Коснуться звезды

на этой земле, где жизнь так коротка, быть счастливым практически невозможно.

Вару. Девятка на календаре сменилась десяткой, а я и не заметил, что с начала осени пролетел целый месяц. Казалось, что вверх дном все перевернулось слишком быстро, слишком резко и совсем—совсем неправильно для того, чтобы быть правдой. Однако это было реальностью, ведь подтверждалось не только искренне—осенними пейзажами за окном, но и произошедшими событиями, которых было слишком много, чтобы они могли случиться меньше, чем за месяц. В основном, этот месяц я провел в компании своих друзей: Кости, Паши, Мини, Вадима и, иногда, Кира, хотя приятных чувств ни к кому из них по отдельности не испытывал. Разве что к Вайсу — у него был спокойный характер и добрый взгляд, который просто не мог не цеплять. Остальные же мне попросту не нравились или не вызывали никаких эмоций: Мини и Кир не обращали на меня особого внимания, Вадима я почти ненавидел, а с Пашей все было настолько сложно, что мой мозг не выдерживал такой сильной мыслительной нагрузки и всегда переключался на другие размышления. Раздумывая об этом, я ненароком поежился, а потом согнал липкие мурашки ленивым почесыванием тела. Я взглянул в окно, снова удостоверившись, что за ним довольно прохладно, накинул на себя черную кофту на молнии, прекрасно зная, кому она принадлежит и какие смешанные эмоции внутри вызывает. Навевает воспоминания о дне знакомства со всей компанией в клубе, из которого Паша не выпустил, пока не набросил на мои плечи что-то теплое, сильно пахнущее сигаретным дымом и им. Паша… Всего через пару часов я вновь буду у него дома, вместе с остальной частью нашей аутодеструктивной группы (да, глупое слово, я тоже отреагировал сморщенным лицом, когда Паша однажды назвал нас так в своей шутливой манере, но после запроса в чате искусственного интеллекта понял, что он попал прямо в яблочко), где мы весело проведем время. Это было так противно и хорошо одновременно, что мне даже думать не хотелось о том, что я снова проведу ночь в чужой, сомнительной квартире, находясь рядом с такими же людьми. Интересно, как так вышло, что весь мой круг общения глушит водку и употребляет наркотики? — Ты будешь ночевать дома? — спросил у меня мой король, который появился передо мной так же внезапно, как я утонул в размышлениях. — Какая разница? — сказал я натянутым голосом, засовывая ладони в карманы спортивных брюк — я не стал бы выряжаться ради посиделок у Паши. Мне было неизвестно, почему я говорю таким тоном, словно Пик для меня совершенно чужой, но я не пытался измениться. — Последние дни тебя не было, — сказал он, подождал от меня ответа, но, ничего не получив, продолжил, — Не хочу давить, но не думаешь, что для шестнадцатилетки это слишком? Вопрос, смысл которого был в том, чтобы надавить и являться надменным, прозвучал с удивительным честным непониманием. Такое же, кстати, открыто демонстрировало лицо моего короля — в перерыве между раздражением и тревогой. Иногда я ненавидел то, как легко мог считывать эмоции людей, окружающих меня. Я понимал, что сейчас вполне возможно может начаться внеплановая лекция с дополнительными вопросами о том, как проходят мои будни, куда я собираюсь улизнуть прямо сейчас, с кем общаюсь и где, в конце концов, нахожу ночлег, но я не смог бы ответить на них правдиво. Я становился до тошноты неуверенным в себе, когда лгал на темы, где правда принесет лишь боль. — Не твое дело, — грубый тон, складка между бровей, циничный взгляд — все по давно сложившимся канонам. Я прекрасно понимал, насколько это было несправедливо: то, что я прекрасно знаю о жизни Пика, когда он о моей — нет. Я осведомлен о том, что он ходит к психологу, стабильно и часто, значит его все еще не отпускает суицид Блонди. Хотя, конечно, она была его подругой — вечно забываю об этом, потому что собственная неприязнь к этой девчонке закрывает мне глаза на очевидные вещи. Я ведь сам с болезненными воспоминаниями о Руне намучился в свое время… Сколько я натерпелся? Какое же все таки счастливое время было в карточном мире, раз оно столько месяцев не давало мне нормально жить в реальном. Зато сейчас у меня с этим все в порядке — ни горячо, ни холодно мне от этих тем. Но речь все же о Блонди, не обо мне. Я только недавно стал полностью понимать, что мой король и она были действительно близки настолько, что смерть для него стала настоящей катастрофой и началом настоящей депрессии. Прямо настоящей! Пику недавно выписали разные таблетки: как же я был удивлен, когда застал его сидящим среди них в такой позе, словно я вошел во время чего-то либо неприличного, либо очень страшного. Признаться честно, я почти ожидал услышать, что мой король стал аптечным наркоманом (я о таких людях тоже от Паши узнал — никогда бы не подумал, что кому-то понравиться горстями закидывать в себя лекарства), но вместо этого нервным, чуть ли не дрожащим голосом Пик признался, что у него депрессия. Я опешил, но сделал вид, что всегда об этом знал, и ничуть меня эта информация не удивляет. Она действительно не удивляет. Она шокирует! Мой король — самый сильный человек, которого я только знал: он и защитит, и поможет, и ударит если понадобиться. Я всегда считал его тем, кого ничего и никогда не сможет сломить, и сам, признаться стыдно, пытался ровняться на него. Конечно, я понимал, что его поведение со времен самоубийства Милы — что-то нездоровое, но без сомнений отрицал, что ему реально больно. А тут, буквально несколько дней назад, мои, возможно местами невинные, представления о нем сыпятся, словно песок сквозь пальцы… Я не был разочарован, просто такое тяжело осознать. Пик был так подавлен в тот день. И, думаю, я бы сказал ему что-то грубое, если был бы трезв — не потому что я жестокий, а потому, что просто не умею поддерживать людей, которые для меня хоть что-то значат. Я даже рад, что завалился тогда домой, пока на меня все еще действовала трава, ведь так разговор между нами прошел спокойно и даже тепло. Совсем немного навеяло атмосферой дней в карточном мире, но на утро вся приподнятость настроения рухнула, ведь я понял, что сделал. Прийти домой, когда никто еще не спит, с улыбкой на пол лица и краснющими глазами! Чем я только тогда думал? Говорил же мне Костя «посиди еще», но нет, упертый я идиот, сказал, что надоели мне чужие лица моих приятелей и утопал, как ни в чем не бывало. Благо, не после стимуляторов — представить боюсь, что тогда произошло бы. — Я хочу, чтобы это было моим делом, — произнес Пик, а я даже растерялся из-за формулировки. Почему это звучит ближе к «мне интересно, что происходит у тебя в жизни, расскажи мне», чем к «ты либо сейчас рассказываешь мне обо всем, либо я насильно удерживаю тебя дома»? — Да—а, у меня тоже множество желаний, — протянул я, не желая продолжать диалог. Ни к чему хорошему он не приведет, особенно, после таких слов короля. Незачем мне сейчас душевные разговоры — меня ждет квартира Паши с парой литров и парой граммов. Хлопок двери разделил меня с Пиком, оставшимся по ту сторону. Мне показалось, что я услышал тяжелый вздох, прежде чем одиноко остановился на лестничной площадке. Я попытался выкинуть образ и тон голоса короля из головы, вытесняя мыслями о предстоящих событиях: вечеринка — она должна быть чуть масштабнее, ведь сегодня будут все, а не только наша основная четверка. Наличие совершеннолетних Мини и Кира давало нам полный карт-бланш на выбор разного алкоголя. Заодно я и сигарет себе нормальных куплю за счет Паши, а то хожу в последнее время с мерзким лаки страйком, вместо мальборо. Может, даже чапу выпрошу…

꩜꩜꩜

К Паше я пришел сильно загодя, чем следовало. Хотя, точное время никто из нас не обговаривал, так что «давайте вечерком соберемся», вполне подходило для восемнадцати тридцати на экране смартфона. Как обычно, я поднялся на четвертый этаж, по пути погладив кошку, и убрал ключ от подъезда Панфилова глубоко в карман своих штанов — он сам вызвался отдать мне дубликат, а я особо его идее не возражал, хотя ни разу еще не приходил в чужой дом без приглашения хозяина. Последних, кого я ожидал застать, открыв всегда незапертую дверь квартиры — Вадима и Пашу, лежащих на диване. Нет, они не были голыми, ничем таким не занимались — просто спали, закинув друг на друга свои конечности, но это выглядело крайне странно с моим знанием о бывших отношениях между этими двумя и нынешними между Вадимом и Костей. Мне показалось, что я стал свидетелем того, чего видеть мне не следовало. Слишком уютно выглядели эти двое… — Мог бы разбудить, раз пришел, а не стоять, глазея, — произнес Паша, ни на миллиметр не двигаясь. Я не видел его лица, поэтому был уверен, что он спит. Он, что, просто лежал в объятиях чужого парня? Это же неправильно? — Где Костя? — спросил я, оглядывая помещение. Я не нашел ни алкоголя, ни зиплоков, ни своего друга — лишь заметил несколько больших сетов роллов на кухонном столе. — Не знаю, он еще не пришел, — произнес Паша, аккуратно выворачиваясь из-под руки Вадима, в жесте легкого поцелуя касаясь его макушки, и поставил вместо себя подушку так, что он действительно остался спать, не замечая потери, — Но Вадя сказал, что он будет. — Почему вы вообще… — произнес я, а невысказанные слова заменил резким движением ладони, которое указывало на диван, намекая на близость парней, которой я стал случайным свидетелем. Я ни черта не понимал. Костя и Вадим же встречаются! Вайс любит его, неужели этот мудак может ему изменять? Нет, я, конечно, не видел никаких активных действий, но спать в объятиях своего бывшего — разве это не странно? И… Костя думал, что я нужен Паше, чтобы он не чувствовал себя одиноким, однако теперь я сомневался в этом: во—первых, такой, как он, может найти себе парня получше, а во—вторых — если придурок уже спит с Вадимом, пока тот изменяет Вайсу, нахера ему вообще я? — Что? — наигранно удивленно возмутился Паша, прикладывая ладонь ко рту, окончательно поднимаясь с дивана и подходя ко мне, — Я по глазам вижу, о чем ты подумал, но сообщаю: ты тупой. Мы близкие друзья — друзьям нельзя поспать вдвоем? — Не тогда, когда вы — бывшие, а у него теперь есть парень, — произнес я, наблюдая за тем, как хитрые глаза Паши становятся серьезнее после моего защитнического тона. Я и сам не понимал, зачем вообще ввязался в этот разговор? Плевать мне на их мутки, как и на Костю с его влюбленностью. — У Вайса длинный язык, — сказал Паша тихо, словно самому себе, и в его словах слышалось явное раздражение, смешанное с пренебрежением, — Да не изменяет Вадя дружку твоему, если ты об этом паришься, — закатил глаза он, а потом что-то для себя придумал и изменился в лице, — Или ты меня ревнуешь? — ухмыльнулся Паша. — Нет, — произнес я, даже не показывая своего отвращения или злости. Как-то устал от этого — я так многого в себе не понимал, казался самому себе запертым и запутанным, словно в груди у меня не душа, а наушники проводные, которые в кармане переплелись и чуть ли не в сто бантов завязались, в то время как я был ребенком трехлетним, который, к сожалению, мелкой моторикой совершенно не владел. — Жалко, — почти что честно сказал в ответ Паша, но продолжать разговор не захотел. Вместо этого следующие сорок минут мы занимались организационными делами: первым делом разбудили Фирсова (я чуть не оглох, когда придурок заорал на него, заставляя подняться с дивана, получив подзатыльник за свой резкий крик), после этого, уже втроем, по видеосвязи болтали с Мини и Киром, которые встретились и шли в алкогольный магазин, потом, все также через Пашин телефон, выбирали себе выпить, и дружно ждали, когда владелец дома перечислит нашим совершеннолетним спасителям деньги (мельком взглянув на чужой банковский счет, я потерял дар речи от количества нулей на нем, а Вадиму хоть бы хны — забрал чужой телефон и, отбиваясь от рук в митенках, скинул себе несколько тысяч, получая злобное «отработаешь» от Паши). Просто сказка! Не зря говорят: «наглость — второе счастье». Примерно в то же время пришел Костя с невероятно изнеможенным видом и сразу завернул в ванну, кинув короткое «воду дома отключили», а потом, после хлопка двери и четкого звука включения душа, закричал точь—в—точь девчонка и полуголый, насквозь мокрый выскочил из ванной с гневным: «заебал в холодной воде мыться! а еще у тебя там таракан, убери!» Паша поменялся в лице, в мгновение став серьезным, поднялся с места и зашел в ванную, отталкивая с прохода Вайса. Вышел он оттуда спустя десяток секунд с насмешливой улыбкой, трупиком паука между пальцев и начал запугивать им Костю, хихикая, когда Вайс реально стал от него шарахаться. А потом мир на секунду потемнел, и я понял, что мне по лбу треснул Вадим, сидящий на подлокотнике дивана. — Костя — мой, — просто сказал он, и, честно говоря, его слова в дополнении не нуждались. Только потом я понял, что все это время пялился на мышцы Вайса — он ведь одним полотенцем успел завернуться, и то, прикрылся лишь для приличия. Меня ни капли не интересовал Костя в плане… в плане парня, и я был рад, что я не интересен ему тоже, но вот его телосложение так напоминало мне Пика, что я невольно сравнивал их, зависая взглядом. Кажется, я скучал по своему королю, раз видел его отголоски в других людях. В итоге, Паша скормил паука Додику, Костя пропал в душе, на пороге появились Кир и Мини с черными пакетами, которые побряцкивали от малейшего движения, и это ознаменовало начало наших посиделок. Паша включил колонку и поставил случайно перемешанный плейлист, чтобы он играл на фоне, а сам упал на диван к Мини, забрав у него второй джойстик, и они вдвоем зарубились в какую-то стрелялку на приставке. Вадим подвинул Мини и просто наблюдал за их игрой, а потом стал спрашивать у него о Ксюше и Леше — я помнил эти имена, слышал, как в прошлый раз Паша с Фирсовым сплетничали о них. — Они выглядят как друзья, — произнес я в пустоту почти шепотом, наблюдая за ними. Я не понимал почему во мне было странное чувство дискомфорта — я ощущал себя лишним здесь, хотя на меня обращали внимание и, очевидно, хотели увидеть, иначе бы и не звали. — Много ли стоит такая дружба? — сморщившись, ответил Кир, откупорив бутылку ликера. Какая-то сливочно—клубничная мешанина, даже выглядит мерзко. — О чем ты? — я повернулся к нему, не решаясь подойти ближе и сесть за стол за которым он раскинулся. Я видел его третий раз в жизни, поэтому с этим парнем мне было очевидно неприятно находиться рядом — особенно учитывая, что он был из того типа людей, что, как бы не пытались выглядеть индивидуально, сливались с толпой, а такие во мне вызывали неясную, ничем не подкрепленную, тревогу. Вот, например, Витя: он совершенно ничего в себе не менял, но до сих пор остается для меня самым первым красавчиком, на которого само собой падает взгляд — единственный дискомфорт, который этот человек во мне вызывал был связан с его прилипчивым характером. Паша с Костей, кстати, тоже недалеко от рыжика ушли, однако если у блондина это очарование было природным, то за придурка внимание цеплялось явно из-за одежды и синих волос. Хотя, если представить его с родными черными патлами, его лицо вряд ли испортится. Наверняка он и без крашенных волос чужие взгляды к себе приковывал, когда еще на первый курс ходил… или вообще в школе учился. — Ты реально тупой, — произнес Кир, отпивая несколько глотков ликера, когда я все же набрался смелости и подошел к столу, создавая ощущение, что делаю это лишь для того, чтобы взять бутылку пива, — Вот какая ценность в такой «дружбе»? Посидеть и перемыть чьи-то костяшки, напиться и упороться, в пятую пску поиграть? Будь уверен: случись у Мини проблема, Панфилову абсолютно похуй будет. Я стоял, облокотившись о стол, попивая какой-то слабоалкогольный коктейль, именуемый пивным напитком, и слушал парня, невзначай рассматривая его пирсинги и бледный шрам на пол лица. Он был прав, но для меня его слова особого значения не имели — я и сам ни к кому бы из них на помощь не пришел, так что и к себе такого отношения требовать не могу. Да и не нужна мне никакая помощь, я в полном порядке и никогда людей не подпускаю к себе с такими предложениями. Ну, кроме короля — он не спрашивает, просто делает. — Как ты подружился с Пашей? — спросил я вместо того, чтобы начать философствовать о словах Кира. — Не друг он мне, — поморщился он в ответ, откусывая суши, которое лежало на столе. Выбор Паши изначально показался мне странным: я считал, что обычно люди заказывают фастфуд, а не это, но заводить с ним разговор из-за такой глупости было верхом идиотизма. — Почему? — Да он озабоченный, что не ясно? Глупого из себя не стой, — сказал он со смесью веселья и отвращения в голосе, оттягивая ворот своей толстовки, а потом указывая на меня. Мне не пришлось долго думать, чтобы понять, что он намекает на медленно проходящие засосы рядом с моими ключицами, — Смотрю, ты не жалеешь, что остался в тот вечер с ними, раз пришел снова. Мое лицо помрачнело. — И как тогда ты с таким озабоченным познакомился? — раздраженно спросил я, потрясывая почти пустой бутылкой в ладони, в тупую игнорируя все оставшиеся слова Кира. — Я с Вадимом познакомился, не с Пашей. А потом этот красный разболтал ему, что я татуировки делать учусь, вот и пришел твой дружок просить сделать ему одну, а в качестве оплаты предложил один грамм. С тех пор знаем друг друга, но если не тот случай, мы не общались бы даже, хоть на одном курсе и учимся. Первой мыслью, которая всплыла в голове, была — «У Паши есть тату?», но она была совершенно бесполезной и интересовать меня не была должна. Хотелось расшибить себе голову, ведь, сука, все же интересовала. — А мне сделаешь? — пошутил я вместо этого. — У меня с собой небольшой набор, я же с работы сюда сразу пришел, но удачи тебе что-нибудь получить от меня бесплатно, — хмыкнул Кир, и это было неожиданным: он воспринял мои слова всерьез. Как-либо объясниться я не успел, хотя смысла в этом особого не было, потому что новых татуировок я не хотел — с заживлением звезды намучился, спасибо, да и денег у меня не было, я полный нищеброд, — ведь из ванной вышел Костя, и это, по ощущениям, мгновенно объединило всех. Казалось, что мы просто ждали его, не начиная кушать суши или пить алкоголь — болтали по разным углам, в игры играли… Было тепло от осознания того, что парням не плевать друг на друга, но червь сомнений разрушил эту приподнятость: ждали бы они меня? Да какая разница? Не друзья они мне, просто знакомые, с которыми можно хорошо провести время. Мне не нужно их одобрение. Не успел я начать тонуть в размышлениях, как насильно вынырнул, увидев поцелуй Вадима и Кости — не невинный чмок, какой я наблюдал, когда они оба были трезвыми, а настоящий, заставляющий меня встать в ступор — мне словно порно против моей воли включили и даже не предупредили. — Фу, — фыркнул Паша, краем глаза глянув на этих двоих, не желая отвлекаться от игры, за что получил тычок в бок от Мини и веселое: «не завидуй» от него же. — Блять, наконец-то ты перестанешь быть малолеткой. Вроде одногодки, а тебе все так же «шестнадцать» да «шестнадцать», — обратился Вадим к Косте, намекнув на его скорое день рождения, и потрепав по мокрым волосам. — Всмысле «одногодки»? — спросил я, хмурясь. Мы же с Костей на первом курсе, Вадим с Пашей и Киром на втором. Даты не сходятся. — Я после девятого не поступил, год на лечение БАР потратил, — объяснил Костя, смущенно улыбаясь, отталкивая от себя Вадима, который отпускать его, почему-то, совершенно не собирался. — Так ты, выходит, самый младшенький здесь? — посмеялся Мини, развернувшись ко мне, оперевшись на спинку дивана, плюнув на прохождение игры — все равно все в сборе, смысл от нее? Я сглотнул, не понимая, что мне следует ответить. Согласиться звучало как принять то, что звучало издевкой, хотя на самом деле ею не являлось, промолчать — выглядеть глупо. Я чувствовал себя уязвленно — информация о том, что я младший среди всех и у меня нет Кости, чтобы разделить со мной эту ношу, заставляла меня по совершенно идиотской причине нервничать. Да у меня на самом деле нет определенного возраста даже! Я не человеческой природы — сгусток энергии, связанный с игральной картой. Ну бред же такому существу вообще чувствовать хотя бы что-то по поводу такой эфемерной вещи, как цифры в документах! Хотя я не ощущал себя каким-то необычным и неземным духом. Чаще всего я даже забывал о том, что я — уникальный, особенный, на других не похожий. Мне нравилось считать себя простым человеком, называть себя Владом, и прекрасно с этим именем уживаться, но и от «Вару» и всего, что с этим связано, я отказываться не собирался. «Это самое неподходящее время для вопросов самому себе о том, кто же я такой» — подумал я и устало потер лицо, одновременно с чем допил бутылку пива, и кинул ее в пустую мусорку. — Милашка, — произнес, определено, Паша. Его слова тоже были проигнорированы. Я, в принципе, имел в этом профессиональный успех — делать вид, словно слова Паши до моих ушей не доходят, где-то по дороге теряются и превращаются в ничто. Его это, кажется, даже не раздражало, словно он давно привык к такому отношению: я не знал, хотелось бы мне, чтобы так и оставалось или чтобы мне грозились набить лицо за мое поведение. В любом случае, заострять внимание на этом я не стал, ведь следующие несколько часов мы провели просто до дрожи замечательно: опустошили девять бутылок разного объема и содержания, гостиную превратили в место акробатических представлений, — кто же знал, что Мини умеет стоять на руках? Вот он не подозревал, пока не влил в себя поллитра коньяка — диван оставили для милующихся романтиков, а сами включили музыку так, что Вадиму пришлось оторваться от Кости, чтобы выйти из квартиры, поулыбаться старой бабушке, убедить, что «никакого Панфилова здесь нет» и пообещать, что звук обязательно будет убавлен. Смех лился из меня так правильно, что я даже не задумывался над тем, есть ли в моей жизни какие-то проблемы, хотя эти мысли, как приклеенные, преследовали меня всегда, пока я был трезв. Вот любимая часть моей новой жизни — найти способ нормально отдохнуть от самого себя в понимающей меня компании. Все таки, нравятся мне эти люди, правда нравятся, чего я так холодно к ним относился жалких два часа назад? Несколько раз я выходил на балкон и курил чапман, за мной хвостиком прибегали Паша с Мини, и так, пачки у меня не осталось уже спустя пару длинных разговоров под слабым светом мигающих фонарных столбов, аккомпанемент лая собак и приглушенной классной музыки. Глупая улыбка не сползала с моего лица — мне нравилось быть пьяным гораздо сильнее, чем объебаным, но первое всегда неизбежно приводило ко второму, вместе с кричащими «хочу» в голове. Когда мы уже подустали и развалились кто где: я на насыпном кресле, Паша у моих ног, Кир неизменно за кухонным столом, Вадим с Костей на мягком диване, укутанные в плед, а Мини за другим креслом, покуривая косяк, передавая второй Панфилову через меня, я расслабился, просто наслаждаясь данным мне моментом. Было так спокойно сейчас: не волновало ни то, что я морально опускаюсь на дно, ни моя успеваемость в ужасном колледже, ни запутанные отношения с Пиком, о которых тяжело было думать на трезвую голову. Паша не казался мне странным или пугающим — он был довольно милым, когда вот так сидел и выстукивал на моем бедре мелодию песни, что тихонько играла на фоне, и ничего от меня не ждал. Я улыбнулся — все мне казались хорошими. Мне подумалось о том, какая же у нас разношерстная компания: кто-то любит сигареты, как я, кто-то косяки, как Мини, кто-то порошки, как Вадя, кто-то алкоголь, как Костя, таблетки как Кир, или электронные никотиновые штучки, как тот же Вадя. Это было забавным — у каждого из нас есть любимый вид зависимости, однако пользуемся мы всеми, если они есть в свободном доступе. Хотя, у меня с Пашей нет чего-то выделяющегося… Не понимаю, хорошо это или плохо, что нам абсолютно наплевать, чем скрасить унылый вечер — сигаретой, косяком, рюмкой или дорожкой, все одно: согласимся на все, что предложат. Думаю, все таки хорошо — непривередливость явно положительная черта характера. — Слушай, Влад. Я перевел взгляд на Пашу, сидящего между моих ног, облокотившегося о меня спиной. Он запрокинул голову, наверное, чтобы видеть мое лицо и сменяющиеся на нем эмоции. Его передние пряди по всем законам гравитации упали вверх и, признаться честно, он выглядел довольно забавно без челки. Глупый, как ребенок. — Что? — спросил я. — Помнишь первую тусовку? Ну, когда ты… — Помню, — вылетело быстро, без шанса позволить договорить. Я вмиг помрачнел. Ну как ведь хорошо сидели, зачем снова заводить разговор на подобные темы? Я не любил, когда Паша намекал на секс — ну не нравилось мне подобное, не хотелось ни представлять это, ни становится его участником. Единственное, что меня устраивало, может даже нравилось, это поцелуи. — Наверное, надо сказать, что ты ничего не делал, — сказал Паша спокойным, беззлобным тоном, а я непонимающе глядел на него долгое мгновение, прежде чем он объяснился, — Ты не сосал мне, хорошо? — выпалил он раздраженно, но тихо, чтобы остальные парни, болтающие между собой не обратили на нас внимания, — Мы лишь несколько раз поцеловались, и ты отрубился. Я постелил тебе в кладовке, не спал оставшуюся часть ночи, охраняя, и не смог пересилить себя, чтобы что-то с тобой сделать. Я был удивлен этой информацией (несмотря на то, что я был уверен в своей невиновности, услышать признание придурка в собственной лжи было неожиданным) ровно так же, как тоном Паши: он был таким искренним, правдивым, трогательным. Будто бы то, что он решил не пользоваться ситуацией, как насильник, должно значить что-то невероятно глубокое для меня. Хотя, может Паша видит в этом что-то свое — он же символичный. Я постоянно замечал на стенах его квартиры разные плакаты: подавляющее большинство составляли какие-то нереальные персонажи, о которых знал только Вадим, а Паша пожимал плечами, указывая на то, что понятия не имеет что это за герои (что наталкивало на мысль о том, не жили ли они вместе, учитывая количество разных фандомных вещей в доме Панфилова вкупе с его неосведомленностью в этой теме), но были и такие, где изображались замудренные картины, фразы или просто атмосферные виды разваливающихся домов. Паше, кажется, очень нравилось вкладывать в какие-то безделушки только ему одному понятный смысл. Из-за этого я и стал считать его человеком более… живым, что ли? Потому что его неестественная смена эмоций, тона голоса и отношения к людям ничего настоящего в себе не скрывала — сплошное лицемерие без капли искренности. Я похоронил зарождающиеся размышления, ведь не хотел, чтобы меня унесло в эту стезю — я был чертовски пьяным и ничего хорошего из этого явно не вышло бы. Однако лучше бы я думал о том, какой Панфилов интересный человек, чем о том, что он был первым. Паша тогда не возвращал долг — он сам хотел. Он сам, по своей воле, хотел отсосать мне. Осознание простого, но шокирующего факта ощущалось скрипом колес останавливающегося на полном ходу поезда, поэтому, чтобы ни этот поезд, ни я не попали в катастрофу, я сделал приличный глоток джина из бутылки, мерно болтающейся в моей руке, и наклонился к Паше. Долго смотрел на него, пока в голове скандировали мысли о том, что я хочу его поцеловать, перебивая крохи адекватности, заключающейся в том, что: «это все тот же Паша, это все так же мерзко, очнись». Желаю ли я такой близости? Нет. Собираюсь ли я ее создать? Да. Зачем я это делаю? Зачем я это делаю? Зачем я это делаю? Паша долго смотрел на меня, все еще ожидая от меня какого-то движения, моргнул расслаблено, внимательно рассматривая красивыми зелеными глазами. И как такое лицо досталось такому, как он? У него и кожа такая бледная, без единого выбивающегося прыщика или еле заметных веснушек. И брови тонкие, видимо из-за них он настолько харизматичный. Аккуратные черты лица, которые не портили даже серьезные синяки под глазами. — Ты хочешь меня тра— — Нет! — резко отпрянул я, ощущая жар, ползущий к щекам. Я сглотнул, кинув испуганный взгляд на остальных парней, но им было наплевать на нас, а потом просто отвернулся в сторону кухни, встречаясь с насмешливой улыбкой Кира. Мне стало до невозможности стыдно: Паша мне даже не нравится, чтобы я мог так залипнуть на него. Какой я жалкий — почему при виде красивых парней мне всегда хочется их рассматривать? — Жалко, — хмыкнул Паша, вызывая во мне мурашки из-за ощущения дежавю, одновременно с этим достав из кармана зиплок и кинув его Вадиму с явным приказом открыть и сделать несколько дорожек. Чтож, вот и мой синтетический душевный покой. Наконец выкину ненужные мысли из больной головы.

꩜꩜꩜

Я вновь забыл, что произошло потом, но логически цепочку событий восстановить не так тяжело, если иметь мозг и думать чуть больше двух минут, однако сейчас я, кажется, отрубился. Вряд ли я должен иметь мысли и соображать, когда остаюсь без сознания, но иначе объяснить полную черноту и тишину вокруг себя не могу — хотя я слышу обрывки чужих голосов, не могу различить их, словно нахожусь под толщей воды. А, и еще мне было до скрипа зубов больно. Больно, больно, больно — эта острая, но непрекращающаяся боль была настолько мучительна, что я сидел, весь съежившись и прижимал к себе левую руку так, словно ее пытались оторвать, а я не позволял этого. Горело все, что находилось выше локтя и это ощущение ползло все выше и выше по мере того, как проходило время — сначала к плечу, сейчас к шее. Где-то слышался раздражающий звук капающей воды, что тревожил мою и так раскалывающуюся голову. Как же я ненавидел себя в этот момент. И зачем я только ввязался в это? Для чего мне, блять, нужны алкоголь и наркотики? Чтобы страдать без них? Хочу сдохнуть. Новая волна боли прошлась по руке, и я уже самостоятельно собирался оторвать ее. Попытка ударить не увенчалась успехом — что-то не позволяло мне, удерживало, хотя правой рукой я мог свободно шевелить. Ну что за бред? Ничего не понимаю. Чувствую себя потерянным. Наверное, мне тревожно. — Привет, — было произнесено звонким, таким, что раздражает, голосом за моей спиной. Я вздрогнул и мгновенно развернулся, но замер, когда увидел того, кого ожидал в последнюю очередь. Низкий рост, широкая белая одежда, ярко контрастирующая с мраком вокруг, круглые карие глаза и медовые волосы — не узнать Блонди было просто невозможно. Я резко поднялся, напрочь забыв, какого это — дышать, и резко сделал шаг вперед, желая коснуться ее, чтобы убедиться, что не схожу с ума, но в тот же миг она испарилась, словно никого передо мной изначально не было. — Эй, блять! — вскрикнул я растерянно, бегая взглядом вокруг себя, пытаясь убедить себя в том, что у меня не едет крыша. Я моргнул и снова увидел ее, вздрогнул и боялся снова закрыть глаза, поэтому смотрел в упор, разглядывал, замечая все больше деталей — рваные шрамы по всей открытой поверхности тела, спокойное, но дружелюбное выражение лица, колечко над головой и подобие крылышек, выглядящих, как детская игрушка. Серьезно, снова ангелы? Я опять ебнулся и мне снятся мертвые или словил передозировку и правда умираю? — Что происходит? — спросил я, прочистив горло, уже не пытаясь тронуть подружку Пика. — Привет, — сказал теплый, мелодичный, плавный и тягучий одновременно, родной для меня голос, заставляющий меня мгновенно перевести взгляд, чтобы встретится с ней. Широкие, большие крылья, нимб, светлая одежда, бледно—зеленые длинные волосы, повязка на глазу — да, это Руна и да, я определенно снова встречаюсь во сне с погибшими людьми. Просто, мать его, замечательно! Именно этого мне и не хватало в перерыве между выяснениям отношений с Пиком и мыслями о Паше и себе. — Зачем ты снова морочишь мне голову? Мне не до этого, — сказал я, но все равно пошел вперед к ней, полностью игнорируя призрак Блонди — мне и при жизни было на нее наплевать, — Я больше не вспоминаю о тебе. — Я рада, — сказала она и улыбнулась, а мне из-за этого вида стало не по себе. Я же только забыл о Руне, отпустил ее, так зачем мозг снова напоминает мне все это? Это несправедливо. — Свали, — сказал я без капли злобы, потому что не мог испытывать подобного к ней. Просьба уйти прозвучала с неуместной для ситуации нежностью, — И эту с собой забери, — я указал на молчаливую фигуру Блонди, — Она то тут причем? Это подружка Пика, не моя. — Уже забрала, — просто произнесла Руна, а когда смысл ее слов дошел до меня, я сделал шаг назад, спотыкаясь и чуть не падая, вместо этого сгибаясь пополам, когда вместе с эмоциональным напряжением у меня вновь заболела рука, словно ее протыкали иглами. — Это из-за тебя она убила себя? — спросил я растерянно, несмотря на понимание, что это ловушка моего же сознания — параноидальный бред в который охотно верилось, — Я тоже умер? — Нет, — сказала она, и мне даже не хотелось спрашивать на какой из двух вопросов она мне ответила. — Уходи. Зачем ты напоминаешь о себе? Я люблю тебя, но не хочу видеть. Хватит меня мучать, тебе, что, года не хватило? — произнес я, выпрямляясь с хмурым выражением лица, придерживая руку, и кусая в момент пересохшие губы. Переживал я сильнее, чем был раздражен. — Только ты можешь ранить своего короля, — было сказано настолько внезапно, что я просто не знал, что мне следует ответить и как отреагировать. Почему Руна говорит о Пике? — Ты у него здесь, — она прижала ладони друг к другу и поднесла их к сердцу, продолжая смотреть на меня, заставляя поежиться. — Что? — в озадаченной беспомощности спросил я, совершенно не понимая смысла второй фразы, подоплеки, которая скрывалась за чужими словами. Мне не нравилось чувство того, что я глуп — заставляло встретится лицом к лицу со своей уязвимостью. — Ничего, — вместо всяких объяснений слегка улыбнулась она и положила мертвецки холодные ладони на плечи, заставляя напрячься, — Пока, милый Вару, — сказала Руна с нежностью, а потом толкнула, заставляя упасть в вязкую черную жижу, в которую превратилось все окружающее меня пространство, и начать тонуть. Я не мог вздохнуть. Мне стало страшно — до сжатого сердца, трясущегося тела и панических попыток выбраться из плотной субстанций, которой не было конца. Вот так люди умирают? Это правда мой конец? Я даже не успел ни с кем попрощаться. А как же Пик? Я попытался сделать вдох, но не вышло — стало лишь тяжелее находиться в сознании. В меня будто проникал этот мрак, обволакивал, хотел, чтобы я остался здесь навсегда. А потом я вдруг вздохнул и резко сел, открыв глаза, мгновенно закашлявшись, пытаясь набрать воздуха в свои легкие. Сердце стучало в висках, отдавая болью в голову, которую мучала вечная мигрень, что только усилилась. Бегающим взглядом я осмотрел темную комнату — точно квартира Паши: вон светлые стены, последняя плойка, пустые бутылки, часы, указывающие пол четвертого утра, и остатки порошка на столе, от вида которого хотелось блевать. Я поднялся на дрожащие ноги, шатаясь, чувствуя холодный пот, выступивший по спине, дошел до ванны и упал на колени, обняв унитаз, ставший спасением. Мне даже не пришлось мучать себя пальцами — видимо я действительно перебрал с выпивкой и веществами, раз меня так лихорадило. Я ощущал себя живым трупом перед глазами которого кружится мир, тело отказывает выполнять свои функции, а сознание попросту насмехается над всем этим. Слезы выступили в уголках моих глаз, и это стало последней каплей — мне стало так жаль самого себя, что я заплакал, чувствуя горечь на языке, сплевывая вкус алкоголя, смешанный с желочью. Я никогда не хотел чувствовать себя так. Что плохого я совершил, раз теперь расплачиваюсь? Мне даже не хотелось подниматься на ноги — рыдать, лежа на ободке унитаза сейчас казалось утешительнее всего. — Не плачь, все в порядке, — сказал Паша, который стоял за мной. Я не слышал, как он вошел, он в принципе передвигался почти бесшумно, но узнал по голосу, — Держи. Я проигнорировал его и не сдвинулся с места, позволяя слезам течь по моим щекам. Я определено выглядел отвратительно с этими соплями, слюной и слезами, особенно, лежащий в таком месте сразу после того, как опустошил желудок, пока меня лихорадило. Мне не хотелось, чтобы кто-то видел меня таким: мой король, например, ударил бы меня минимум за слезы, не говоря уже об остальном. — На, — повторил Паша, перешагивая через мои ноги, обходя меня так, чтобы иметь возможность взглянуть на лицо, — Совсем плохо? — спросил он, пытаясь неловко улыбнуться, но его глаза, в которых не было ни капли веселья выдавали его полностью. Паша разжал ладонь и протянул мне три таблетки — две черные и одну белую, а мне от вида колес стало еще хуже. Ну неужели этот придурок не понимает насколько мне плохо? Да мне жить не хочется, а он со своими наркотиками! Еще и строит из себя, блять, заботягощеся — как же противно! Он раздраженно выдохнул и протянул ладони, поднимая мою голову, прижимая меня к стене спиной, придвигаясь ближе. Я пытался отодвинуть его от себя, но быстро проиграл в этой битве с самим же собой — у меня не было сил. В голову пришла до неожиданности спокойная мысль: да и что с того, что он меня поцелует? Он же ради этого все делает. Я ему интересен только в плане получения мимолетного удовольствия — того же самого, что дают наркотики. — Блять, какой же ты… — с искренним недовольством произнес Паша, когда я немного прикрыл глаза и наклонился ближе, — Не лезь ко мне с таким выражением лица. Тебе плохо, ты только что проблевался, — сказал он, заставляя меня удивиться. Ему, что, мерзко? — И почему ты такой только когда тебе грустно или больно? Я не могу так. — Что не можешь? — спросил я, встречаясь взглядом с Пашей, до этого избегая смотреть в его глаза, которые выглядели какими-то неправильно честными передо мной. — Да ощущение, словно я тебя насилую. Не могу я приносить тебе удовольствие, если вижу, как ты плачешь или что тебе хуево, — произнес он негромко, а потом, видимо, вспомнил про таблетки в ладони и полез ко мне. — Что… Бля! — негодование сменилось страхом и раздражением, когда Паша силой раскрыл мой рот, засовывая пальцы и сжимая мою челюсть. Он положил мне на язык три таблетки, надавливая пальцем, чтобы я не выплюнул их, пока пытался вырваться и укусить его. — Да прекрати ты, — шикнул он, закрывая мне рот, зажимая его ладонью, второй рукой нащупав на полу бутылку воды и передавая ее мне, — Парацетамол и уголь тебя не убьют. — Парацетамол и… уголь? — спросил я, принимая бутылку воды и осторожно запивая таблетки, ощущая потрясение, хотя внешне выглядя всего лишь немного сбитым с толку. — А ты, что, думал, я в тебя ешки сую? — после короткого молчания напряженно спросил Паша, смотря на меня, потеряв заботу во взгляде, которая мне нравилась. Теперь он выглядел пустым, — Ты кем меня вообще представляешь? — нет, он выглядел обиженным. — Я не… — начал искать оправдания, а потом в голове что-то щелкнуло, — Да ты сам впихивал в меня наркотики! Почему мне нельзя подумать, что ты сделаешь это снова? — обвиняюще произнес я. — Прости, — легко извинился Паша, и я понял, что его слова ни черта не стоят, а через секунду продолжил, — Тогда я к тебе хуево относился. Я удивленно фыркнул, забавляясь с его ответа. Какой же он придурок. Хочет сказать, что начал относиться ко мне лучше сейчас?

꩜꩜꩜

Пик. Я ходил по комнате взад—вперед уже на протяжении часа, не способный найти себе место, чтобы расслабиться. Как только я садился, мысли начинали пожирать меня, словно опарыши что-то гниющее, так же не оставляя после себя ничего, кроме пустоты. Мне было настолько тревожно, что я внутренне дрожал, чувствуя, как сжимается что-то в груди, но найти причины этому не мог. «Надо что-то менять» — мысль, прочно засевшая в голове, не дающая мне покоя. Появилась она, как не странно, после очередного похода к Карине с вопросом о Лане. У меня произошел серьезный прогресс за это короткое время, ведь теперь я мог не только думать о ней, называя по имени, но и не испытывать недопанических атак каждый раз, когда сознание подбрасывало что-то из прошлого, если это, конечно, не воспоминания в мельчайших, заставляющих глубоко вспоминать, подробностях. Я определенно делал успехи, и мне это нравилось. Карина тоже хвалила меня, но на это фокус моего внимание совершенно не падал — она же психолог, который подбадривает каждого, кто вообще к ней ходит. Я не глупый, чтобы принимать вежливость за доброту, за кого она меня вообще держит? В какой-то момент мне попросту надоело гонять одну и ту же тему по кругу, потому что ничего нового мне рассказать не удавалось, как и выдавить из себя что-то, что не будет являться проговариванием одних и тех же чувств (вечные сомнения в размышлениях о причине чужого суицида имели свойство докучать), и, Карине, собственно, тоже отвечать мне было нечего, кроме неискренних и сопливых слов поддержки, поэтому я переключился на Вару — он был вторым и последним, о ком я не мог перестать думать. Как он? Где он? С кем он? И миллионы однотипных вопросов, ответы на которые я не мог получить, заставляли меня фантазировать на разные темы, представляя необычные — порой жуткие, местами странные, временами забавные — ситуации, главным героем которых был мой… Несколько дней назад я понял, что не хочу называть его валетом. Мы ведь давно уже не в карточном мире (его попросту не существует — не осталось даже развалин от родных империй и стран), и к своим игральным картонкам наверняка уже не привязаны — обычные люди с необычным происхождением. Так почему я так усердно продолжал использовать устарелое название отношений между нами? Мы по сути—то никто друг для друга, так что каждый из нас может свободно выбрать, называть друг друга братом, другом, приятелем или любимым. Я много думал о Вару, а говорил о нем с психологом того больше, и мы с Кариной совместными усилиями пришли к выводу, что мне стоит перед ним извинится (точнее она озадаченно промолчала, когда я вдруг озвучил свою идею, но не суть, ведь мне кажется, что пришедшая в голову мысль была невероятной — и ведь я сам до нее додумался). Однако теперь вставал другой, совершенно серьезный и пугающий вопрос — как это сделать? Я определенно приложил руки к тому, чтобы травмировать Вару: контролировал, следил, кричал, срывался, да даже душил! Вспоминать все это спустя прожитые месяцы — открыть ящик Пандоры, ведь в то время я в упор не замечал своего поведения, а сейчас было слишком поздно, чтобы что-то исправлять. Поступки совершены, ситуации пройдены, шрамы оставлены — вина за них на моих плечах, и я не могу позволить себе скинуть с себя этот груз ответственности. Но как извиниться, не вызывая неправильных подозрений о том, что сделано это для галочки и от скуки? Нельзя просить снисхождения спустя столько времени после случившегося, ведь это будет выглядеть очень странно — словно мне от него что-то нужно. Я не хочу, чтобы он так обо мне думал. Может, стоит поговорить? Сесть и устроить надоедающе длинный диалог, объясняя все свои мысли, мотивы и переживания, но не забывать раскаиваться из-за содеянного. В теории звучит отлично, но ведь на практике будет выглядеть жалко и наигранно. Да и что мне делать, если Вару просто не захочет меня выслушивать? В его стиле просто встать и уйти, когда что-то не устраивает или наскучивает. Не хотелось признавать, но мне было страшно. Конечно я боялся! Он — последний дорогой мне человек. Я не выдержу, если он прервет меня во время моего монолога с извинениями и скажет, что на самом деле он тоже много думал над этим и пришел к выводу перестать всякое общение со мной вовсе. Или, что ни капли не лучше, проигнорирует, пропуская все мимо ушей. А вдруг тем, что я поднимаю все это, я причиню ему боль? — Как я устал… — вздохнул я, запрокинув голову и прижав ладони к своему лицу, пытаясь согнать ощущение безысходности. Как я не старался, что бы не делал и к каким выводам не приходил, это ощущение чего-то надвигающегося лишь усиливалось. Хлопнула входная дверь, позволяя приглушенному звуку отвлечь меня от забот, наполнивших мою голову. Краем глаза я глянул на часы, висящие на той части стены, куда падало солнце с краешка зашторенного окна: время ровно пять утра. И кого, спрашивается, следует ругать: Вару, только пришедшего домой или меня, все еще не сомкнувшего глаз? Я остановился посреди комнаты, ожидая открытия двери. Не знаю почему, но мне внезапно захотелось увидеть своего… соседа (я не могу спокойно называть Вару другом, ведь мне казалось, что он нас таковыми не считает, а продолжать произносить нелепое «брат» было неправильным уже для меня). Чем реже я его видел, и чем чаще он пропадал по ночам, тем скорее я совсем позабыл о том, что раньше мы проводили почти все время вместе. Думаю, я скучал по тем временам. — Вару? — спросил я, когда он зашел в комнату, держась за косяк двери и морщась от того, что здесь было светлее, чем в коридоре. — М? — услышал я в ответ вечно недовольные бормотания. Что-то в моей жизни и правда было стабильным, однако меня настораживало состояние моего приятеля. — Как ты себя…? — я сделал несколько шагов, подходя ближе, одновременно с чем интересуясь чужим самочувствием, но мои глаза округлились, когда я заметил чужую руку, ничуть не скрытую под растянутой темной футболкой, — Ты сделал татуировку? — Че? — недовольно и невнятно спросил Вару, касаясь своего лица, чтобы протереть глаза. Когда он их открыл, то впервые взглянул на меня, и из-за полумрака комнаты его темные зрачки почти закрывали цветную радужку. — В смысле «что»? — напрягся я, указывая на его левую руку, где от локтя до шеи тянулись черные линии, напоминающие ветви деревьев, но с завитками в виде спиралей на некоторых из них. Мне не понравилась его реакция, что-то на уровне подсознания кричало мне о том, что это было странным. — О, — я разглядел немного удивления на чужом лице вперемешку со сплошным принятием, словно он только сейчас узнал о целой татуировке на его же теле, — Вот почему болит, — кривая ухмылка с коротким взглядом на меня, не удающимся поймать, чтобы понять. Вару оттолкнул меня в сторону, лениво потирая свою покрасневшую руку, направляясь прямиком к своей кровати, по дороге спотыкаясь и падая на нее с тяжелым, но блаженным вздохом. Выглядел он, к моему напряжению, не так хорошо: растрепанные волосы, помятая, местами грязная одежда, неприятный запах, и… Точно, запах! — Я надеялся, что ты больше не куришь, — произнес я, походя ближе и с удивлением осознал, что не только табачный дым был мне неприятен, — Ты, что, пил? Вару, это хуже курения. Ты понимаешь меня? — я склонился над ним, пытаясь заглянуть в глаза, под которыми темнели синяки от усталости, но он лишь отвернулся от меня на другой бок, — Я не шучу, тебе одной зависимости мало? — комбо из недовольства и тревоги охватило меня, заставляя взять соседа за плечи и перевернуть его на спину, не чувствуя сопротивления. — Алкоголь — отстой, — проговорил Вару, не открывая глаз, пока мой взгляд случайно зацепился за его шею, и мое внимание, доселе сосредоточенное на продолжении разговора о вреде такого вида развлечений, переключилось в совсем иное русло. — Ты… У тебя есть девушка? — спросил я, не до конца понимая, почему чувствую себя смущенным, ведь я был чист и невредим. — Че? — недовольно произнес он, — Какая еще девушка? — У тебя на шее, — сказал я, протягивая ладонь, чтобы коснуться краснеющих пятен, но останавливаясь, когда осознание моих действий ударило в голову, — Синяки, ну, засосы. — Ублюдище, — резкий и полный неприязни тон, которого я от своего приятеля очень давно не слышал. Ситуация мигнула лампочкой тревожного интереса, и я склонил голову набок, наблюдая за его реакцией. — Чего? — спросил я, прекрасно понимая, что обращение было не ко мне, но пытаясь выяснить чуть больше подробностей. Мне правда была интересна жизнь Вару, особенно, если представляла опасность его здоровью — не нравилось мне, что он был пьяным. Хотелось его разболтать, чтобы узнать подробности и помочь, если ему это требуется. «Надо успокоится и не бежать сломя голову спасать каждого встречного» — слова, которые психолог заставила меня выучить наизусть, поэтому сейчас я сделал вдох и досчитал до пяти, чтобы не лезть не в свое дело. Если нужно будет, он ведь расскажет мне, верно? Надо уметь доверять своим близким. У него своя насыщенная жизнь, я не могу ему что-то запрещать. Просто, черт возьми, успокойся, Пик. — Ничего. Отвали, я спать, — произнес Вару, отцепляя мою ладонь от своего плеча, ворочаясь в кровати и, наконец, устроившись на животе в позе звездочки, дополнил, — Не буди меня завтра, в шарагу не пойду, устал. — Хорошо… — растерявшись, произнес я, стоя над соседом, не зная, что мне следует делать дальше. Оставить в покое? Растрясти и начать надоедать вопросами? Проигнорировать? Я сделал шаг назад, затем еще один и еще, потом развернулся и, не пытаясь притормозить, упал на свою постель, проехавшись лицом о подушку. Я нащупал под ней телефон и спешно разблокировал его, задумчиво хмыкнул, нажимая на иконку браузера. «Чем заживлять татуировки?» — несмотря на то, что мне не стоит ругаться с Вару по поводу его действий, позаботиться о его здоровье никто не сможет мне запретить. Времена идут, а ничего не меняется — я снова думаю о том, как бы помочь ему, чтобы облегчить чужую жизнь и не видеть страданий того, кто мне дорог. Наверное, рисунки на теле это больно. Я замечал, как Вару мучился с заживлением другой своей татуировки в виде звезды, хоть я тогда и не понимал, почему он так часто бегает в ванную и постоянно поправляет кофту возле своих лопаток. Я ткнул на первый попавшийся сайт и стал читать инструкцию, вперемешку с дополнительными советами, где был описан поэтапный уход, одновременно с этим раздумывая совсем о другом. Что вообще произошло у Вару, если он явился в таком виде? Это нормально? Стоит ли мне реагировать на такое — это немая просьба о помощи или банальная усталость? Что же мне делать? Я не знаю, что и думать. Карина говорила перестать брать ответственность за всех на себя и дать другим жить их собственную жизнь, но как же мне оставить все, как есть? А если я пожалею об этом? — Какой же ты придурок, что же мне с тобой делать? — прошептал я себе под нос, бесцельно прокручивая экран вверх-вниз, открыто пялясь на дремлющего приятеля. Я помогу ему, если он попросит. Я увижу, что ему нужна помощь, если он не попросит. В любом случае, я успею, если что-то произойдет. Да, точно успею, а сейчас нужно дать ему свободы. Обязательно ли? Да, нужно. Моему другу нужна свобода, он не моя забота, я не должен следить за тем, чтобы он не попал в неприятности. Не будь эгоистичным, оставь его в покое. Я поднялся с кровати и резко помотал головой, надеясь выкинуть этим движением лишние мысли, крутящиеся в моем сознании. Вроде бы, таблетки должны заглушать все мои переживания, но они как-то хреново с этим справляются. Есть ли от них вообще толк? Надо будет обговорить это с Кариной. — Я не должен вмешиваться, — прошептал я себе под нос, приоткрывая дверь, выскальзывая в коридор, направляясь за мазью для заживления татуировок. Я не должен вмешиваться, я не должен вмешиваться, я не должен вмешиваться! Тоже мне, «не должен вмешиваться», как будто это легко: смотреть на Вару и бездействовать. Я, наверное, сойду с ума, но дам ему возможность быть по—настоящему свободным. Я должен ему доверится. Я ему доверяю.