Коснуться звезды

Пик. Прошло уже больше половины сентября, а я так и не появился в школе. Это не было вызовом системе и не являлось каким-то подростковым бунтом — я, наверное, даже не был против посещать это место, хоть оно и высасывало из меня последние крупицы сил, но я так и не сделал этого. Просто забыл. Погряз в водовороте своих мыслей, ощущений, воспоминаний и выбирался из него лишь для разговоров с Кариной, проходящих два раза в неделю. Выбирался насильно, но не болезненно, скорее нехотя, однако факт посещения психолога меня ничуть не радовал — скорее напрягал, потому что закрадывались подозрения о том, что что-то в моей жизни явно пошло не так, ведь это не вписывалось в мое представление о самом себе. Я считал себя сильным и ответственным человеком, ведь справился с управлением немаленького государства — не абы как, а отлично! Дела всегда шли в гору, народ уважал меня, и я сам проникался этим, чувствуя себя достойным из-за подтверждения моих хороших лидерских способностей извне. Уже в реальном мире я ежедневно посещал школу, делал домашние задания, готовился к экзаменам и получил неплохие результаты — со своей единственной ответственностью, хоть и не без труда, но справлялся. А что я из себя представляю теперь? Если оценивать себя со стороны честно, то вот, я, почти шестнадцатилетний парень, молчаливый и не шибко социальный, пролежал все лето в квартире, практически не выходя из собственной комнаты, а с наступлением осени стал пропускать уроки в школе в пользу походов к психологу. Мне не нравился такой образ — с таким человеком я не стал бы ни другом, ни приятелем, — сильнее этого мне не нравилось, что принадлежал этот образ мне. Но что я мог с этим поделать? Встать с дивана и пойти на учебу, прилежно отвечать, получая хорошие отметки в табель, после этого заняться спортом, как делал это раньше — просто чтобы держать себя в форме, — общаться с другими людьми, найти себе приятелей по мировоззрению. Я мог только представить себе такую рутину, ведь понимание, что ей предстоит еще и следовать, выбивало из легких остатки воздуха, превращая меня в беспомощного ребенка. Я пришел к выводу, что сделать с ненавистным мне образом несоциального нюни—бездельника ничего не могу. Более того, все становилось лишь хуже: кроме посещений психолога, сегодня мне пришлось тащиться к психиатру, а сейчас это превратилось в кошмар — сидеть и смотреть на блистеры таблеток в собственных ладонях было не тем, с чем я бы хотел столкнуться. После третьей встречи с Кариной и моих повторяющихся слов о том, что я виноват не только в своих бедах, но и в разрушении жизни каждого, кто меня окружает, она стала подталкивать меня к другим рассуждениям, которые заключались в фразах «я слишком устал жить», «я бесполезен», «я не вижу смысла в том, чтобы вам о чем-то рассказывать», а после них чуть ли не ткнула меня в экран ноутбука с открытым на нем психологическим тестированием. Я не прочел его названия, просто начал отвечать на вопросы, содержание которых мне с самого начала совсем не нравилось. Пока я выбирал варианты ответов, более приближенных к моей жизни, внутренне не понимал, почему здесь всплывают темы потери аппетита, усталости, чувства вины, разочарования в жизни и мыслях о самоубийстве. Разве это то, что я, по мнению Карины, испытываю? Исключая усталость и вину, естественно. Но мой рот был закрыт, ведь ссориться с психологом — это последнее, чем я хотел бы скрасить свой день. Тест показал двадцать семь из шестидесяти трех баллов, и я уже было решил, что все со мной в норме, ведь это число гораздо меньше половины возможного, но потом мой взгляд опустился ниже — на расшифровку результатов, и мои глаза расширились от странной смеси удивления и разочарования, которую я почувствовал. Девять баллов. Именно столько нужно было набрать, чтобы считаться здоровым человеком. Мои двадцать семь относились к депрессии средней тяжести. Я поднял сомневающийся взгляд на Карину, отчего-то в мгновение ставшую для меня какой-то неприятной и даже омерзительной. Ее карие глаза больше не казались добрыми, внешность не была забавной в своей небрежности и вовсе не излучала ауру спокойствия и понимания. Психолог казалась приторной, искусственной, пластмассовой, словно специально забралась под кожу, внушая доверие, а потом расцарапала изнутри, насмехаясь надо мной, показывая себя настоящую. «Я дам тебе направление к психиатру. Она хорошая женщина, подберет тебе таблетки» — сказала она, встретившись с моим взглядом и невероятно стойко выдержав его, словно не видела в нем ярого сопротивления. Понимание того, что мы никогда не были на равных пришло с оглушающей точностью — вся ее небрежность и заботливость была попыткой показать, что она тоже человек, хоть и сидит в кресле «врача», а как только она докопалась до сути, разница между нами стала очевидной: мальчишка с проблемами и взрослая девушка, делающая свою работу. «Я не псих, чтобы пить таблетки» — сказал я твердо, словно мою позицию не смогут изменить ни объяснения, ни уговоры. Очевидно я был слишком самоуверен, учитывая несколько разных видов таблеток, лежащих на моей простыне. Это не было чем-то смешным, но мне до боли хотелось усмехнуться. До чего я докатился? Меня даже насильно вести к психиатру не пришлось: Карина сказала что-то о том, что пить лекарства — это нормально, дополнила тем, что потеря близкого человека — сильное эмоциональное потрясение, и, прежде чем я согласился, чуть ли не с сожалением произнесла то, что многие люди сталкиваются с этим, и принимать прописанные врачом препараты совершено не стыдно. И я действительно пошел к психиатру. Возможно я был слишком мягок, ведь позволил себя убедить, но у меня не было яркого желания сопротивляться. Я попросту понял, что эту битву проиграл с самого начала, когда явился сюда впервые и излил душу, рассказывая о самоубийстве Ланы. Что мне остается теперь, кроме как плыть по течению, надеясь, что оно не выбросит меня на скалистый берег, который с радостью убьет меня? Стоит принять свою судьбу. Я не способен больше управлять ею. Все еще не до конца понимая реальности происходящего, что состояло из факта того, что мое тело действительно находилось в кабинете психиатра, я отвечал на вопросы уже давно не молодой женщины, вновь проходил тесты, а потом и вовсе был направлен дырявить свою руку, чтобы сдать кровь на расширенный анализ, результатов которого мне решили не предоставлять. Я даже не спрашивал «зачем?», просто сжал челюсти, чтобы случайно не нагрубить никому и делал то, чего от меня требовали. Мучали меня недолго, но невероятно сильно. Спустя час мне было тошно от любого внимания в мою сторону, оказанного человеком в белом халате. От взглядов этой женщины лучше не становилось — она словно меня по кусочкам разбирала, чтобы повертеть каждый из них в пальцах, осматривая со всех сторон и впихнуть обратно — а обратно уже не получалось, ведь этот кусок казался чужеродным, не моим вовсе! Я чувствовал себя грязно и ничтожно. Меня все тянуло опустошить свой желудок от скудного завтрака, но прежде чем я успел произнести твердое, но вежливое: «мне нужно выйти», психиатр объявила о наличии депрессии и повышенной тревожности, которую она нашла, препарируя мой мозг, заставляя холодный пот испариной выступить по моей спине. Я не знал, что ей ответить, пребывая в состоянии неясного внутреннего падения — словно этот диагноз был неким приговором, который ставил точку и означал конец моей жизни. А женщина была совершенно спокойна и ответа от меня не ждала — сунула в ладони несколько листов с правильными дозировками препаратов и рецептами на них, а потом попрощалась, пробормотав себе под нос что-то об «очередных депрессивниках». Я вылетел из кабинета, а после и из здания, быстрее, чем это было позволено: наспех накинул на себя олимпийку, засунул в карманы бумажки, сминая их, словно никогда они мне не понадобятся, и даже забыл о шуршащих, ярко—синих бахилах на моих ботинках. Я просто хотел уйти отсюда — это место душило меня, заставляя чувствовать себя таким маленьким и потерянным, что мне просто невозможно было этого вынести. Опомнился я в нескольких километрах от больницы и двух улицах от дома, забрел в чужой двор, смотря строго на влажный асфальт перед собой, покрытый желтыми, еще совсем не гниющими, листьями, опустил свое тяжелое тело на скамейку и пытался просто дышать, ощущая огромный валун, весом в тонну, свалившийся на мои плечи. Неужели это правда? Как я мог получить себе такую вещь, как «депрессия»? Разве это не то, из-за чего люди лезут в петлю, а через три дня все их родные плачут, одетые в черное? Но я ведь не собирался себя убивать, вред себе не причинял, галлюцинации не видел. Я просто был уставшим и чувствовал вину за те вещи, в которых действительно был виноват. Слово «депрессия» и все представления, которые приходят в голову после его упоминания, моей личности вовсе не подходят. Взгляд, до сих пор устремленный в одну точку, дернулся и легко зацепился за что—то столь яркое, как бахилы. Я, поморщившись, стянул их с ботинок, касаясь лишь кончиками пальцев, подавляя в себе желание содрогнуться от ощущения, что этим действием собираю себе все болячки города. Они были рваными, мокрыми и грязными, местами даже липкими. Неужели я столько шел, пока они были на мне? Почему никто из прохожих не остановил меня? Почему я не поскользнулся из—за них, упав? Хотя бы заметил бы эту глупость. Какая мерзость… Отвлечение внимания, на удивление, помогло мне вернуться в реальность — такую же некрасивую и грязную, как чертовы бахилы. Я поднялся со скамейки и поспешил выкинуть их, сорвал несколько больших дубовых листов, с облегчением вытирая руки, а после задрал голову, чтобы посмотреть на серое небо, чернеющие тучи и небосклон, готовящийся к дождю. Ко мне пришла до удивительного спокойная мысль: «надо вернуться домой, прежде чем я попаду под сентябрьский ливень». И я вернулся, зайдя до этого в аптеку и, смирившись со своей судьбой, купил несколько упаковок таблеток, сильно нервничая, когда меня попросили показать рецепт. Я понимал, что это глупо — рецепт у меня был настоящим, выписан врачом, но мне все равно казалось, что сейчас надо мной посмеются и выставят за дверь. Другая же часть меня чуть ли не кричала о том, что если у фармацевта не появится на лице улыбка, то я отправлюсь в психиатрическую больницу, ведь я был не в норме, раз вообще пришел сюда за таблетками. До комнаты я еле дополз, а на кровать упал едва ли не обессилено. Слишком многое произошло за полдня — Карина, психиатр, крошечный нервный срыв, аптека, — меня пытали слишком много за сегодня. Единственное, чего мне сейчас хотелось — умиротворения, но и его я не получил, ведь спустя полчаса уже вскрыл упаковки всех лекарств, читая инструкции. Меня пугал их размер, пугало количество текста, наличие ужасных побочек, вплоть до случайной смерти, но я пытался успокоить себя тем, что это прописал мне врач. Кто я такой, чтобы спорить с врачами? Хотя хотелось невероятно. Действительно ли мне нужно пить лекарства? Неужели нет другого выхода, кроме как справиться без них? Я должен быть сильным, но требуется ли сильным людям помощь? Очевидным был ответ «нет», но психолог яростно убеждала меня в обратном. «Каждому иногда нужна помощь» — из раза в раз говорила она, но верить ей мне все также не хотелось. В сознании мелькнуло тусклое воспоминание, и одна очень интересная мысль о том, что Вару помощь таблеток не потребовалась, пришла на ум. А ведь действительно: у него была явная депрессия зимой, он ходил к психологу, но я не помню того, чтобы ему приходилось пить какие-то лекарства. Либо эта дрянь лечится без таблеток и сама приходит через некоторое время, либо мой валет тщательно скрывал от меня то, что его направляли к психиатру и давали рецепты на препараты. Я даже не знал, какая из моих догадок хуже. Первая говорила о том, что я не в порядке вдвойне, ведь за три—то месяца можно было бы уже вернуться в форму, а вторая кричала, что единственный мой близкий человек мне не доверяет. «А как вообще Вару справился с этим?» — неожиданная мысль, которая прийти ко мне должна была еще очень давно. И правда: что происходило с ним в то время? Я ведь даже ни разу не поинтересовался, как проходят его разговоры с психологом, боясь, что если полезу в это, то Вару попросту откажется продолжать к нему ходить. Или это удобное оправдание отсутствия к этой теме внимания? Интересовало ли меня это тогда? Память о тех днях словно вырезали из моей головы. Я поджал губы, механически анализируя свое поведение весной. Ко мне тогда не приходили мысли о том, чтобы спросить, как чувствует себя Вару. Я не интересовался тем, помогает ли ему посещение психолога, не предлагал провести время вместе, чтобы ему стало легче, не наблюдал за ним вовсе. Получается, я просто полностью проигнорировал его тогда, когда мне следовало сделать все наоборот — обратить внимание, позаботиться, быть рядом, чтобы оказать помощь. Какой же я ужасный человек. Не только ужасный, но и эгоистичный, ведь начал думать о своем отвратительном поведении только сейчас, когда опыт Вару мог бы помочь мне в решении о приеме прописанных лекарств. В последнее время с каждой новой мыслью я открывал себя по—новому, но еще ни разу со стороны хорошего человека, достойного быть опорой для кого-то другого. Теперь я понимал, почему Лана предпочла убить себя вместо того, чтобы попросить моей поддержки. Она знала меня лучше — понимала, какой я бездушный и эгоистичный на самом деле. Жаль, что глаза мне не открыла и не рассказала, лишь благодарила за мои бессмысленные попытки помочь ей. — Ебанный ливень, кто придумал такую погоду, тому кости переломать, — резко открылась дверь, и в комнату зашел насквозь мокрый Вару с недовольным выражением лица и хмурыми бровями. Я перевел взгляд с блистеров, разбросанных по моей кровати, на него, а следом на окно, по которому барабанили крупные капли дождя. А я и не заметил начала непогоды — снова слишком погряз в мыслях, абстрагируясь от окружающего мира. Вару кинул черный рюкзак с несколькими неаккуратными заплатками и черно—зелеными значками на пол, рядом со своим столом, а сам остановился у шкафа, спиной ко мне, и начал быстро, резко, почти дергано, стягивать с себя одежду, словно один факт того, что его тела касается что-то мокрое, казался ему до дрожи мерзким. — Тебе помог психолог? — мой рот открылся прежде, чем я успел подумать о том, стоит ли мне вообще поднимать эту тему. Он повернулся ко мне, стоя в одной футболке и джинсах, которые еще не успел снять. Мокрые зеленые волосы, став практически черными, облепили его щеки, по лбу стекали капли, а волнистые волосы спутались, превращаясь чуть ли не в гнездо. Ладони на бедрах, бровь приподнята, но взгляд не раздраженный — скорее вопросительный. — Какой еще психолог? — Вару медленно моргнул, а потом пробежался взглядом по блистерам и упаковкам от таблеток, разбросанным вокруг меня. — К которому ты ходил зимой, когда у тебя была депрессия, — произнес я, почему-то не способный смотреть ему прямо в глаза. — У меня не было никогда депрессии, — сказал он возмущенно, словно я выдумал какую-то чушь, которая в реальности не могла существовать, а потом фыркнул, — Мне было просто хреново, я пару раз сходил к тупому психологу, и мне стало нормально. Всё. — Тебя не отправляли к психиатру? Не говорили пить таблетки? — Нет, я же нормальный, — произнес Вару легко, словно он даже не задумывался о том, что не только ненормальные могут пить таблетки. Я не хотел этого признавать, но его слова сильно ударили по моим надеждам услышать от своего валета что-то, что помогло бы мне, а не заставило вернуться к самокопанию. А Вару продолжал преспокойно смотреть на меня, словно ждал от меня либо продолжения развития разговора, либо пояснения для чего я его начал. Мне уже ничего не хотелось: ни услышать чужого опыта, потому что он заставил бы меня испытывать зависть вместо желанного утешения, ни чувствовать внимания валета на себе, ведь меня за сегодня уже достаточно исследовали, ни говорить о себе и том, что я оказался тем самым ненормальным, которому были выданы бумажки с печатями и охапка таблеток. — У тебя красные глаза, ты плакал? — сказал я, потому что первым, за что зацепилось мое внимание были чужие воспаленные глаза с радужкой, отливающей ни то виноградом, ни то травой, а тему сменить было не просто нужно — необходимо. — Смеешься? — спросил он, но не со злобой, на которую я рассчитывал, а с веселостью, — Зачем мне плакать? Я себя отлично чувствую. Я смотрел на него, выискивая признаки лжи, за которой Вару скрывал бы свое настоящее настроение, но ничего не нашел. Он действительно был в приподнятом и спокойном настроении, его не терзали ни мысли, ни воспоминания. Даже очков на переносице не было, хотя это давно перестало быть каким-либо признаком — уже летом Вару практически перестал их носить, лишь иногда надевал, когда был дома. Он только пожал плечами, не дождавшись от меня никакой ответной реакции и развернулся, снимая с себя одежду. Обычно я не смотрел на валета, когда он переодевался, молчаливо отводя взгляд в сторону, создавая некое подобие личного пространства, хотя ему всегда было плевать — Вару стеснением не отличался, однако сейчас я почему-то не мог отвести взгляда. Что-то казалось мне странным, однако единственный вывод к которому я приходил — мне просто было необычно наблюдать за Вару, находящемся в хорошем расположении духа. — Ты сделал татуировку? — спросил я, когда влажная футболка полетела на пол, открывая вид на бледную, чуть сгорбленную спину, между лопаток которой красовался чернильный рисунок. Нечто замерло во мне после своих же слов — осознание, что символ звезды въелся в сознание Вару настолько, что теперь был на теле. Звезда могла быть связана только с Руной, ни с кем больше — неужели он решил увековечить эту печальную историю татуировкой, остающейся до конца жизни? Настолько подруга была ему ценна? Настолько больно ему было потерять ее? Он все еще не отпустил эту историю, и, отчаявшись, решил, что навсегда сохранит ее в виде вечного напоминания самому себе о ее существовании? Зачем? — Ну да? В тот же день, когда с этим придурком познакомился, — я не видел эмоций, но чувствовал, что Вару закатил глаза. — Каким придуроком? — я хотел спросить «Для чего тебе татуировка в виде звезды?», но информация о каком-то новом человеке в буднях валета была гораздо ценнее, чем это. Я ведь ничего не знал о жизни Вару, а в голову даже не приходило то, что она, в отличии от моей, продолжается — пополняется знакомствами, событиями, воспоминаниями. — Придуроком? — обернулся валет, натянув светлые домашние штаны, измазанные черной краской, которая не отмывалась уже год. На его груди были следы почти заживших синяков, странно расположенных для тех, что можно получить в драке. Я метался между вопросом о них и игнорированием этой темы, однако, в последний момент пришел к здравомыслию и промолчал, — Да так, знакомый один, — произнес он, надев широкую футболку и сев на свою кровать, — Тату сделал тогда же, когда и пирсинг. — Зачем? — я боялся моргнуть, разговаривая с Вару. Почти панический страх разрастался во мне, ведь я понимал, что любым неправильным словом или действием разрушу приподнятое настроение валета и выброшу возможность простого разговора в помойку. — Зачем? — передразнил он, откинувшись на подушку, скрестив руки за головой, чтобы смотреть в потолок, — Захотел и сделал. Может быть, мне нравятся звезды? — Вару хмыкнул и повернулся на бок, подперев щеку ладонью, разглядывая меня. — Это не связано с ней? — проговорил я, сглотнув от такого внимания. Мы не общались нормально так давно, что я уже начал забывать о том, как это было. — С ней? — переспросил он лениво, — С Руной что ли? Ты боишься назвать имя моей покойной подруги или для чего эта конспирация? — на лице Вару была легкая, дразнящая улыбка, и я совершенно перестал понимать его, — Может связано, может и нет… — Я просто думал, что ее упоминание делает тебе плохо, — произнес я. — Прошло больше года, Пик, — он закатил глаза, — Сколько можно убиваться по карточному миру? Я не нашелся с ответом, потому что мне казалось, что я разговариваю с совершенно незнакомым, но одновременно с тем до дрожи родным мне человеком. Я не мог отрыть в воспоминаниях времена, когда валет вел себя так, как сейчас — не был ни угрюмым и закрытым, ни энергично—агрессивным. Мне было настолько привычно принимать его негативные черты характера, что настоящий Вару — тот веселый и невозмутимый парень, который улыбался мне во времена карточного мира — казался мне очень непонятным. — Ты хотя бы скучаешь по тем временам? — спросил он, продолжая смотреть на меня, выжидая ответа. «Я скучаю по тому тебе» — хотелось ответить до мурашек, но я не смог себя пересилить. Вару сильно поменялся с тех пор, как поменялись и наши с ним отношения — все стало слишком плохо, слишком незнакомо, а он стал злым и грубым. Но я больше не винил его в этом, ведь спустя столько времени до меня дошло, что причиной изменений была жестокая смерть близкого человека и мое отношение к его личной трагедии. Но что тогда происходит сейчас? Почему я вижу того старого Вару, смотрящего на меня с настоящим интересом и безмятежностью? Куда подевался тот, с кем я прожил этот тяжелый год в реальном мире? Почему он не отталкивает меня, не просит закрыть рот, не уходит из дома, хлопая дверью? Почему хочет поговорить о чем-то простом и незамысловатом? — Редко. По чему мне скучать? По бумагам и бессонным ночам? — вместо всех своих мыслей произнес я. — Портишь атмосферу, — цокнул Вару, но все еще не демонстрировал настоящего раздражения. Мне хотелось схватить самого себя за голову и треснуть об стену — ну для чего я переживаю о том, что он всё еще не злится на меня, вместо того, чтобы просто спокойно поговорить? Я ведь действительно нуждаюсь в таком бессмысленном теплом разговоре, зачем же я позволяю тревожным мыслям все испортить? — Расскажи о своей жизни. Тебе не тяжело в колледже? У тебя появились друзья? — перевел я суть разговора в другое русло. И практически сразу понял, что сделал это зря: взгляд Вару сменился, будто бы ожесточился, словно ему не нравилась даже допускать мысль о том, чтобы поделиться тем, как он живет сейчас. Он больше не казался тем знакомым мне мальчишкой из карточного мира — стал самим собой: недовольным и закрытым, не пускающим меня ближе определенного, ему самому известного, расстояния. — Я же не спрашиваю тебя обо всех этих таблетках и бумагах на столе, — сказал он, обводя меня, сидящего на кровати, пальцем. «Ты все испортил, молодец» — всплыла мгновенная мысль, но я отмахнулся от нее. Ничего нового в том, что я являюсь мастером в разрушении чего-то хорошего, не было — это давно стало привычным аспектом жизни для меня, иногда придавливая горло, заставляя задыхаться, а иногда разрешая мне просто смиренно принять это звание, слегка расстраиваясь на мир и злясь на самого себя. — Мне выписал их врач, — произнес я через силу, а потом грузно вздохнул, ища в себе смелость, чтобы выдавить из себя еще пять сложных слов, — Сказал, что у меня депрессия. — Я думал, выписывают только одни таблетки, — сказал Вару почти сразу, разглядывая упаковки с разными названиями на них. Я смотрел прямо на него, совершенно озадаченный ответом. Валета заинтересовала только эта часть моих слов — на мое признание в том, что мне подтвердили нелады с собственными мозгами, он не обратил никакого внимания. Прослушал? Невозможно. Я сказал прямо и четко, не с намеком, а с простым изложением факта, что я ненормальный. — Что? — спросил он, потому что мысли, очевидно, читать не умел, а мой тяжелый взгляд, устремленный ровно на него, видимо, был не особо комфортен. — У меня депрессия, — повторил я, потому что успел поверить собственному внутреннему голосу, говорящему, что Вару просто не услышал это пугающее слово. — Круто? Молодец, поздравляю? — произнес он, потянувшись, чтобы почесать свое плечо, подавляя зевоту, — Ты какой реакции от меня ждешь? То, что валет все услышал с первого раза и даже не обращал на это никакого внимания, было мне непонятно. Я не ожидал от него такого простого принятия — он даже на половину секунды не выглядел сомневающимся, прежде чем продолжить говорить со мной. Он действительно не понимает, что должен разочароваться во мне? Моя личность с этой информации должна восприниматься для него иначе. — Было очевидным, что у тебя депрессия. Меня больше удивляет то, что ее лечат не одним видом таблеток, — сказал Вару, не выдержав молчания с моей стороны, поерзав на кровати. Что? Он давно знал, что у меня эта дрянь и не стал относится ко мне иначе? Я думал, что после моего признания, я стану противен Вару, что он поймет с кем имеет дело и перестанет общаться со мной, посчитав недостаточно сильным. Я же не здоров! Конечно, проблемы с головой не передаются, как простуда, но все равно наличие у меня болезни должно как-то менять отношение людей ко мне. Особенно Вару, реакции которого яркие и непредсказуемые. — Мне надо пить таблетки. Я ненормальный, — сказал я снова, потому что у меня было стойкое ощущение, что он просто не понимает серьезности моих слов. — Окей, — легко ответил он, а потом молчал некоторое время, пристально смотря в мои глаза, словно выискивая там что-то, пытаясь то ли понять меня, то ли заставить говорить, — Любой, кого я знаю — ненормальный. Ты паришься из-за того, что у тебя депрессия и тебе надо глотать таблетки? На твоем месте мне было бы плевать. Я не нашелся с ответом. Неужели Вару настолько просто относился к этой теме? — Если ты думаешь, что ответив на мой вопрос о таблетках, я решу, что честным будет ответить на твой вопрос о моей жизни, ты ошибаешься, — он нашел другую причину, по которой я мог бы молчать и принял ее за истину, потому что я вздохнул и отвел от него свой взгляд. — Нет, я просто… — я попытался начать объясняться, но Вару остановил меня, махнув рукой. — Я уже не хочу с тобой разговаривать, ты скучный, — произнес он и отвернулся от меня на другой бок, ладонью нащупывая край одеяла и притягивая его к себе, — Я спать, — дополнил он, чтобы не дать мне возможности попытаться продолжить диалог. Я поджал нижнюю губу, наблюдая за действиями Вару — время шесть вечера, лечь и уснуть было не обстоятельством, а примитивной, но действенной отмазкой. Сделав тихий вздох, я потер лицо ладонью, прогоняя тень разочарования и недовольства к самому себе. Мысли о том, что мои же слова разбили непринужденную атмосферу между нами, я поспешил прогнать, ведь продолжая думать об этом, я изводил самого себя. Я старался не смотреть на Вару, не следить за его равномерным дыханием, гадая: спит он или притворяется, чтобы не дать возможности мне даже подумать о том, чтобы сказать ему что—нибудь еще. Он зевнул, накрываясь одеялом чуть ли не с головой, заставив спутанные пряди волос пошевелиться. Ему не мешали мокрые волосы? Может, мне стоит предложить ему высушить их, а там и разговориться вновь? Я бы хотел все вернуть. Я даже не подозревал об этом, потому что запрещал себе строить обреченные надежды — Вару давно не тянулся ко мне, не делал шаг ради комфортного разговора или теплых посиделок. Понимание, что мне хочется снова стать кем-то близким для него — как это было в карточном мире, — пронзило сознание, став такой же неожиданностью, какой гром является в очаровательный, солнечный день. Воспоминания давили, ломали, заставляя ментально опускаться на колени под их влиянием. Один за другим, словно специально, всплывали моменты прошлого: Вот мы с Вару вечером сидим на маленькой уютной кухонке (специально сделанной такой крохотной по просьбе валета), пьем чай и говорим о прошедшем дне — он рассказывает о горожанах, процветающем рынке, сочных фруктах и ярком солнце, а я слушаю, изредка вставляя между делом пару слов о деловой встрече с Куромаку и том, что он не изменяет своему перфекционизму («занудности!» — поправил бы Вару). А вот здесь у меня выдалась свободная от руководства ночь, и он потащил меня в лес на границе с Сукхаваном, показывал небольшой утес, созданный ошибкой генератора, кристальное озеро, что являлось благословением, ведь такие ресурсы, как вода, были сложны в сотворении, маленькие кислые ягоды и пышные колючие кусты, заставляя запоминать путь обратно, подначивая: «я не слежу за дорогой, когда ты со мной, так что ответственность за нас на тебе — если потеряемся и придется выживать, я съем тебя быстрее, чем ты меня». А тут мы просто сидим, чуть ли не жмясь друг к другу от влажной прохлады, и молчим, проснувшись слишком ранним утром: наблюдаем за поющими птицами и цветущими растениями. Нет, боже, нет, мне нельзя вспоминать все то хорошее, что было когда-то! Следует просто занять себя чем-то, чтобы снова не нырять в ностальгию. Вару прозрачно сказал: диалог ему наскучил, и он не в настроении, чтобы его продолжать. Может быть, он действительно хочет спать, и тогда мои попытки растормошить его вызовут ссору — это явно разрушит что-то хрупкое, что сегодня начало выстраиваться. Начало же? Хватит думать об этом, идиот. Я взял смятую инструкцию от золофта и стал вновь перечитывать ее, пытаясь отвлечься. Смысла в этом не было — дозировка была прописана врачом на другом листе, а я час назад выучил ее наизусть. Схожу на кухню, дай бог, пересекусь с кем-то, и заварю себе чай. Может, чашка с душистым кипятком поможет мне лучше, чем тревожащие меня разговоры…