, словно уже была готова. Она и не думала никогда, что, смущенно отворачиваясь на сценах поцелуев в сериалах Зулейки, сама будет так отчаянно желать этого. Он накрывает ее губы своими, целует томно и сладко, углубляя поцелуй, вкладывает все свои чувства, пока она млеет от его прикосновений. Ясмин на его напор напором отвечает, передает все, от чего сердце покоя не находило, то, из-за чего по ночам сна не было, и понимает — плохо было не ей одной. Зейн целует так, словно лишь сейчас задышал, передышек не дает, кружит девушке голову переизбытком чувств — каждой клеточкой своего тела она чувствует его жажду. Быть как никогда близко, чувствовать, как дрожит ее тело в его объятиях, как трепетно она раскрывается рядом с ним, довольно и сладко на поцелуи отвечает, его почвы под ногами лишает. Она впивается ногтями в его плечи, боится не выдержать этого напряжения, от которого воздуха в легких не хватает, вверяет себя ему, пока он словно испивает ее, посасывает губы, впивается жадно, будто припечатать к себе хочет. Ее от своих чувств надвое ломает, она теряется в своих ощущениях, сильнее его жесткие волосы сжимает, желает передать хоть так то, как ее разрывает, как отчаянно она хочет быть еще ближе. Горит от мысли, что горит в этом адском пламени не одна. — Мое сердце же никого до тебя не знало, неужели не понимаешь? Говорит это и вновь жадно в губы впивается, насытиться никак не может. Он, услышав это, связь с реальностью теряет, кажется, с ума сходит. Будто мало было ему понимать, что она свой первый поцелуй ему подарила. Не просто стесняясь или зажимаясь, а показав все, что чувствует, разожгла такое пламя, которое вовек не потушить, в такие тиски его сердце сжала своей чувственностью и уверенностью в нем самом, что нет ему покоя отныне. Сможет ли отпустить после этого? Зейн в порыве чувств спускает ладонь на ее шею, поглаживает, и Ясмин, которая не ожидала такой острой и приятной реакции на его действия, выгибается, подается вперед и сильнее впивается в губы. Заигрывается, не рассчитав силы, слишком остервенело цепляет его нижнюю губу и прокусывает. Мужчина стонет не то от боли, не то от болезненного наслаждения и раскрывает глаза, наблюдает за тем, как Ясмин, почувствовав привкус металла, разрывает поцелуй, облизывает губы, на которых осталась капля крови. Ее это словно сильнее заводит, она видит кровь на губах Зейна, поднимает свой безумный взгляд на него, гладит по щеке, касаясь большим пальцем раны. Зейн видит, что еще мгновение — и она набросится на него, довольно, пусть и кроваво, ухмыляется, валит девушку на кровать, сцепив ее руки над головой. — А дальше уже нельзя, — говорит вкрадчиво. Ясмин чуть ли не скулит от обиды. Смотрит злобно, в уголках глаз блестит от переизбытка чувств. Зейн позволяет себе полюбоваться, пусть и недолго, запомнить навсегда лучшую ночь в своей жизни. — Если завтра ты вспомнишь все, что натворила сегодня, Ясмин, — нежно касается ее подбородка, тем самым приподнимая ее голову, — тогда я возьму ответственность и обязательно покажу, что бывает дальше. Между мужем и женой, — довольно улыбается. — Думаешь, такое можно забыть? — злится, вырваться пытается. — Можно. Забудешь — значит, ничего и не было. Ночь заберет с собой все, что тут произошло. Решать тебе. Говорит и, резко встав с постели, хватает пиджак и спешно покидает номер.

***

После оглушительного крика на все кафе Ясмин подорвалась с места и убежала. Ребята, недолго думая, встали и хотели пойти за ней, но под одним жестом Зейна молча сели обратно. Он сам пойдет за ней. Мужчина находит ее на берегу океана. Видит, как эта безрассудная девушка стоит, обняв себя за плечи, и вдаль смотрит. Подходит осторожно, боится напугать. Равняется рядом с ней, особо близко не подходит, чтобы не доставлять дискомфорт. Но и держаться на расстоянии уже больше не сможет. Так и стоят, смотря на океан и ни разу — друг на друга. — Все, что произошло вчера, моя ответственность. Не беспокойтесь. — А как мне смотреть вам в глаза? — напоминает его вчерашние слова. Стоит весь расслабленный, невозмутимый, руки в карманах, вдаль смотрит. Ясмин посмотрела на него краем глаза и, будто бы обжегшись, быстро отвела взгляд. — Уверенно, спокойно, открыто. Так, чтобы я вновь не нашел слов, смотря в ваши глаза в ответ. — Все, что произошло вчера… это безумие, — стыдливо опускает голову. — До вчерашнего дня я бы думал так же. Но оказывается, это нормально, когда, любя, ты ведешься на зов своего сердца, становишься безумным. Одинокая слеза катится по щеке. Ясмин не знает, от стыда ли, волнения или страха ее сейчас потряхивает. — Странно слышать это от вас. Свое сердце вы от меня прятали. Зейн, услышав это, одними губами улыбается. — Но все, что чувствовал, я озвучил. Она нервно сглатывает, покусывая губы. — Что… я вам нравлюсь? Зейн снисходительно улыбается. Смотрит на нее, считывает каждую эмоцию на красивом лице, чувствует, как трепещет сердце. — Какая поверхностная, глупая фраза. Я бы попросил. Она поворачивается к нему, смущенную и взволнованную улыбку давит, несмело смотрит в его глаза, что блестят в лучах яркого солнца. Часто моргает, чувствуя, как под веками жжется, но взгляда не уводит. Зейн становится ближе. Берет ее ладонь в свою, к губам подносит, тыльную сторону нежно целует. — Что мое сердце никого до тебя не знало.