Надо ли?

Вторая половина сезона для Гецати начинается с рыжего цвета её волос. И их совместного испытания. Тут-то он и понимает - что-то в ней изменилось. При сохранившемся беспредельном упрямстве, кажется, стало больше мягкости (и дело не только в тёплой преломляющей солнечные лучи рыжине). Стало больше тоски. Он и сам не может понять - в чём причина или основание его неожиданной смелости и решительности, когда вечером после возвращения со съемок в отель он стучится в её номер, удерживая в руках бутылку мартини и пару стаканов. Марьяна, в накинутом на плечи отельном теплом махровом халате поверх пижамных майки и шорт, молча впускает его, хотя и не выражает особенного энтузиазма. Они пьют, поначалу вяло переговариваясь о событиях прошедшего дня. Гецати, всматриваясь в её льдистые выцветшие от потраченной сегодня энергии глаза, пытается уловить - что же она прячет от него там, в глубине. Марьяна же боится прямой взгляд на аланца поднять. Боится, что едва встретится с мягким теплом в его тёмных глазах напрямую - тут же себя выдаст. Остаток лета помимо многочисленных запланированных поездок (которые она использовала, по большей части, безрезультатно пытаясь убежать от себя) был потрачен ей на осознание и принятие истины - кое в чём её, теперь уже бывший, муж был прав, ревнуя её к Гецати. Она тогда отказывалась признавать очевидное притяжение между ними, не воспринимала всерьёз. Но у неё было почти два месяца (начиная с той пьяной ночи с тремя ведьмами в клубе) до очередной с ним встречи - чтобы признаться себе, что её к нему тянет необъяснимо. На уровне каждого атома тела. Иррационально. И она ничего с этим поделать не может. Полбутылки мартини спустя они оба пьяны достаточно, чтобы сменить вектор беседы. Или, по крайней мере, перестать прятать собственные чувства за дневной маской в этом небольшом полутёмном номере (торшер в углу даёт слишком мало света).

В темноте мы пляшем танго Пьём Мартини Бьянко И нам тут любить никто не запретит

Нетерпеливый поцелуй с которым они врезаются друг в друга, одновременно подавшись вперёд, кажется, может вызвать девятибалльное землетрясение, хотя по масштабу происходящее скорее сопоставимо с тем, как две планеты, сходя с собственных орбит, сталкиваются друг с другом - катастрофа вселенского масштаба. Неизбежность. Внутри обоих горит безумие. И им обоим терять нечего, кроме приклеившихся намертво экранных масок. Голод черной дырой расползается по внутренностям. Им всего мало - кожи, губ, кислорода. Порывисто избавляясь от одежды, они сплетаются телами в жадном желании заполнить эту растущую пустоту. Температура в номере подскакивает до примерно адской, когда он сжимает её бедра до боли, оставляя следы, что наверняка утром обратятся синяками, она в ответ, не сдерживаясь, впивается длинным ногтями, царапая его плечи и спину до крови. Его толчки жёсткие, совсем не нежные. Но она с готовностью подаётся каждый раз ему навстречу. И только эта яростная страсть наконец даёт им почувствовать себя живыми. Целыми. А затем для них двоих мир окончательно разлетается на мелкое крошево, оставляя в пустоте и разрушенных до основания жизнях, которые им предстоит отстроить заново. Уже вдвоём, а не по одиночке.