Наказание для демона

*****

Ему снился странный сон. Первые воспоминания: ласковый голос матери, ее улыбка и песни; сильные плечи отца, с которых видно было далеко-далеко, его надежные поддерживающие руки, когда они играли в полет икрана. Взросление, игры со сверстниками, первые вылазки в кажущийся таким огромным и полным опасностей лес. Гордость, когда он впервые попал из лука в цель. И разрывающая сердце боль от нежданной беды: отец погиб на охоте. Люди говорили, что на его икрана напал торук… Племя выбрало нового олоэйктана, а они с матерью остались одни. В тот черный год ему исполнилось семь. Но уже тогда он понимал, что должен быть достойным памяти отца, считавшегося лучшим охотником, и стать опорой матери-цахик. И он старался быть смелым, ловким, учился у всех: мудрости и знаниям у матери, умению и мастерству у опытных воинов, и там, где другие позволяли себе слабость и отступали, он сжимал зубы, собирал волю в кулак и добивался успеха. Капля за каплей наполнялась чаша его духа, он ощущал, что становится сильнее не только телом, но и разумом. Люди чувствовали это и все чаще обращались к нему за советом, уважали его и ценили… Все рухнуло в одночасье. Прежде улыбавшиеся ему лица искажались страхом и отвращением, крики "Чудовище!" "Зверь!" "Теперь он чужой!" "Смерть ему!" терзали душу острыми ножами. Родное племя отвергало его и хотело его гибели. Только двое самых близких друзей остались рядом. И мать, которая встала перед разъяренной толпой, раскинув руки, и крикнула: "Нет!" …А потом потянулись холодные дни одиночества. О чем он только не думал, сидя в чаще под корнями дерева у тлеющего костра! Изо всех сил боролся с черной тоской. Но становилось только хуже. Он много раз просил Эйву указать ему выход… Но Великая Созидательница не отвечала на его молитвы. Тогда он понял, что пути назад нет, и хотел умереть, но мать почуяла беду, сорвалась в грозовую ночь к глухому убежищу и остановила его. И сильнее всего отрезвили его отравленную отчаянием душу не слова, а слезы – слезы женщины, не желающей терять любимого сына. Он не смог оставить в ее сердце еще одну незаживающую рану и продолжил жить. Но что это была за жизнь! Череда просветлений между полосами поглощающей разум тьмы… Со временем к нему привыкли, перестали бояться так явно, но он все равно чувствовал разъедающий флер чужого подавленного страха. Ровесники находили свою любовь, соединялись в пары, только он был одинок. И сердце его, казалось, замерзло навсегда. ...Когда народы Эйва-эвенг поднялись против небесных демонов, он с радостью отправился на войну – если его убьют, думал он, смерть будет не напрасной. И демона, которого пленили Такаи и Твалу, он сначала тоже хотел убить. А потом небесный поднял на него глаза, и в них он увидел то же одиночество и отчаяние, что терзали его так долго. Но его время было на исходе: зверь внутри вот-вот должен был проснуться. Поэтому он оставил пленного друзьям и полетел к озеру, чтобы в момент обращения быть как можно дальше от своих. ...Он обнюхивал свежие следы молодой самки, когда услышал призыв. Остатками человеческой сути он приказал себе идти туда, где звучала песня. Но зверь, увидев привязанного к дереву молодого на′ви – нет, не на′ви, того самого демона! – словно сошел с ума. Его-человека словно затягивало в мощный водоворот, за которым ждало небытие, а силы его животной части только возрастали. И тогда он предпринял последнюю попытку спастись: установил с чужаком цахейлу. Небесный ощущался как яркая искра в кромешной тьме, спасительный огонь другого – ясного! – разума. И он ухватился за него. Это было больно – входить в чужое сознание без взаимного согласия. Светлая искра отторгала его, ее внутренний крик был полон страдания, неприятия и ненависти, но он все равно цеплялся за нее как утопающий, действующий на голых инстинктах. Он не хотел погибнуть в темной бездне, поглощавшей его разум. Он хотел жить. Последним усилием он сломал мысленную защиту демона, объединился с ним, и когда в него мощным потоком хлынули чужие эмоции и воспоминания, такие яркие, необычные, земные, он почувствовал, что тьма отступает, уменьшается, сворачивается едва видимым клубком. Обратное превращение произошло быстро. Человеческое начало в нем победило, но какой ценой? И глядя на распростертое на земле тело уже своими глазами, ужасаясь тому, что он сотворил со своим невольным спасителем, он дал слово, что больше не допустит подобного. Но пробиться через стену отчуждения нежданной пары никак не получалось: небесный боялся и ненавидел его, и он не мог винить его за это. Мать советовала быть терпеливым, и он пытался. Рассказывал чужаку о своем мире, учил тому, что знал сам, был заботлив и внимателен... и все больше привязывался к демону и очаровывался им. В какой-то момент ему даже показалось, что тот перестал видеть в нем урода. Иногда, в часы тяжелых ночных раздумий, он подходил к постели небесного и подолгу смотрел на его совершенное лицо, такое безмятежно спокойное во сне, – и ему становилось легче. ...А потом, во время обучения стрельбе из лука, он почуял слабый, едва уловимый запах ила от волос ученика. Это его насторожило: ведь демон говорил, что проснулся перед его возвращением с охоты. На следующее утро он скрылся на икране за высокими кронами, будто снова отправился по делам, а сам вернулся, чтобы узнать правду. И увидел, что демон, так честно смотревший ему в глаза, так открыто улыбавшийся, приготовил почти все для побега. Тогда зверь в нем проснулся снова. А сил избежать холодного поглощающего кошмара не было.   ***** Солнечные лучи пригревали спину, и некоторое время Бэрроу нежился под ними как ленивый кот. А потом память ударила по мозгам кувалдой, и реком подскочил как ошпаренный. Вспомнился и идиотский выпендреж с выпивкой, и дебильная болтовня про "доставить удовольствие", и свое собственное согласие на это... В панике Слай осмотрелся и прислушался к своим ощущениям. Но все вроде было нормально, не считая трещащей с похмелья головы. Никаких следов бурной ночи. Даже набедренная повязка не сбилась. Инар'ри сидел рядом, привалившись к дереву, и наблюдал за рекомбинантом. – Ты думал, что я воспользуюсь твоим беспомощным телом? – невесело усмехнулся он. – Хорошего же ты мнения обо мне. По-прежнему считаешь меня животным, потерявшим человеческий облик? Бэрроу покраснел. – Ну прости, дурак я, – смущенно сказал он. – Лезет что попало в голову, да и напился вчера, стыдно вспомнить, что болтал… Больше такого не повторится – слово даю. Веришь? Оборотень кивнул в знак согласия и направился прочь, а сержант смотрел ему вслед, ошарашенный внезапной догадкой. Никакой это был не сон! Он чувствовал то, что было на душе у Инар′ри, жил его мыслями и его жизнью. Охотника он догнал в несколько прыжков и развернул к себе за плечи. И руки, как прежде, не отдернул, не убрал, а продолжал держаться за на'ви. – Подожди, – от волнения у рекома даже сбилось дыхание. – Ночью со мной чудное что-то было. Я тебя видел и твоей жизнью жил будто… Это… ты мне все это… показал? – Ты сказал, что я должен тебя утешить, – ответил оборотень, руки его поднялись и зеркально легли на плечи Слая, так они и стояли в странном полуобъятии. – И желание твое добровольно. Но как я мог тебе помочь, если не знал, чего ты хочешь на самом деле? Ты – моя пара, но ведь истинных друг друга мы почти не знаем… Прости меня и ты: я снова установил с тобой связь, потому что слов, что мы произносим, не всегда достаточно, чтобы понять важное для нас; и очень часто наши слова еще больше запутывают, не давая ответов… Я помню, что ты говорил: раз в месяц. Так что считай, я этот раз использовал. Соединившись, я понял, что не удовольствия ты ищешь, а душевного покоя. Во мне и раньше горели твои боль и тоска, твое одиночество. Но в этот раз ты не сопротивлялся цахейлу, и связь вышла правильной: я мог открыться тебе в ответ и показать, чем жил и живу, чтобы образ зверя, которого ты видел во мне изначально, не заслонял образ человека. Раньше я боролся с тьмой один на один, но во время первого соединения ты помог мне – пусть даже невольно, и я изменился. И никогда не забуду, что человеком остался только благодаря тебе.    – Да ладно, чего там… – выдавил Бэрроу. Куча вопросов, которые он хотел задать, множество слов, которые он сказать, внезапно разлетелись. Тень осознания чего-то важного коснулась его, но не могла сразу оформиться в четкую фразу, и наружу вышло только неуклюжее: – Значит, цахейлу… – Ключ к пониманию всего, – продолжил за рекома Инар′ри. – Когда наше сознание растворяется в другом, объединяется с ним, мы начинаем видеть мир иначе. Мы его чувствуем. Как и друг друга. Ты заметил, что наши пары очень редко ссорятся? Когда у них возникают разногласия, они используют связь, чтобы достичь понимания. Я слышал, небесные люди считают, что цахейлу для нас – приятное дополнение к соединению тел. На самом деле все наоборот, и предназначенные не всегда вступают в плотскую связь. Да, желания есть у всех; и я желаю тебя, и желание мое велико, но тело – это всего лишь тело, оно управляется человеческим разумом и душой, и, сливаясь ими во время цахейлу, мы познаем друг друга гораздо полнее и глубже. Поэтому я, Инар′ри, сын Ааронго из клана Священных Ив народа на'ви, клянусь перед Великой Матерью, что не причиню тебе вреда, которого ты опасаешься, и не совершу над твоим телом насилия, и, если я нарушу эту клятву, пусть падет на меня ее гнев. Они некоторое время помолчали, все так же стоя рядом, а потом синхронно расцепили руки и пошли к Дереву. Солнце уже поднялось высоко, нужно было перекусить и позвать икрана: как бы вчера реком не был пьян, он помнил о встрече, назначенной у серой скалы. Оборотень настаивал, чтобы лететь с ним, и Слай согласился: лишний свидетель был только кстати. Разумеется, Твалу у скалы не наблюдалось. Прождав достаточно, чтобы убедиться, что поединщик так и не придет, они расстались. Оборотень сказал, что отправится к матери и еще кое к кому (сержант понял, что полосатого ожидает очень неприятный визит), а Слай полетел по вчерашнему маршруту. На стоянке никого не было. Все, свидетельствующее о пребывании здесь разумных существ, было убрано, даже угли присыпаны песком. Выходило, что место покинуто навсегда. Реком прокружил в воздухе еще несколько часов, постепенно расширяя район поисков, но так ничего и не обнаружил. Значит, подумал Бэрроу, люди ушли и найти их не представлялось возможным. Оставалось только мысленно пожелать им удачи в выживании на чужой планете. А у него были другие заботы. До времени, о котором не хотелось думать, оставалась меньше недели. Сержант верил в искренность намерений оборотня, но… Дурацкая мысль мелькнула в его мозгу: вот если бы он в облике танатора тоже так поклялся… Вопрос доверия – самый сложный вопрос. Но все-таки к Дереву Слай летел без прежнего тяжелого чувства. ***** По возвращении обнаружилось, что дом у них снова полон гостей. Мужчина и юноша – муж и старший сын сестры оборотня – распрощались быстро и отправились на охоту, а женщина с младшим сыном осталась – она принесла целебные травы и объясняла брату, как готовить из них отвар, чтобы силы восстанавливались быстрее. – Не мешай мне, сын, – строго сказала она мелкому. – Сейчас я все расскажу твоему дяде, а после мы пойдем домой.  Упомянутый сын покружил по хижине, потом остановился перед рекомом, упер руки в бока и, вставив вперед живот (наверное, такая поза казалась пацану очень грозной), заявил: – Демон, я тебя не боюсь! До чего борзая мелочь! Земному шкету за такое Бэрроу дал бы профилактический легкий подзатыльник, но здесь надо было держать уши востро: только коснись любимого отпрыска, добрая мама рядом быстро открутит чужаку голову. Так что сержант смерил синего киндера равнодушным взглядом и сказал: – Я тебя тоже не боюсь, – и продолжил точить нож как настоящий мужчина, который не обращает внимания на детские глупости. Но от мальчишки так просто было не отвязаться. – А кого ты боишься? – напирал он. – Палулуканов? – и скорчил хитрую рожицу, – конечно, в племени все знали, в кого превращается Инар′ри. – И палулуканов не боюсь. – Да не ври! Палулуканов все боятся! – А я не боюсь. Я разумно опасаюсь. Понял разницу? Если понял, значит, ты уже большой, а большие не лезут ко взрослым с пустяками как глупая трескучая мрр'ти , но приветствуют их, как полагается, и говорят, как будущий воин с воином. А если не понял – значит, ты еще маленький, тогда иди, сиди рядом с мамочкой и не мешай мне. Мелкий закусил губу и уставился на Слая. В хижине наступила тишина. Инар′ри с сестрой прервали разговор и смотрели на них. Ничего похожего на земные: "Золотко, отойди от дяди, он нехороший!" или "Сын, почему ты такой невоспитанный, так нельзя разговаривать со взрослыми!" или "Сэр, как вы смеете обижать моего сына?! Я ж мать, я не позволю!" – ничего. Только внимательное выжидающее молчание. Пацан помялся, опустил голову и отошел от сержанта. Отстал. Вот и хорошо. Бэрроу снова занялся делом. И тут в поле его зрения опять появилась маленькая синяя фигурка. Рекому стало ясно, что в покое его не оставят. Но на этот раз мальчишка не кривлялся, а подошел со спокойным достоинством и сказал: – Я тебя вижу! – и дождавшись ответа, тихонько присел рядом. Интересно, насколько хватит его выдержки? Ненадолго. Маленький на'ви начал ерзать, а потом, видно, что-то решив про себя и небесного демона, доверчиво прижался к боку Слая и очень по-детски попросил: – Расскажи сказку! – Какую еще сказку? – опешил Бэрроу. – Да любую! У небесных же есть дети, значит, им рассказывают сказки! Сержант подвис. Сказки-то со времен собственного детства он помнил, но какую выбрать для юного на'ви? Ну, можно эту, например… – Хорошо, – сказал он. – Слушай… – А сказка про что? – Про любовь. – У-у, про любовь! – разочарованно протянул мальчишка. – А про что-нибудь поинтереснее? Про воинов со стрелами и острыми копьями? – Будут тебе стрелы, – ответил сержант. И начал: – Давным-давно, во время Первых Песен, жил у Парящих гор старый олоэйктан и было уже него три сына-воина… Вот позвал однажды он сыновей и сказал, что уже слишком стар… – А стрелы когда будут? – Сейчас и будут, не перебивай. И вот старый царь… то есть, олоэйктан дал сыновьям по стреле и сказал, что там, где упадет стрела каждого, и будет его пара… – А! – подпрыгнул пацан. – Это чтобы воля Эйвы все решила, да? – Ну да. Не перебивай, говорю! Вот пустил стрелу первый сын, и она улетела к дочери повелителя всадников равнин. Вторая стрела попала на рифы к лучшей ученице водной цахик, а третья… – Да, а третья? Третья куда? – Я тебе что сказал? Не перебивай, иначе не буду рассказывать! Так вот: третья стрела попала в огромное дикое болото со слингерами к страшной полосатой жабе! Разговор на другом конце хижины снова затих: оборотень с сестрой тоже заинтересовались сказкой. Давно Слай не врал так вдохновенно, тем более что переводить все в пандорские реалии нужно было прямо на ходу. Сцену пира он описал по памяти с недавнего праздника, а вместо злого Кощея появился великий и ужасный торук. На роль сундука с Кощеевой смертью подошла налютса, которая проглотила икрана, который проглотил нантанга, который проглотил шестинога, съевшего ядовитый плод къярру (Да, я знаю, что шестиноги быстрые, но этот отравился и убежать от нантанга не смог. И не пе-ре-би-вай! Последний раз предупреждаю!). Мелкий слушал с глазами в пол-лица, а когда сказка закончилась, рванул к матери с воплем: – Мама, мама! А мне дядя Сла'ай чего рассказал! Это история про воина, который был настолько смелым и добрым, что стал парой полосатой жъябы, представляешь? А на самом деле она оказалась заколдованная красавица-цахик, а он ее спас от злого торука и стал олоэйктаном… Хорошая же сказка, правда, мам? Пошли скорей домой, я другим расскажу и будем играть в полосатую жъябу и воина! Дядя Сла'ай, дядя Инар'ри, я вас вижу, до свидания! Когда они ушли, реком переглянулся с оборотнем. Инар'ри улыбался. – Бедный Твалу, – только и сказал он. А Бэрроу измученно выдохнул: он чувствовал себя выжатым как лимон. И это один ребенок! А если их двое или трое, и они все время рядом?! Неужели он сам когда-то был таким же? ***** Дни шли спокойно и размеренно, но Слай нервничал чем дальше, тем сильнее. Восьмое затмение приближалось, и он как тревожного набата, должного смениться похоронным колокольным звоном, ожидал от оборотня известия, что время подошло и им нужно удалиться в хижину на озере. Но ничего не происходило. На настороженные вопросы рекома: "Не пора ли?" – Инар'ри пожимал плечами. – Я не чувствую, что тьма в моем сердце растет, – говорил он. – Она не исчезла, нет, но словно крепко спит и не хочет просыпаться. А раньше мне становилось плохо за несколько дней… Я удивлен не меньше тебя. – Хорошо, подождем, – отвечал Бэрроу. И продолжал настраиваться на преодоление себя, внушая разуму и сердцу, что это – очередное сложное задание. Грядущий тяжелый рейд на территорию врага, перед которым надо морально и физически собраться. Теперь обращение Инар'ри не станет для него внезапным, Слай будет к этому готов. Он не испугается огромного хищника. По крайней мере, постарается не испугаться. Изо всех сил постарается. Но ничего по-прежнему не происходило. Наступило восьмое затмение. Следующий день. Минули два дня. Три. Неделя. Две. По-прежнему ничего. Сержант не знал, что и думать. Зато оборотень окончательно поправился и мог подниматься в небо на своем Канто. А еще он учил рекома летать. На'ви управлял икраном  виртуозно, и под руководством опытного учителя Бэрроу тоже научился выделывать в воздухе мертвые петли, крутить бочки, пикировать с неба как настоящий авиа-штурмовик и на дикой скорости петлять в каменных горных лабиринтах. Но больше всего Слаю нравилось врезаться на банши в воду и ощущать, как стремительные прозрачные потоки словно смывают с него внешние загрубевшие слои, под которыми скрывался настоящий он – чистый, открытый миру и будто заново рождающийся.  Это было невероятно. После таких тренировок адреналин подскакивал так, что в дом возвращаться не хотелось, поэтому они купались, бегали по лесу и иногда боролись, пытаясь уложить другого на лопатки. Сержант первым предложил спарринг. На'ви поначалу засомневался, но когда расслабленно стоявший рядом Бэрроу внезапно сделал ему переднюю подсечку и, заржав, ломанулся убегать, азартно бросился за ним.    Но сейчас реком был начеку и так просто сдаваться не собирался. Они возились на песке долго и упоенно, как малые пацаны. В первый раз победил, конечно, оборотень, но Слай заметил у него пару приемов, на которые придумал защитную контратаку, и во второй раз у них была ничья. Про непонятно куда девшихся людей он и думать забыл. ***** Со временем Бэрроу устал ждать того, что он называл «время Ч», устал быть в постоянном напряжении. Но теперь не злился, не срывался, а парадоксально расслабился. Чему быть – того не миновать. И от этого фатализма на душе полегчало. И легче стало проводить больше времени с Инар'ри: делать что-то вместе, идти куда-то рядом, а не каждый сам по себе, теперь казалось привычным и естественным. Но это совсем не значило, что Слай превратился в паиньку, во всем согласного с партнером. А вокруг вступала в свои права ранняя осень. Тайеннэ жили севернее всех лесных племен, поэтому смена времен года в местах их обитания ощущалась сильнее. Многие деревья и кустарники оставались зелеными круглый год, но некоторые сбрасывали листву, и Бэрроу с немыслимым раньше для него восхищением наблюдал, как меняется лес, окрашиваясь в оранжевые и золотые тона. Пришло время второго цветения священных ив. Это был один из главных праздников для на'ви, они собирали нежные соцветия и делали из них венки и гирлянды, чтобы украсить свои жилища, а молодежь вплетала цветы в волосы. Слай тоже считал себя молодежью, но носить оранжерею на голове не собирался, хотя обновить экстерьер их дома был не против: это неуловимо напоминало ему земное Рождество. Поэтому, когда оборотень сказал, что им тоже нужно набрать цветочков, сержант беспрекословно отправился за ним в лес, взяв с собой свернутый плетеный мешок. Разумеется, по закону Мерфи рвать цветы было не положено – только собирать упавшие с веток. Это значило, что топать нужно в дальнюю ивовую рощу, потому что возле ближних деревьев все уже собрали шустрые дети. Но это было даже хорошо: прогулка по осеннему лесному разноцветью была приятной. А еще следовало поторопиться: не одни они были такие умные, и обнаружить, придя на место, что цветочный урожай уже собран, не хотелось. Тропа раздваивалась у старого дерева. Оно тоже было покрыто цветами, но держались они крепко – на мох внизу не упал ни один. Рекомбинант посмотрел на колышущуюся вверху лиловую массу и примерился потрясти одну из веток – а вдруг что свалится? – но Инар'ри удержал его руку. – Нельзя, – предсказуемо воспротивился он. – Я же рассказывал тебе о традиции… – Слушай, ну дались тебе эти традиции! Слишком уж вы на них зомбированы. Я понимаю, когда важное что-то, но здесь! Мелочь же! И не видит никто! А на цветочках не написано, сами они упали или нет. Оборотень только устало рукой махнул. – Нет, – сказал он. – Важны даже мелочи, потому что из них складывается большее. И давай не будем спорить хотя бы сегодня. Поворачивай направо: там дорога короче. – Да ну! Короче – это если налево, а правая тропа делает крюк. Я уже сколько дней здесь хожу! – Послушай меня...  – Да почему я тебя всегда слушать должен? Может, поменяемся для разнообразия, не? – Потому что я прав, и потому что я старше. А еще потому, что я хожу здесь всю жизнь. У небесных людей не принято послушание? – Это смотря когда. А будешь наезжать – организую Лигу по защите прав малолетних. – Ты не малолетний. Но постоянно нарушаешь сложившийся порядок вещей. – А вот и нет! – заупрямился Слай и принципиально направился влево. – А вот и да! – Эй! Не успел сержант моргнуть, как оказался на спине с закинутыми за голову руками. Пальцы Инар'ри крепко сжимали его запястья, но держали бережно, без желания причинить боль. Чтобы освободиться, Слаю и усилий-то нужно было приложить немного, только освобождаться почему-то не хотелось. – Почему ты все время противоречишь? Разве согласиться – это так сложно? – тихо спросил оборотень и склонился ниже. Он не сердился на упертость рекома, наоборот, выражение его лица было мягким и задумчивым. И вроде бы ничего особенного он не произнес, но что-то в его тоне, в том, как взгляд на'ви обежал лицо сержанта и остановился на его губах, лишало Бэрроу желания сопротивляться и ерничать. – Не знаю, – выдавил он, облизывая внезапно пересохшие губы. Ветер раскачивал над ними цветущие лиловые плети, от которых волнами наплывал дурманящий аромат. Они смотрели друг на друга и молчали. И вдруг от ветки оторвалось одно соцветие, второе, третье. Сержант завороженно смотрел на этот невесомый цветочный дождь, покрывавший пространство вокруг них мерцающим ковром. – У тебя листок в волосах застрял, – вдруг невпопад произнес Инар'ри. Слай почувствовал, как пальцы охотника легко прошлись по виску, нежно вплелись в волосы, разделяя запутавшиеся пряди, и непроизвольно потянулся за этой нехитрой лаской. Оборотень не давил, не удерживал силой, отчего же наваждение так затуманивало мозги? И чужие губы близко, очень близко… Бэрроу с прошлого раза помнил их вкус. Верещащие вопли, раздавшиеся неподалеку, были такими громкими, что вздрогнули оба. Наваждение схлынуло. – Ну вот, – сказал реком, спихивая на'ви с себя. – Опять кого-то убивают. Не лес, а сплошной курорт. Пошли, вождь, узнаем, что к чему. Чип и Дэйл спешат на помощь! – Меня зовут не так, и тебя тоже, – возразил Инар'ри, поспевая за Бэрроу. – Это ваши герои, раз ты сказал о помощи? – Угу. Типа того. Давай ускоримся – орут уж совсем дурниной. Вылетев на ближайшую прогалину, они обнаружили стаю нантангов, которые сгрудились возле дерева. Змееволки пытались подобраться к странному пятнистому зверю, напоминавшему мордой глазастого кота, наскакивали и отступали. Псевдокот прижимался спиной к растению, скалил длинные клыки и отмахивался от нападавших внушительными когтями. Именно он и издавал жуткие вопли. Под брюхом у зверя копошились комочки поменьше.    – Это самка т'суинга, – быстро сказал оборотень. – Она защищает детенышей, – и издал резкий свист. Увидев бегущих к ним воинов, нантанги было оскалились, не желая упускать добычу, но несколько хороших ударов разогнали их в стороны. Это дало самке необходимую передышку. Она прилегла на живот, чтобы детеныши быстро вскарабкались ей на спину и вцепились коготками в густой мех, и полезла вверх по стволу, исчезнув в густой листве. Все произошло стремительно, и ничто больше не напоминало о чуть было не разыгравшейся трагедии. Ничто и никто, кроме сжавшегося у корней детеныша. Маленький т'суинг не смог уцепиться за взрослую самку и спастись: передние лапы у него были сильно ободраны, и еще одна рана виднелась на боку. – Наверное, он упал с дерева, и нантанги нашли его раньше матери, – заметил на'ви. – Жаль, но теперь он обречен. Лучше сейчас даровать ему милосердную смерть, – и вытащил нож. Звереныш угрожающе оскалил зубы и попытался броситься на охотника, но силы оставили его. – Э-эй, стой! – теперь уже реком удерживал оборотня. – Какое же это милосердие? Давай его хоть перевяжем, что ли. А мать потом вернется… – Она не вернется, – покачал головой Инар'ри. – Если бы его раны не были столь серьезны, мы подсадили бы его на дерево, и он был бы в безопасности. А сейчас он не может даже удержаться на ветках. Повязки остановят кровь, но это лишь продлит его мучения. Нантанги ушли недалеко, и они вернутся за легкой добычей. Я не могу помочь детенышу ничем, кроме… – Зато я могу! А ну-ка, посторонись! Бэрроу осторожно взял малыша на руки – тот так ослабел, что сопротивляться был уже не в состоянии – только испуганно повизгивал и скалил крохотные клыки. Кусочек спелого утумаути, взятого с собой на перекус, вполне сошел за отвлекающую соску для младенца, пока оборотень осторожно перевязывал ему раны, а потом Слай развернул тонкую плетенку, в которую хотел собирать цветы, и укутал т'суинга в нее. Измученный зверек пригрелся и уснул. – Ну и что дальше? – спросил Инар'ри. До этого времени реком и сам толком не знал, что делать дальше, но этот вопрос наполнил его странной решимостью. – А теперь я заберу его домой, и он будет жить с нами, пока не поправится. Есть такая традиция у некоторых небесных демонов: помогать раненым животным. У меня на родине даже специальные места есть, где их лечат и кормят. Не все люди злобные гады, знаешь ли! – Знаю… – тихо сказал на'ви. И посмотрел на сержанта так, что тот отчего-то смутился. – Ну что, возвращаемся? – неловко заметил он, прижимая к груди сверток с детенышем. – Кстати, ты видел, сколько цветов с дерева нападало? Все по традиции как раз. Так что иди, собирай, а то у меня руки заняты. Оборотень еще поглядел на Бэрроу, а потом молча развернулся. И за это молчание реком был ему благодарен. И все равно без лекции не обошлось. Половина обратной дороги ушла на увлекательный экскурс о том, что лично Инар'ри не против помогать сирым и убогим, и детеныша, конечно, надо вылечить, но дикие звери должны жить на природе, и не все из них способны к приручению. И уж никто и никогда не держал дома независимых и скрытных т'суингов, да и вообще дом – не место для животных, даже прирученные икраны и па'ли находятся отдельно от людей, потому что… И так далее, и так далее. Сержант благополучно пропускал все мимо ушей, но иногда на всякий случай стратегически поддакивал. – Сла'ай, ты меня слушаешь? – А? Что? Ну конечно! Конечно, слушаю! На самом деле Бэрроу думал о другом: не будет же он звать спасенного т'суинга просто зверем? Нужна кличка. Том или Джек не подойдут – слишком банально и привычно, не для инопланетной живности. Нужно что-то такое… экзотическое. И тут рекома осенило: он вспомнил, как в их доме на Земле, рядом с ними на площадке, жила древняя миссис Романофф. Но дело было не в ней, а том, что у старушки обитал такой же древний раритетный кот. Как же его звали? Необычно как-то, Слай никогда не слышал, чтобы так называли питомцев… Как же? О! Вспомнил! То, что надо. Оригинально и нестандартно. В самый раз для пандорской шестилапой пушистости. – Мы назовем его Мурзик, – сказал он.      ***** Если бы у тайеннэ была традиция крутить пальцем у виска, чтобы обозначить сумасшедшего, то все племя (за редким исключением) было бы в этом жесте единодушно. Возвращались Слай и оборотень без икранов и поэтому весь путь от нижнего яруса Дерева до своего дома протопали пешком. Встречные на'ви удивленно перешептывались, но с вопросами не лезли, а сержант гордо выступал впереди, поглаживая маленького т'суинга, словно это обычное дело – притащить в Дерево зверье из леса. Инар'ри молча следовал за ним и старательно делал вид, что он тут вообще ни при чем. Вот и дом. Когда за их спинами сомкнулась завеса охранных лиан, Бэрроу аккуратно положил детеныша на пол, и едва успел размотать временные повязки, как зверек бросился в сторону и настороженно засверкал глазищами, не зная, чего ожидать от непонятных двуногих. Реком выжидающе посмотрел на оборотня. – Мы исцеляем только поранившихся икранов и па'ли, – заметил тот. – Чем лечить этого, я точно не знаю. – Ну ё-мое! У тебя ж куча всяких примочек, сам говорил! Намажь его тем, чем меня бы намазал! Микробы-то в ранах одни и те же! – Хорошо, – неохотно согласился на'ви. – Я намажу его тем, чем мы лечим людей. Это не даст ранам воспалиться, – и, взяв лекарство, подошел к забившемуся в угол "пациенту". Но напуганный звереныш, увидев приближающегося к нему охотника, заверещал, развернулся спиной и характерно приподнял хвост. – Осторожно! – крикнул реком, но было уже поздно: повязка, бедро и правая рука Инар'ри, в которой он держал целебную мазь, расцвели коричневыми пятнами вонючей слизи: "выстрел" был меткий. – Фу, гадость! – брезгливо затряс рукой оборотень. – Лучше бы мы дали нантангам его убить! Слай удивленно вытаращился на пострадавшего: это был первый раз, когда на'ви вышел из себя настолько, чтобы повысить голос, – а потом согнулся в приступе дикого хохота. – Ой, не могу! – проталкивать слова через ржач получалось с трудом. – Это ж, блин, судьба! Помнишь, сначала он хотел тебя убить, но не получилось, и тогда он решил пометить тебя… ха-ха-ха! – иным образом! Он тебя выбрал! Чего ты злишься-то? Сам же мне втирал, что у вас случайностей со зверьем не бывает! – дальше сержант просто покатывался со смеху, не в силах сказать что-либо еще. Выражение лица Инар'ри после этих слов Бэрроу запомнил навсегда. Но, слава богу (или Эйве), это был единичный случай. Мурзик оказался сообразительным. Преодолев первый страх перед двуногими, он понял, что вреда ему не причинят, и свои травмы исцелять позволял беспрекословно. Особенно если в это время Слай почесывал его за ушами. А еще пушистость метелила еду с рекордной скоростью. – Хватит, – однажды заметил оборотень, забирая у рекома очередную порцию, которую тот намеревался отдать питомцу. – Он и так сильно вырос. Теперь двух-трех йово в день ему достаточно. Дашь больше – и он будет крупнее. И пусть ищет еду сам! – Ну и что, что крупнее? Не со слона же он станет! – Не знаю, насколько велик ваш небесный слон, но если он вырастет впятеро больше, чем есть сейчас, что тогда? Чем больше зверь, тем больше полезной пищи ему нужно. Т'суинг не хищник, мяса не ест, и не па'ли, чтобы постоянно щипать траву. Станет слишком большим – не прокормит себя. Или ты будешь его кормить? Готов посвятить всю оставшуюся жизнь сбору плодов для него? Это был серьезный аргумент. Реком посмотрел на зверька, дожевывающего фрукт. – Извини, Мурз, – сказал он. – Халява кончилась, садись на диету. И затолкал йово себе в рот. А что? Имел полное право: сам нашел – сам и съел. Здравая, но не очень приятная мысль пришла задним числом: а что, если подросший и окрепший т'суинг повадится воровать еду у соседей? За такое тайеннэ его хозяев по головке не погладят… Но это были проблемы будущего. А будущее, как известно, всегда наступает. Напрасно Слай думал, что вот вылечат они зверька, так и отпустят обратно в лес, где он заживет в свое удовольствие. Понятие об удовольствии у т'суинга было исключительно свое. Быстро сообразив, что возле людей ему и сытнее, и безопаснее, Мурзик, унесенный с утра подальше в чащу, к вечеру пришел обратно и по-свойски расположился на крыше дома, ожидая отправившихся на охоту хозяев. А когда реком с оборотнем вернулись, радостно бросился к ним, стал тереться об ноги и мурлыкать, как большой шестилапый кот. И в глаза глядел преданно и умильно – ну чистый ангел. Под напором такой милоты сдался даже Инар'ри. – Ладно, – сказал он. – Пусть живет у нас. Но если что, убирать за ним будешь ты. Бэрроу только согласно кивнул: это было справедливо. И за соседей боялся он зря: охранные шипастые лианы не пускали в дома посторонних личностей вроде жаждущего покормиться задарма т'суинга.  ****** Постепенно становилось прохладнее и рекомбинант стал задаваться вопросом, как бы утеплиться для холодов: от Инар'ри он узнал, что суровых зим в этих местах нет, но иногда выпадает самый настоящий снег. В это время время тайеннэ носили кожаную или тканую одежду, а обувью служили аналоги индейских мокасин. Ни первого, ни второго у Слая, как у классической бесприданницы, разумеется, не было, а просить чужое категорически не хотелось. Зато оборотень, будто прочитав мысли рекома, сказал, что скоро горные быки пойдут на зимние пастбища, и в это время воины охотятся на них, запасаясь мясом и кожей. А еще выяснились усложняющие подробности: горные стурмбисты, в отличие от равнинных, были куда серьезнее защищены. И если первого можно было убить, попав стрелой или копьем в дыхательные отверстия, то со вторыми это не прокатывало: нужное охотникам место у них было закрыто прочными роговыми выростами. Поэтому нужно было стрелять в глаз – причем тогда, когда бык поднимал голову, потому что иначе оружие могло застрять в хряще, располагавшемся над глазом животного своеобразным козырьком. Тут надо быть не просто снайпером – каким-то запредельным виртуозом по меткости. А лучник из Бэрроу по-прежнему был аховый. Поэтому на охоту Инар'ри отправился один, а сержант как верная жена остался дома. И это очень уязвляло его самолюбие. Кружить по хижине в ожидании было скучно, заниматься домашними делами не хотелось. Реком немного поиграл с Мурзиком, с ночными холодами все чаще ночевавшим в доме, а не снаружи, и оседлал икрана. Конкретной цели, куда направиться, у него не было: просто хотелось развеяться. К удивлению Слая, т'суинг тоже запрыгнул на банши (Чувак ничуть не возражал против такого вторжения, что было нонсенсом само по себе, даже курлыкнул что-то приветственное), и с комфортом устроился перед наездником, обвив его длинным хвостом. – Я смотрю, вы сдружились, да? – сказал Бэрроу, почесывая питомца за ухом. – А высоты не боишься? Смотри, оцарапаешь меня – ссажу на землю, – и дал команду на взлет. Вопреки опасениям, беспокойства зверек не доставил: сидел тихо, будто летать на икране было для него привычным, только глаза таращил по сторонам, а сержанту вдруг подумалось: как много он еще не знает! Да, на'ви устанавливают связи с животными, так, может, и животные разных видов могут общаться между собой? По-настоящему общаться, а не следовать программе «Или еда, или опасность»? Или Мурзик с Чуваком такие уникальные? Сколько еще загадок таит в себе этот удивительный мир… ***** Он еще размышлял об этом, когда выбрал место для посадки – ровный травянистый лужок возле широкой спокойной протоки. Освобожденный от седока икран устроился на дереве неподалеку, а т'суинг пошел исследовать ближайший кустарник. Место было спокойное – из тех, где хорошо сидеть в тишине. Мысли текли лениво и умиротворенно, как прозрачная вода у ног Слая. Охотники вернутся не раньше, чем закончится затмение, а пока реком был предоставлен самому себе. Но блаженное спокойствие длилось недолго: в приречных зарослях послышался треск, и оттуда на луг вышел молодой стурмбист – почти теленок – наверное, отбился от стада. От равнинных животных он заметно отличался: шкура его была темнее и толще даже на вид, а голову вместо привычного одного украшали два загнутых вперед рога. Это был редкий охотничий шанс, потому что обычно быки паслись сплоченными семейными группами, которые охраняли сильные свирепые самцы, и охотиться на них в одиночку было самоубийственно. Бэрроу потянулся было за копьем, но вспомнил, что на'ви никогда не били молодняк – только взрослых животных. Однако его движение испугало бычка, и тот рванул обратно с испуганным ревом. Что ж, значит, не судьба. Пора было возвращаться домой. Слай позвал икрана, а т'суинг на зов не откликался: наверное, ушел далеко или слишком увлекся поисками пищи. Бэрроу походил по границе зарослей, посвистел еще – безрезультатно – и досадливо нахмурился: искать Мурза по лесу до темноты было бессмысленно, придется питомцу самому найти обратную дорогу к Дереву. Сейчас реком позовет его погромче – в последний раз – а потом… Что будет "потом", сержант додумать не успел: из кустов, куда недавно удрал теленок, выкатился здоровенный бык – судя по размерам, вожак группы – и полетел прямо на него. Слай бросился к икрану, но стурмбист оказался быстрее, и если бы реком не отпрыгнул в последний момент в сторону, быть ему нанизанным на острые кончики внушительных рогов. Но и бык был слишком тяжел и пробежал немного вперед по инерции по направлению к банши. Чувак с испуганным криком рванул ввысь, а Бэрроу остался с разъяренным животным один на один. Вожак развернулся, взрыл копытами землю и снова погнался за сержантом. Дело осложнялось тем, что кусты были ненадежной защитой: Слай путался в ветвях, а бык таранил их как танк, протока была мелкой, а на мокрых камнях две ноги рекома проигрывали бычьим шести; оставалось только добежать до ближайшего мангрового дерева и попробовать спрятаться под корнями. После череды диких акробатических прыжков и уворачиваний Бэрроу добрался до нужного места, но его ждало разочарование: корни росли слишком плотно, под ними виднелась спасительная пустота, но туда было не пролезть. Стурмбист увидел, что человеку некуда деваться, с шумом выдохнул пар из ноздрей и напрягся перед решающим разгоном. Все сжалось внутри у рекома: он понимал, что сейчас последует роковой удар, который пришпилит его к корням как к разделочной доске. Убежать он попросту не успеет. И вдруг из чащи раздался дикий визг. Стремительное гибкое тельце распласталось в великолепном длинном прыжке и приземлилось прямо быку на голову. Сержант и моргнуть не успел, как Мурзик крутанулся на здоровой рогатой башке, вцепился в кожу когтями, поднял хвост, и, выдав полный "заряд" на морду нападающего, соскочил на землю на безопасное расстояние. А стурмбисту стало не до драки. Он снова взревел – теперь жалобно – затоптался на месте, пытаясь стряхнуть с себя липкую гадость (Бэрроу показалось, что от внезапной "ароматерапии" у него сморщились даже рога), и, спотыкаясь, побрел прочь – к воде. Боевой запал у него иссяк. Коррида с летальным исходом отменялась. – Молодец, Мурз! – похвалил зверька реком и снова упал в грязь. Он обязательно из нее выползет, только чуть-чуть отдохнет… Скачка с местным Минотавром была выматывающей, но ноги ослабели еще из-за неприятного осознания: опять смерть прошла рядом, опять ему по чистой случайности повезло. И если бы не питомец, увязавшийся с ним на прогулку… – Пр-рь!  – победно сказал т'суинг и важно прошествовал к сержанту. В растоптанное месиво он, впрочем, предусмотрительно не полез и рассматривал изгваздавшегося Слая с расстояния. Нужно было прочиститься, и без воды было никак: глинистая каша расползалась под руками и стряхивалась с трудом. Идти за стурмбистом Бэрроу уже не хотелось: хватит, на сегодня он точно наохотился. Поэтому реком повернул в сторону и выбрал спуск покруче: вздумай разъяренный бык вернуться за ним, по такому скосу он не спустится. На счастье, неподалеку рос куст с мыльными стручками, и одним песочком отскребаться сержанту не пришлось. Приведя себя в относительный порядок, он занялся уделанной повязкой. Здесь дела были хуже: поразвозив грязь по ткани в холодной воде, реком понял, что проще заменить ее новой. Но не возвращаться же к Дереву голым! Поэтому Слай прополоскал одежду и только стал прилаживать ее на себя, как т'суинг, качавшийся на нижней ветке, внезапно прыгнул ему на спину. – Мурз, мать твою! Повязка поплыла по течению, но сержант изловчился и поймал ее за кончик боковой ленты. А когда разогнулся, в затылок ему уперлось что-то твердое, холодное и очень знакомое, а голос позади сказал по-английски: – Попался, синерылый! А теперь медленно подними руки. Медленно, сказал! Иначе я вышибу тебе мозги.