Прощение и прощание

Сказать что Рене была в бешенстве — ничего не сказать. Он снова обманул ее. Неужели она могла даже подумать о том, чтобы обвести его вокруг пальца, взять контроль в свои руки. Это же великий и непобедимый Александр Бонтан, повелитель шпионов и самый искусный обманщик Франции, куда уж ей, без году неделя в шпионском деле, с ним соревноваться… Когда девушка проснулась одна в своей комнате, то не сразу поняла, что произошло. Последнее ее воспоминание обрывалось тем, что она, кажется, пыталась раздеть Александра. Ее щеки преступно заалеяли, когда она вспомнила свою решимость. Осознав, что на ней нет корсета, чулок и туфель, она было подумала, что просто не помнит дальнейших событий, но между ними таки что-то произошло. Однако довольно быстро девушка разочаровалась — не было никаких признаков их близости, напротив, она выглядела довольно… опрятно, да и приятной усталости, как после их прошлой ночи, не наблюдалось. Вдруг подозрительная светлость комнаты пронзила ее догадкой — она проспала почти до полудня, а ведь собиралась уезжать с Александром. Что-то внутри Рене подсказывало ей, что столько спала она явно с подачи теперь уже бывшего губернатора. А значит, он догадался о ее планах, и специально заварил тот проклятый чай, и судя по всему, всыпал туда приличную дозу снотворного. Он обхитрил ее, снова. Рене закипала от злости, и не придумала ничего лучше, чем выместить ее на подушке. С силой стуча по ней кулаками, она представляла себе крепкую грудь камердинера — холодную и рельефную, как древнегреческое изваяние. И сердце его было под стать — таким же ледяным, иначе девушка не понимала, как ему удается переключаться из нежного, чувственного мужчины в черствого болвана, ставящего долг превыше любви. В дверь постучали, и едва Рене успела открыть рот для ответа, в комнату влетела ее камеристка. — Мадам, Вы уже встали? — новость, которой Мадлен хотела с ней поделиться, по всей видимости, была слишком важна, раз заставила девушку попрать все нормы приличия и не дождаться, пока ее попросят войти. Рене нахмурилась: это не сулило ничего хорошего. — В чем дело, ты слишком возбуждена. Помоги мне затянуть корсет. — она встала, величественно вздернув голову, дабы нивелировать свой внешний вид: гнездо на голове, приспущенное платье и Рене была уверена, на нежной коже до сих остались следы от мужских пальцев и губ. По-хорошему, стоило привести себя в порядок, но девушка наивно надеялась, что успеет застать Александра во дворце, а для этого нельзя было задерживаться на смену туалета. — Быть может, я достану Вам чистое платье? — взгляд хозяйки красноречиво дал отрицательный ответ, и камеристка услужливо подтянула помятое платье на грудь, расправила складки, и начала затягивать корсет. Ее движения были дергаными, она не могла сдержать эмоций и выпалила: — Весь Версаль говорит лишь об одном — губернатор Бонтан покидает дворец навсегда. — ее глаза горели интересом, не каждый день такие важные персоны резко перестают быть важными. В голосе камеристки было все что угодно, кроме сожаления, и Рене подумала, что она сама, возможно, единственная во всем дворце, кто будет искренне скорбеть об отсутствии Александра. — Что теперь будет с Вами, мадам? Ведь он был Вашим покровителем. — Мадлен резко потянула завязки, и Рене больно прикусила губу. Думаешь я знаю, что будет со мной? Он не просто был моим покровителем, он был единственным человеком, перед которым я не должна была притворяться святой. Он знал все мои грехи, и никогда не осуждал, я не должна была лезть из кожи вон, чтобы понравиться ему. Я не была его Мадонной, не была его версальской Авророй, той, кто была чиста и неприкасаема. Я была и есть Персефона, волей судьбы оказавшись связанной с ним, но после добровольно приняв его тьму. И теперь, когда меня лишили этой тьмы, вернули в свет, я будто снова потеряла дом. Как тогда, много лет назад, когда умерла моя мама. Она покинула меня, как теперь покинул и Александр. — Это уже не твоя забота, Мадлен. Его Величество решит, что делать дальше. — камеристка несколько раз провела расческой по спутанным волосам и Рене оценила свой внешний вид как удовлетворительный. Служанка ответила, но уже тише и искренней: — Мне нравится служить Вам, поэтому я надеюсь, что найдется достойный человек, согласный Вам покровительствовать. Вы заслуживаете самого лучшего. Никто и никогда не сможет заменить Александра, достойнее его не существует. — Спасибо, Мадлен. — камеристка улыбнулась, поклонилась, и покинула хозяйку. Когда же Рене без стука ворвалась в смежную комнату, то обнаружила лишь идеально заправленную кровать, открытый пустой шкаф и верного слугу, что был удивлен появлением в комнате бывшего губернатора молодой девушки. Впрочем, тут же выражение удивление сменилось узнаванием, сочувствием и пониманием. — Мадемуазель де Ноай. — он почтительно склонил голову. — К сожалению, месье Бонтан уже покинул дворец, поэтому Вы не застанете его ни здесь, ни где-либо. — Куда он уехал? — Рене не узнавала свой голос — он был упавшим, хриплым, полным отчаяния. Слуга вздохнул и покачал головой — девушка поняла, что он не знает. А если не знает он — не знает никто, кроме короля. — Мне жаль, мадемуазель, я не уполномочен обладать этой информацией. Знаю лишь, что месье Бонтан отбыл из Версаля ранним утром, ещё до петухов, взяв лишь личные вещи. Весь остальной багаж был отправлен мною вслед, но адрес заранее знал лишь кучер. — видя, как красивое лицо изуродовала гримаса боли, слуга, желая хоть немного облегчить ее страдания, продолжил: — Месье Бонтан не доверил никому одну вещь, взял ее с собой. Это был ваш портрет, маркиза. — Рене неверяще вскинула брови и в красных от накопившихся слез глазах промелькнуло нечто похожее на болезненное удовлетворение. Губы сжались в тонкую полоску, пытаясь сдержать истерику, не расплакаться перед прислугой, не позорить себя ещё сильнее. Она понимала, что проницательный старик и так все понял, но собственноручно признаться перед ним, что ее бросили, было все ещё слишком для ее репутации. Рене благодарно кивнула и отвернулась лицом к камину. Место, где стоял ее портрет, действительно пустовало, и девушка не отказала себе в удовольствии представить, как Александр, статный и гордый снаружи, терзаясь раздирающими изнутри сомнениями, смотрит на картину, опускает голову, и с мрачной решимостью хватает ее с парапета, крепко сжимая длинными подрагивающими пальцами раму. Прижимает к приоткрытой груди, как вор, которому осталось мало времени, и он берет с собой лишь самое ценное, и скрывается в ночи. Рене хотела бы ненавидеть его за трусость, за то, что он не нашел в себе силы даже попрощаться с ней по-человечески, но не могла. Потому что не хуже него понимала — будь она в сознании на тот момент, она не смогла бы попрощаться. Не отпустила бы, вцепилась бы в лацканы пиджака и умоляла взять с собой, наплевав на гордость, на Людовика, даже на эту проклятую репутацию. Дочь маркиза в опале, привыкшая к бедности и нужде, не особо переживала за такую шаткую вещь, как репутация, ведь пример ее семьи ярко доказывал, что в этом деле мало решают твои собственные поступки и мотивы. Если люди решат, что ты ошибся — то эту ошибку тебе никто не простит. Зачем же тогда ради этого предавать себя, свое сердце? Перед глазами стоял пример Бонны. За мимолетную связь с королем двор поступил с ней жестоко — девушка держалась при дворе лишь благодаря протекции королевы Анны, но все же в глазах многих она ежедневно находила лишь осуждение. Но тем не менее, Бонна не утратила красоты своей души — она со всей силой пыталась насладиться жизнью, и стала смелее, ведь ей уже было нечего терять. А Рене понимала, что только что потеряла решительно все. — Мадемуазель де Ноай? — уж чей голос она точно не ожидала услышать сейчас, так это голос короля. Судорожно вытерев глаза от непролитых слез, Рене натянула улыбку и обернулась к Людовику, присев в изящном реверансе. Тот разглядывал ее с явным удивлением, подозрением, но его взгляд все ещё содержал былую теплоту, а также интерес. Что немало озадачило девушку, ведь если Александр рассказал королю об их… отношениях, то его реакция должна была быть совершенно иной. Правда неизвестно, что именно он рассказал Людовику, ведь судя по серьезности наказания, Александр большую часть вины взял на себя. Ее сердце сжалось от нежности и любви. Благородный глупец! Рене была наполовину, если не более, ответственна за их связь. Без ее одобрения Александр никогда бы не переступил черту, даже с ее поощрением он едва ли решился на это. Если говорить честно — то именно она его соблазнила, увлекла, затуманила его разум. Поэтому и нести ответственность за это должна в равной степени. Рене слишком поздно поняла, что стоит перед Людовиком босой и без чулок, осознав это в момент, когда его взгляд опустился вниз, брови удивленно приподнялись, а на лице растянулась озорная, почти юношеская улыбка. — Извините меня, Ваше Величество, за столь неподобающий внешний вид. Я узнала, что месье Бонтан должен покинуть Версаль, и хотела узнать, как мне быть дальше, ведь он был моим любовником покровителем при дворе. Собиралась в спешке, но все равно не успела. — она попыталась сделать максимально беззаботный вид — если Александр пожертвовал собой, чтобы сейчас Людовик улыбался ей, то она будет уважать эту жертву. Это меньшее, что она может сделать для него. Было тяжело сосредоточиться на короле, когда менее чем 9 часов назад она лежала здесь, в этой комнате, в объятьях месье Бонтана, и если бы он не провернул свою хитрость со снотворным, то они бы оба были сейчас в пути, а простыни до сих пор сохранили бы запах их близости. Рене стало физически больно и она заставила себя перестать думать об Александре, хотя подсознательно ей было интересно представить реакцию двора на их побег. Улыбка пропала с лица Людовика: он сжал челюсти и от пронзительного взгляда повеяло холодом. Он резко прошипел: — Александр больше не является Вашим покровителем, мадемуазель де Ноай. Он больше не появится при дворе, можете не ждать его. — Но как же мне теперь быть? Без месье Б… — Я уже решил этот вопрос, мадемуазель. — король перебил ее, показывая, что не намерен более упоминать Александра. Рене вздрогнула: впервые жесткость в его взгляде косвенно относилась и к ней, и девушка поняла, что велением его Величества имя бывшего губернатора останется лишь в ее молитвах. Видимо трактовав ее испуг по-своему, Людовик смягчился и протянул ей руку, показывая свою благосклонность. Внутри Рене поднималась волна негодования: благосклонность короля это то, за чем гнались абсолютно все, но именно сейчас она сыграла с ней очень злую шутку. Людовик был тем, кто забрал ее призрачную надежду на счастье. Пусть она не смогла бы официально вступить в отношения с Александром, но по крайней мере, она могла говорить с ним, смотреть на него, прижиматься к его груди. Запускать пальцы в черные локоны, наблюдать, как его глаза из серых становятся темно-угольными, не отрываясь следящими за ее движениями. Чувствовать его губы на своей шее, ключицах, щеках. В тени они могли быть собой, могли быть вместе. А теперь, из-за глупого и эгоистичного поступка Людовика, Рене даже не знала, где искать бывшего губернатора. Я не могу даже написать письмо. От досады девушке хотелось заплакать, и чтобы отвлечься, перевела взор за спину короля. Рене заметила как бывший слуга Александра привлек ее внимание, чуть скосил глаза под кровать, и девушка проследила за его взглядом. С ужасом она обнаружила собственные туфли и чулки, которые в пылу эмоций случайно были закинуты туда вчерашним вечером. Щеки обожгло смущением от воспоминаний, а затем краска резко сбежала с лица от испуга — Людовик не должен был этого увидеть, сопоставить факты. Поэтому девушка взяла короля за руку и проникновенно заговорила: — Давайте уйдем, Ваше Величество. Только позвольте мне привести себя в порядок и быть достойной Вас. — Людовик, казалось, тут же позабыл свою вспышку злости и благосклонно поцеловал ее ладонь. — Вы и так прекрасны, мадемуазель, но на Вашу репутацию не должна пасть и тень, поэтому я буду ждать Вас в тронном зале. Рене поклонилась королю: тот довольно улыбнулся, и с мечтательной улыбкой покинул комнату своего бывшего друга. Девушка рвано выдохнула, мгновенно стерев улыбку со своего лица. Подбежала к кровати, схватила свои вещи, порывисто прижимая к груди. Сбивчиво попыталась оправдаться: — Спасибо Вам, что подсказали. Я понимаю, о чем Вы думаете… — Мадемуазель, мое дело простое — я прислуживаю. И хоть официально месье Бонтан уже не является моим начальником — я беспокоюсь о его благополучии. — мужчина ничем не выказал ни осуждения ни одобрения. Рене улыбнулась, впервые искренне за сегодня, понимая, что ошиблась: не только ей будет недоставать Александра. В глазах старика на секунду промелькнула отцовская любовь вперемешку с обеспокоенностью. Затем он будто бы вспомнил, что он просто слуга и поклонился. Рене также склонила голову в знак уважения и скрылась через смежную дверь. Сердце стучало от напряжения. Девушка, задыхаясь от обилия эмоций, охвативших ее, с трудом справилась со шнуровкой платья и скинула его на кровать. По необъяснимой причине оно до сих пор пахло мылом и чаем, пахло им. Воспоминания о его нежных касаниях снова овладели ее разумом — и рухнув на кровать вслед за платьем, она впервые за долгое время позволила себе разрыдаться, прижимая к себе последнее, чего касался Александр. Только сейчас Рене в полной мере осознала. Они больше никогда не увидятся…