Прощение и прощание

Он сделал ЧТО? Это была первая реакция огорошенной Рене на слова Александра, что он признался Людовику в их отношениях. Он выглядел угнетенным чувством вины: перед королем, перед своим долгом, но больше, перед ней самой. Внутри ее охватило липкое холодное оцепенение — он решил отделаться от нее, причем руками короля. Александр, привыкший держать все нити сплетенной им паутины, ненавидел терять контроль, и стоило ему столкнуться с чувством, которое лишило его этого контроля — он не справился. Позволил своему прошлому вновь сковать себя обязательствами и страхом. Сначала он впервые не совладал с собой и сорвался на нее в лабиринте, после того, как впервые увидел вместе с Людовиком на празднике. Затем, ей пришлось отрицать, что он интересует ее не только как начальник и покровитель, ведь иначе тогда бы все закончилось. Закончились бы вечера в его покоях, крепкий черный чай со сливками и медом, специально для нее. Эта игра, которую она сама же начала своей ложью, стягивала петлю на их шеях все туже, и достигла своей кульминации в тайном проходе, когда он впервые сдался. И каждый раз, когда он поддавался ей, в его глазах было отчаяние и чувство вины. Весь его вид кричал о том, что он считает себя недостойным ее внимания. И наконец, когда после долгих истязаний они разделили единственную, но столь горячую ночь, опасаясь любых привязанностей он вынудил ее вновь солгать, что это было лишь раз, ради удовлетворения желания и любопытства. Что ж, месье Бонтан, хотите жить во лжи — извольте. — Нас? Нет никаких «нас», Александр. — Рене не смогла скрыть обиды и уязвленной гордости, проскользнувших в тоне, которым она это сказала. Эту ложь мужчина разгадает вообще без усилий, что вероятно, разочарует его в ее способностях. Но ведь это он сам, сам столько времени не давал ей приблизиться к нему, вывести их отношения дальше, чем вечная игра «горячо-холодно», и сейчас, не посоветовавшись с ней, самолично принял решение об их дальнейшей судьбе. Рене открыла рот, чтобы хоть немного реабилитировать свою гордость и показать, что Александру не удастся выйти победителем, но легкое прикосновение к ее подбородку выбило из нее весь воздух, вместе с решимостью. Его серые глаза смотрели на нее с ужасающей в своей тишине мольбой о прощении и смиренным признанием, что он все еще в ее власти. И всегда был. Он не выиграл. Они оба проиграли… Вопреки обыкновению, Александр сдался первый и поцеловал ее, сначала нежно, будто извиняясь, но потом его внутренняя борьба с самобичеванием закончилась, и им завладела страсть. Руки потянулись к ее шее, груди, и в каждом прикосновении ощущалось ноющее желание, но еще больше — прощание. Как будто это последний раз, когда он может позволить себе эту вольность и он хочет взять от этого момента все. От осознания этого Рене хотелось кричать, но такого позволить себе уже не могла она, поэтому лишь сдавленно простонала, зарываясь пальцами в его волосы. Восприняв это за поощрение, Александр мягко толкнул девушку на кровать, продолжая целовать её, все больше проявляя несвойственные себе порывы. В одно мгновение он отстранился, прижался к ее лбу своим, и путая слова и буквы, сбивчиво зашептал: — Я знаю, что Вы сказали, что это будет лишь раз, но я не могу и, признаться честно, не хочу остановить себя, зная, что теряю Вас навсегда. Остановите меня, Рене, у Вас одной есть сила меня остановить. — в его словах сквозила мольба, и непонятно, чего в этой мольбе было больше — просьбы о том, чтобы она не позволила ему зайти дальше, или же надежды, что она все же не остановит. — Сила есть, но нет желания… — остатки гордости растворились в охватившей ее страсти, и эти слова как будто капкан захлопнулись на сердце мужчины и придали ему последней решимости — его руки обхватили ее лодыжки, уверенным движением стянув чулки, и вместе с туфлями он откинул их назад. Его губы опустились на ее шею, пальцы потянулись к лифу и скользнули вдоль шва, будто проверяя, насколько ему хватит выдержки. — Губернатор… — Рене застонала, выгнувшись под положение его ладони, но именно в этот момент исчезло все: руки, губы, дыхание. Девушка почувствовала, что его настроение изменилось и он просто замер, сжимая ее талию, не продвигаясь далее, но не поняла, что она сделала не так, вопросительно уставившись на своего покровителя. Александр снова выглядел удрученно и уязвленно, как будто она с размаху наступила на его самую больную мозоль. Как будто ее обращение к нему все разрушило. — Простите меня, мадемуазель де Ноай, я вновь поступил непоследовательно. Я должен выразить Вам больше почтения, перед тем, как мы разлучимся навсегда. — сказанные им в самом начале слова уже были позабыты ею в пылу страсти, но вот сам мужчина явно специально напомнил о них самому себе. — Почему Вы снова говорите о разлуке? Почему навсегда? — в ее глазах Александр видел отчаяние и горечь, и он хотел бы солгать, сказать, что больше нет нужды в том, чтобы опекать ее, что их работа подошла к концу и больше она ему не нужна, но в этот момент все его заготовленные фразы рассыпались и он обреченно прошептал: — Людовик лишил меня должности губернатора. Он был разгневан и я пообещал ему… Он не хочет, чтобы мое сердце было отдано кому-то кроме него и Франции. Тем более, когда речь идет именно о Вас. — эти слова стали фактически его признанием в своем поражении, заменяя банальные «я люблю Вас», и Рене не нужно было большего. Ведь осознавать, что ты держишь в руках сердце самого лучшего холодного и недоступного мужчины во Франции — дороже любых признаний и красивых речей. — К черту Людовика. Если он хочет разлучить нас, то я готова сказать ему это в лицо. — она злилась на Александра, злилась на короля, и главным образом, на себя, за то, что ничего не может сделать. Бывший губернатор грустно улыбнулся и уже куда мягче продолжил: — Он — мой друг, но, в первую очередь, Он — король, Рене, и мы все принадлежим ему. Конечно, Он не посмеет взять Вас против Вашей воли, но Он и не позволит никому посягать на Вас, в надежде, что однажды Вы сдадитесь. Тем более Его Величеству оскорбительно, что простой слуга позволил своим желаниям зайти слишком далеко. Рене вскинула голову и ее глаза загорелись яростным зеленым огнем, а Александр просто смотрел — и не мог отвести от них взгляд. О, в гневе она была в десять, в сто, в тысячу раз привлекательнее. Его живот опалило вновь поднявшимся возбуждением, и он просто молча наблюдал, как девушка превратилась в фурию. — Хватит! Прекратите унижать себя, мне осточертело, что Вы позволяете другим влиять на Ваше мнение о себе. Неужели Вы не видите, как я смотрю на Вас? — вижу, Рене, и от этого становиться еще горше. Вы не можете, не должны так смотреть на камердинера, на человека, куда взрослее Вас и ниже по положению, — Александр не осмелился произнести это вслух — велика была вероятность схлопотать от нее. Ее тонкие ладошки обхватили его лицо, и он застыл, боясь, что от любого шевеления иллюзия ее прикосновений пропадет — и он вновь останется наедине с чувством вины. — Король может считать Вас главным шпионом, которому недозволено любить, весь Версаль может называть Вас слугой, камердинером, но я знаю, кто Вы на самом деле. Никому из этих хоть трижды рождённым герцогам не стать благороднее и честнее Вас. Но видимо, больше я не нужна Вам, раз вы с такой лёгкостью готовы распрощаться со мной. Посмотрите мне в глаза и скажите, что не оставите меня одну, что Вы возьмёте меня с собой! — ее просьба была дерзкой, непростительной, революционной, слишком внезапной, но она и правда была готова ехать с ним хоть на другой конец Франции, в любую ссылку, в горе и в радости. Александр в ужасе перехватил ее ладони и снял со своего лица. В его взгляде больше не было холодной учтивости, тайного обожания, он больше не был полон расчетливости. Теперь он пылал такой смесью эмоций: страх, радость, неверие, что мадемуазель де Ноай на секунду подумала, что перед ней сидит совершенно другой человек, а не привычный ей хладнокровный губернатор Бонтан. Александр был далеко не идиот: даже при всей своей уверенности в том, что он недостоин Рене, при всей своей отстраненности от женского пола в целом, он отчётливо разделял в своей голове любовь и похоть. И как бы он сам не пытался убеждать себя все это время в том, что Рене ничего к нему не чувствует, кроме физического влечения — ее слова и поступки кричали об обратном. Невероятно, но это действительно происходило с ним — Рене, его мечта, его Персефона, отвечает ему взаимностью! Она любит его! И он потащит ее за собой в бездну, в свой мрак. Радость от взаимности резко омрачила больно ударившая реальность. И Александр уже не пытался сдерживать себя: — Рене, Вы погубите себя! Прошу, поверьте — я рассказал королю о нас не потому, что пытался таким образом распрощаться с Вами. Это все равно не сработало бы, я пытался столько раз. Я просто не могу больше быть предателем, не могу уподобляться скверне, то и дело загрязняющей вашу чистую душу. Но ещё больше я не хочу стать причиной Вашего падения. Я не боюсь этого наказания, и готов нести ответственность за совершенное. Я взрослый мужчина, рождённый слугой его Величества и умру слугой его Величества, но Вы, Вы, Рене, не имеете права закончить так, как я. Вы юны и прелестны, Вас ждёт прекрасное будущее. — Но мне не нужно это будущее без Вас! — не подчиняясь воле хозяйки, слезы брызнули из ее глаз, окончательно ввергнув Александра в состояние растерянности. Он медленно моргнул, пытаясь осознать сказанные ею слова. Губернатор, больше интуитивно, чем реально понимая, что делает, наклонился к ее лицу, и губами сцеловывал бегущие соленые дорожки. Рене прижалась к его груди, пряча лицо в камзоле, а Александр ласково перебирал ее волосы, крепко обнимая и желая спрятать ее от всех трудностей. Жизнь была невероятна жестока, мечты так и остаются мечтами, и он знал это, принимая правила игры, но сейчас, он был практически готов услышать ее просьбу, взять ее за руку, и под покровом ночи сбежать так далеко, где их никогда бы не нашли. Но вслух он произносит иное: — Я заварю Вам чай, мадмуазель. Вам нужно успокоиться. — с этими словами он приподнялся с коленей, аккуратно усадив Рене на кровать, и стараясь не смотреть на ее оголенные ноги, пригладил волосы и прошел к камину. Его взгляд остановился на ее портрете. Осознавать, что это все, что останется ему — больно, но ещё больнее от того, что она пришла сюда, полная надежды, а уйдет с разбитым сердцем. Видит Бог, он всеми силами пытался предотвратить такой исход, но они полюбили. Несмотря ни на что. Он забыл про Людовика, про своего отца, про свой долг — и бросился в омут с головой. Следующие 10 минут прошли в полной тишине: Александр был занят приготовлением чая, а Рене — приведением себя в порядок. Она жалела о том, что сорвалась, но не жалела о сказанных словах. Более того, теперь в ней зрела решимость — пусть как хочет, но она уедет с ним завтра утром. Даже если он будет противиться. От обдумывания коварного плана ее отвлек запах ромашки и мелиссы. Чашка с чаем внезапно появилась перед ее носом — Александр присел на кровать, совсем рядом, касаясь ее бедра своим, и протянул ей напиток. Их ладони соприкоснулись, и он едва не выронил чашку, поэтому удостоверившись, что девушка крепко ее держит, отдернул руку. — Я мог остаться… — его голос показался ей чрезвычайно громким в этой оглушающей своей неловкостью тишине. Рене медленно перевела на него взгляд. — Я мог остаться, Людовик предложил другой вариант. Мне нужно было жениться на девушке, которую он выберет. — он сглотнул, представив себе на мгновение, что мог бы жениться на той, чьи волосы никогда бы не были для него достаточно рыжими, как закатное солнце. Чьи глаза никогда бы не засияли для него, словно изумруды в дорогом ожерелье. Чьи губы никогда бы не были для него столь же мягкими, как прикосновение тончайшего шелка. Это были бы не Вы… Любая из них, не Вы, Рене. И никогда не будут Вами… — Я не мог позволить себе разрушить жизнь невинной девушки, какой была и моя мать. Я клялся себе, что единственной моей семьёй будет Франция, но я не знал, не учел того, что Вы появитесь в моей жизни. Если бы я только мог… Я бы сделал Вас своей. Но, к сожалению, это все, что я могу оставить Вам. — он принял пустую чашку с ее рук и отставил на стол. В его ладони сверкнуло изящное золотое кольцо с изумрудом. — Это кольцо принадлежало моей матери. Оно ничего не значило для отца, когда он дарил его ей, но много значило для нее самой, затем много лет значило для меня. И Вы значите… — Александр взял ее руку и надел кольцо на тонкий палец, а затем взял обе ее ладони в свои, — знайте, мадемуазель, что в сей момент Вы получили от меня больше, чем украшение. В нем я, весь, без остатка, принадлежу Вам. Даже когда мы попрощаемся и будем в разлуке, помните: Вы стали для меня важнее долга, важнее дружбы, важнее Франции. Такой как Вы в моей жизни больше никогда не будет, Рене. Быть может, эта мысль скрасит горечь расставания. Я больше не губернатор Версаля, и даже не камердинер Его Величества, но я все еще Ваш покорный слуга… — Александр опустил голову, прижимаясь сухими губами к ее ладоням. Он слышал, что она прерывисто дышала, закрыв глаза, силясь не заплакать вновь. Рене зашептала: — Прошу, останьтесь со мной… — ее рука нежно обхватила его предплечье, она наклонилась к нему, касаясь лбом его макушки. И Александр остался: он поцеловал ее веки, нос, щеки, сначала нижнюю, затем и верхнюю губу. Рене жалась к нему ближе, пальцами нащупывая пуговицы камзола, пытаясь стянуть его с плеч. С каждым движением она как будто становилась медленнее, чуть неувереннее, пока не стала осознавать, что засыпает. — Что со мной? Почему я… я не могу открыть глаз… — Александр крепко обнял ее, пока ее дыхание не стало спокойным и мерным. Завтра, когда она обнаружит, а она обязательно это сделает, что в чае было снотворное — она возненавидит его. Но бывший губернатор прекрасно знал, на что она способна, и он не хотел, чтобы она губила себя ради него. Поэтому ему придется уйти под покровом ночи, как и подобает хозяину тьмы. Но все же отказать себе в удовольствии провести с ней последнюю ночь, в самом невинном смысле этого слова, он не мог. Встав, он закончил начатое Рене: снял камзол, аккуратно повесив на спинку стула, сбросил туфли, и оставшись в одной рубашке и брюках, обошел кровать, лег с другой стороны, лицом к Рене, лишь слегка касаясь ее плечом. Даже не попытавшись бороться с охватившим его порывом, мужчина протянул руку и ласково убрал прядь волос с ее лица. На щеках едва ли можно было увидеть следы слез, лишь местами остались красные пятна и слипшиеся ресницы. Хмурые брови разгладились от его прикосновения, и губы накрыла мечтательная улыбка. Боги, она была слишком прекрасна… Рене протянула руки к его шее и придвинулась к нему ближе, во сне прижавшись к его приоткрытой груди. Сердце Александра пропустило несколько ударов: его мозолистая ладонь легла на ее плечо, сжала, затем опустилась на спину и притянула ближе. Теперь между ними практически не было расстояния, ее грудь плотно прижималась к нему — если раньше он позволял себе лишь наблюдать издали, как от дыхания девушки она то поднималась, то опускалась, сейчас он чувствовал эти движения своей кожей. Его пальцы осторожно потянулись к завязкам корсета — Александр не мог позволить ей остаться всю ночь в этих удушающих тисках. Этот благородный порыв весьма сильно затмевали порочные мысли о том, что в таком случае он сможет чувствовать ее ещё лучше. Спустя мучительные несколько минут борьбы со шнуровкой ему удалось снять это орудие пыток, и Рене наконец глубоко вдохнула. Александр мысленно поблагодарил высшие силы за то, что девушка в свое время остановилась в смежных покоях — иначе было бы довольно трудно объяснить с утра, почему он выносит ее без корсета из своей комнаты. В отличие от мирно сопящей Рене, уже бывший губернатор не мог сомкнуть глаз — ему осталось всего несколько часов до того, как он навсегда покинет Версаль, потеряет все, что было смыслом его жизни. И сейчас Александр думал вовсе не о положении при дворе, а о своей милой протеже. Она привлекла его внимание в первый же момент, когда он ее увидел, но он даже не мог предположить, что девушка станет для него не только верной помощницей, но и той, ради кого хотелось идти на свершения, становиться лучше, и даже просто вставать по утрам. Если день прошел без ее улыбки, без острого умного взгляда — то Александр считал это крайне неудавшимся днём. Сейчас ему придется снова учиться жить без Рене, как он жил до этого 38 лет. Но тогда он ее не знал, а сейчас — уже узнав ее, невозможно жить как прежде. Навсегда останется зияющая пустота в душе, там, куда за столько лет сумела пробраться лишь она. Его Рене. Его маленькая воровка. Александр слишком поздно осознал, что кроме драгоценностей своей тётушки она украла его сердце. Теперь же уже ничего нельзя изменить. В глубоких размышлениях мужчина не заметил, как на небе появилась первая полоска света. Карманные часы показывали четверть пятого — настало время собираться в дорогу. Распоряжения насчёт своего багажа он оставил своему слуге, поэтому ему достаточно было собрать свои личные вещи в небольшой саквояж. Александр нехотя вывернулся из объятий Рене, и изо всех сил пытался не смотреть на нее, чтобы не передумать, не вернуться к ней в постель. Наспех надел вчерашний камзол, взял необходимые на ближайшие пару дней вещи — его взгляд задержался на портрете. Брать его с собой сейчас было чистым безумием, но Александр уже был безумцем, в тот самый момент, когда впервые поцеловал ее, он расписался в своем безумии. Пол минуты — и решение было принято. Портрет оказался у него в руках, и он завернул его в какую-то ненужную ткань. Все было готово к его отбытию, но теперь оставалось самое сложное. Взгляд бывшего губернатора метнулся к лежащей девушке — она так и не проснулась, заваренный им ещё вчера чай постарался на славу. Александр приоткрыл смежную дверь, и удостоверившись, что ни служанка, ни кто-либо иной не находится в комнате, подошел к кровати. Будто почувствовав приближение чего-то худого, Рене нахмурилась, но не раскрыла глаза, и в этом мужчина увидел свое единственное спасение — расстаться с ней было невыносимо, но если бы она не спала — и вовсе стало бы невозможным. Аккуратно водрузив ее на руки, он захватил заранее сложенные им ее вещи и понес девушку в соседние покои, мягко, чтобы не разбудить, положил на кровать. В свете утренней зари ее облик казался поистине ангельским, и в этот миг Александр понял, почему при дворе ее называют Авророй. На мгновение ему показалось, что эта древнегреческая богиня воплотилась в Рене и теперь сияет на его небосклоне, указывая путь его заблудшей душе. Благодаря хваленому самоконтролю, он смог прикоснуться губами лишь к ее лбу в последнем поцелуе, и затем, чтобы не дать себе передумать, покинул ее спальню, даже не обернувшись. Скрывшись в темноте смежных покоев, Александр забрал свои вещи и сделал решающие шаги, которые неотвратимо разлучали его с Рене. Комната, как и все, что находилось в ней, казалось, навсегда впитали запах роз и сирени.