Falling in love

      Чуя быстро проходил мимо белокаменных плит, не задерживаясь взглядом ни на одной. Он уже изучил каждую из них вплоть до мелких трещин. Накахара давно запомнил все даты и имена мертвецов, которые больше никогда не восстанут из земли, не увидят солнца и не вдохнут чистейший горный воздух, потому что нечем. Лёгкие давно прогнили, а их останки съели опарыши, как и их глазницы, мозги и сердца. Чую от этих мыслей передёрнуло, и он двинул плечами, стараясь сбросить с себя липкий страх и зловонную мерзость. Смерть ему не страшна, страшно именно умирать. Лежать где-нибудь в канаве, истекать кровью, пока тебя пырнул ножом неизвестный торчок, которому ты просто не приглянулся, или валяться в собственной постели, медленно начиная гнить, пока боль постепенно охватывает всё твоё тело. Это страшно. Просто до жути.       Перепрыгивая через корень высокого дуба, Накахара спотыкается и чуть ли не падает кубарем вниз, прямиком на землю. Парень тихо выругивается себе под нос, но продолжает идти. Он спотыкается об этот корень каждый день уже на протяжении трёх лет. Его это, само собой, раздражает, но уже вошло в привычку.       За некоторыми деревьями и парочкой десятков надгробий Чуя видит на небольшой поляне белокаменную церковь с потрескавшимися куполами.       В неё давно никто не ходит, а детвора и старики вообще стараются не ошиваться рядом с ней и бродить окольными путями, лишь бы лишний раз не наткнуться хотя бы взглядом на разукрашенные витражи и медные купола.       Их звали Марго и Кристиан. Самому Накахаре на тот момент было около восьми лет, так что он не особо запечатлел всех подробностей. Единственное, что он помнит, это дикую панику, знойную лихорадку и холодную зиму. Марго в тот год подхватила ту самую лихорадку, которая неизвестным образом напала на их деревушку. Слабый организм девушки не выдержал, но Чуя прекрасно знает, как ей было больно умирать. И как это страшно — умирать. Он слышал её крики о помощи даже в своем доме, даже под одеялом и с закрытыми ушами. Она хотела жить, она молила Господа о том, чтобы он сжалился над ней. Родители ему, конечно, говорили, что у неё просто высокая температура, поэтому та так громко вопит и бредит, но Накахара всё равно продолжал тихо плакать у себя в комнате, пока истошные вопли проносились по всей деревне. На девятый день после начала лихорадки Марго скончалась. Сначала она перестала кричать, потом смогла спокойно разговаривать и даже заявила, что идёт на поправку, а на следующий день её нашли мёртвой в холодной постели, а в руках она держала крохотную икону и маленький крестик. Она настолько сильно его сжимала, что на ладони остались мелкие синяки. Марго умирала одна, пока её окутывала загробная тишина. Никто до этого и не знал, что она и Кристиан были настоящими возлюбленными. Он ни разу не приходил навестить её, не приносил угощения, да и не задавал никаких вопросов. Кристиан слышал её крики. Слышала вся округа, поэтому все стояли на ушах и пытались хоть как-то помочь ей. Все, кроме него. Кроме любимого ею человека. Парень, узнав о смерти своей любви, лишь кивнул её дяде, который сообщил ему новость, и спросил про дату похорон. На них он тоже не пришёл. А потом в одну из ночей раздался выстрел. Вся деревня собралась около церкви, поднялась такая шумиха, что о ней потом ещё не замолкали несколько месяцев. На полу, прямо посередине церкви, лежала Марго — на ней было белое красивое свадебное платье, в котором её похоронили, красная помада на губах и россыпь капель крови, похожих на грозди рябины, а рядом с ней уже валялось безжизненное тело Кристиана, чья голова была прострелена. Половину черепа снесло выстрелом дробовика, а мозги вылетели и распластались по скамьям, полу и белоснежному платью возлюбленной. Его руки были в грязи, как и подол Марго. Позже, около её старой могилы, нашли лопату и несколько бутылок алкоголя. Кристиан лично выкопал её гроб, разрыв холодную и твёрдую землю, чтобы достать тело девушки. Потом под одной из скамеек нашли клочок бумаги с координатами. Когда же группа отобранных мужчин из деревни отправились на место, указанное в «прощальном письме», то наткнулись на ещё одну вырытую яму, в которой идеально помещались два тела — Марго и Кристиана.       Он вырыл могилу для них двоих, а потом застрелил себя напротив Христа.       После этого случая народ построил новую церковь, а в эту уже больше никто не собирался лезть. Что ж, оно и к лучшему.       Чуя, подходя к железным воротам, кивнул и спокойно прошёл дальше, не перекрестившись. Руки машинально нащупали в карманах потрёпанную пачку сигарет и старую зажигалку, которую ему когда-то подарил он.       Отворив со скрипом дубовую дверь, Накахара проскользнул внутрь и поёжился. Здесь, в церкви, было по-особенному холодно. Навевало трупной мерзлотой.       Стены были потрескавшимися, скамейки в некоторых местах сломанными, а на лице Иисуса были нарисованы кривые усы и большой анатомический член на лбу. Чуя всё ещё считает, что за это у него должна была выйти пятёрка в годовой по биологии.       Пальцы вытащили смятую сигарету, после чего Чуя закурил, слегка обжигаясь кончиком большого пальца об огонь. Накахара шикнул и растёр место ожога указательным пальцем.       Сигаретный дым приятно полоснул по горлу и защекотал его изнутри. Чуя всё ещё порой затягивался настолько сильно, что мог закашляться вплоть до выступающих слёз в глазах. Он не знает, почему постоянно хочет курить именно в тот момент, когда оказывается в этом месте. Или всё зависит не от места, а от ожидания того, когда придёт он.       За спиной слышатся глухие шаги, а после и хлопок дубовых дверей.       Накахара вздрагивает — больше по привычке, нежели из-за испуга — и разворачивается, скалясь, как дворовая псина, которую никогда нельзя спускать с цепи: в приступе гнева она способна разгрызть твой череп пополам. И Чуя такой же: агрессивный, гордый, но невероятно верный. Собака никогда не укусит руку, которая её кормит. Чуя никогда не предаст человека, который дарит ему успокоение и нечто большее.       — Ты опять опоздал, — хриплый и низкий голос, словно рокот молний, проносится по церкви.       — Скорее это ты постоянно торопишься сбежать туда, где тебе не место, — пожимая плечами, беззаботно бросает Дазай, стягивая с головы капюшон серой олимпийки, из-за чего его волосы наэлектризовываются, становясь похожими на облако. Грозовое и мрачное облако. Сам Накахара стоял в обычной безрукавке, да и не жаловался на холод. Из них двоих Осаму всегда был тем ещё мерзляком.       Чуя фыркнул на его слова и вновь затянулся, выдыхая дым.       Парень до сих пор не знает, почему он общается с этим проклятым Дазаем. Накахара без понятия, чем и каким образом Осаму смог заполучить его внимание, доверие и основаться в чужой голове на долгие годы. Но Чуя точно осознаёт, что никогда не встречал более красивых глаз, в которые можно смотреть буквально сутками напролёт, либо же пока солнце не выжжет тебе сетчатку; он никогда не встречал более удивительных, гениальных и незабываемых глупцов, в чьи головы порой заползают мысли, с помощью которых можно либо уничтожить наш мир, либо довести его до совершенства. Накахара, как никто другой, знает, что Осаму несовершенен. Отнюдь нет. Порой он бывает слишком болтливым и надоедливым, его шутки и подколы могут довести буквально до нервного тика, а ещё тот обожает постоянно вешаться на Чую, из-за чего у парня потом болит спина, руки и плечи. Да, именно. Дазай несовершенен, но он — самое близкое к совершенству, что могла сотворить вселенная. У Осаму в глазах пляшут огни, а в крови растекается звёздная пыль.       Порой Накахару даже пробивает животный ужас от осознания того, что они могли не встретиться вновь.       Когда им обоим было по тринадцать лет, родители Дазая решили переехать в другое поселение — с хорошей почвой, с помощью которой можно было вырастить достойный урожай, да и людей там — а значит и их сверстников — было намного больше, чем в их старой деревушке. Она у них небольшая, все знают друг друга в лицо. И когда парни прощались, Чуя обнимал Осаму так крепко, как только мог, с мыслью, что больше его не увидит. У него будет новая жизнь, новые друзья и воспоминания, где уже, к сожалению, Накахаре будет не место. И Чуя это понимал. Он не глупый парень. Порой ему кажется, что он понимает слишком много. На прощание Накахара оставил крохотный, едва уловимый поцелуй в висок, после чего потрепал друга по голове. Дазай тогда ничего не сказал, лишь мог ошарашенно смотреть на Чую своими гигантскими глазами и держать его руку в мёртвой хватке.       А потом, когда часы пробили полночь, в окно Накахары постучали. Сначала мальчишка не придал этому значения, ведь лил сильный дождь, а яблоня под его окном постоянно била своими ветвями по стёклам. Когда же стук стал настолько сильным, что грозился снести окно к чертям, Чуя всё-таки решил выглянуть из-под одеяла. Он не плакал, вовсе нет.       А потом, подойдя к окну, Накахара увидел там полностью мокрого мальчишку, сидящего на той злополучной яблоне.       Чуя усмехнулся себе под нос, вспоминая, как потом затаскивал этот мокрый и грязный мешок с костями в свою комнату и шёпотом отчитывал, дабы родители не услышали. Оказалось, что Осаму буквально сбежал из своего дома и целый час добирался к нему сквозь ливень и сильную грязь. С одним лишь фонариком в руке и компасом в другой. По полной темноте.       Именно в ту секунду Накахара осознал весь смысл фразы: «если человек захочет — он сделает».       — Чему ты там улыбаешься? — Чуя и не заметил, как Дазай практически вплотную подошёл к нему и отобрал сигарету, туша её об деревянный покоцанный аналой. Накахара знает, что Осаму не переносит запах табака. Что ж, это уже не его проблемы.       — Да вспомнил, каким ты был милым ребёнком в детстве, — переведя взгляд со своей сигареты в чужих руках, сказал Чуя, — как из того очаровательного ребёнка могла вырасти такая мерзкая каланча? — Накахара хотел было щёлкнуть по чужому лбу пальцами, но его тут же перехватили за запястье, оставляя на нём невесомый поцелуй.       Порой Чуе кажется, что он никогда не сможет привыкнуть к этой стороне Дазая — такой нежной и любящей, а ещё до невозможности смущающей. Осаму — убитый выстрелом в сердце романтик. Но Накахара не жалуется. Если он не привык, это ещё не значит, что ему это не нравится. Но мелкая краска на щеках всё равно выступает. Хорошо, что пыльные витражи тяжело пропускают свет.       — Ну не будь таким грубым, Чуя. Я же не виноват, что ты толком и не вырос из своих вещей, которые ты носил, когда нам было по четырнадцать, — со смешком говорит Дазай, наблюдая за закатывающимися глазами Чуи. Они оба знают, что это неправда, но уже и смысла нет как-то это опровергать. Накахара всегда был более жилистым и поджаристым из них двоих, в то время как Осаму невероятно худым. Не дистрофиком, но его рёбра можно было сосчитать даже когда он находился в вертикальном положении. Зачастую Чуя пересчитывал их подушечками пальцев, но это уже не так важно. Сам Накахара сначала был чересчур активным ребёнком, а когда уже вырос, то домашнее хозяйство сделало своё дело, поэтому Чуя всегда отличался хорошо развитой мускулатурой. И он явно сейчас не смог бы надеть те вещи, которые он носил в четырнадцать. Накахара просто бы порвал их по швам.       Чуя, если честно, был в таком шоке и даже ужасе, когда маленький, ещё более худой, чем сейчас, Дазай завалился к нему в окно. Накахара до сих пор помнит мерзкий холод мокрой одежды и следы от ботинок на своём полу — Осаму буквально пробирался сквозь лес и огромное поле, которое разделяло их поселения размером в несколько километров, чтобы просто встретиться с ним, с Чуей. Встретиться, обнять и ещё раз посмотреть в красные заплаканные глаза. Накахара тогда, конечно, отчитал его за такое безрассудство, потом дал ему сменную тёплую одежду из шкафа, укутал в одеяло, а затем разрыдался в чужие колени. Не от обиды или грусти, а от осознания того, что он чего-то стоит. Он стоит чужого здоровья и мокрой одежды, порванных ботинок и ругани родителей, если они об этом узнают. И эта мысль так сильно била по его черепной коробке, что позже голова разболелась вовсе.       А Дазай его успокаивал: гладил по волосам, невесомо целовал в макушку и висок, как сделал Чуя, думая, что прощается с ним навсегда, и нашёптывал какую-то чепуху о том, что Накахара полный дурак, раз подумал, что Осаму от него когда-нибудь отлипнет.       Спасибо хоть, что девчонкой не назвал. Или плаксой, а то действительно было бы обидно.       А Дазай сдержал свои слова и так и не отлип. Прошёл год, два, им уже скоро восемнадцать, а Осаму так и не нашёл кого-то, кто смог стать лучше или заменить Накахару. Да он и не пытался никогда. Ему невозможно найти замену, ведь для Дазая никогда не будет кого-то лучше него. Чуя не выбор и не замена — он приоритет. И неважно, с кем может перекидываться словами в школьных коридорах Осаму, или же сидеть в их местной библиотеке, если по итогу каждый день он приходит в эту церковь, чтобы просто увидеться с ним. И неважно, что с ними произошло — ссора, из-за которой они не разговаривают друг с другом, или же травма, мешающая нормально ходить, — они всё равно придут сюда обратно, чтобы просто быть рядом. Даже если их тела будут истерзаны миллионами ножей, даже если они сами истерзали друг друга, они всё равно будут искать любую причину, чтобы встретиться, мимолётно пересечься взглядами и поймать родную улыбку.       И если в какой-то момент их пути разойдутся, в чём Чуя очень сомневается, он навсегда запомнит этот смех; ту интонацию, с которой Дазай озвучивает свои идиотские шутки, и шрамы на чужом теле, чьё расположение Накахара сможет озвучить с закрытыми глазами. Они оба неидеальны, каждый имеет своих скелетов в шкафу, пожирающие душу мысли и тревожное сердце, но весь смысл заключается именно в том, что они оба влюблены. Это не любовь: любовь — это вечная стабильность, спокойная жизнь и гарантия постоянства. Любовь — это многовековой дуб, который стоит на вершине холма. Но Чуя и Дазай влюблены, и это абсолютно разные вещи. Несмотря на то, как много раз за все годы они занимались сексом, как часто целовали друг друга и смотрели в чужие глаза, в их груди всё ещё каждый раз, когда они видятся, начинает пламенно гореть сердце, а бабочки медленно разъедать желудок. Кто бы что ни говорил, но влюблённость всегда была и будет сильнее любви. Она может быть скоротечной, но её масштабы никогда не знают границ. Люди бегут за ней вслепую, надеясь, что та скрасит их скучную жизнь, но по итогу получают лишь сладкое разочарование и разбитое нутро. Любовь делает людей лучше, но влюблённость позволяет совершать правильные ошибки, заставляет задыхаться от чувств, подступающих к горлу, и медленно разъедает твои лёгкие. Может, она и не лучше, как думает Чуя, но пока он способен согревать его сердце в своих ладонях, всё, наверное, хорошо.       Это похоже на большой взрыв — когда сингулярность доходит до своего пика, и происходит мощный взрыв, из которого рождается вселенная.       В следующую секунду о стены разбилось шипение и маты сквозь стиснутые зубы: Дазай засунул свои ледяные руки Накахаре под безрукавку, начиная поглаживать спину и надавливать на позвонки, заставляя прогибаться, чтобы избежать касаний холодных пальцев, но по итогу Чуя только плотнее прижимается к чужому телу, пока в его макушку приглушённо смеются.       — Ненавижу, когда ты так делаешь, — злобно говорит Накахара, но руки не убирает, а свои кладёт на костлявую поясницу Осаму.       — Ты всегда так говоришь.       — Потому что ты не меняешься, — цокнув себе под нос, отвечает Чуя.       Дазай лишь едва отодвигается, чтобы их тела ни в коем случае не теряли физический контакт, и заглядывает в чужие глаза, как нашкодивший щенок, которого отругали за сгрызенный тапок или развороченный сад.       — А ты бы принял меня, если бы я изменился?       Принял.       Конечно он бы его принял. Абсолютно любого: с оторванными руками и ногами, выколотыми глазами и разбитой душой. Даже если Дазай самостоятельно выстрелит ему в грудь из золотого револьвера, даже если сожжёт его сердце, а тело и кости отдаст на съедение собакам, Чуя примет его. Накахара станет воздухом, которым Осаму наполняет свои лёгкие; станет первым снегом и распустившимся ландышем под его ногами; станет согревающим огнём в холодную стужу и собственной весной. Он всё равно будет любить Осаму так долго, пока дама с косой не придёт за ним. Но после своей смерти Накахара заберёт это чувство с собой в гроб, пропитает им землю, а потом его могила обрастёт прекрасными магнолиями. Потому что Дазай такой же: головокружительный, тошнотворный, но до одури притягательный, живой и любимый.       — Не задавай вопросов, на которые уже знаешь ответ, — вместо всех слов, которые крутятся в его голове, отвечает Чуя.       Прежде, чем Осаму успевает что-то сказать или съязвить, Накахара хватает его за ворот кофты и целует. Жадно, пылко и горячо. Чуя зарывается своими пальцами в чужие волосы, пока сам Дазай глухо стонет ему в рот и плавится, обвивая крепкое тело своего парня и вжимаясь в него так, словно хочет стать с ним одним целым.       Осаму холодный, как и его бледные губы. Иногда Чуе кажется, что он целует мертвеца, но сам Накахара горячий, как WR102. Однажды Дазай сравнил его с этой звездой, объясняя это тем, что она испепеляет любые небесные тела, которые умудрились слишком близко к ней подобраться.       Проблема в том, что Осаму сгорает. Когда Чуя так отчаянно, как сейчас, целует его губы и цепляется своими руками за него, будто без Дазая он умрёт. И это льстит, но в то же время сладко убивает.       Иногда Осаму кажется, что Накахара и является его сердцем. Благодаря ему чужие ладони перестают быть арктическими ледниками, а губы приобретают наливной цвет. Чуя качает его кровь. Точнее не так: он заменяет её.       И так проходит несколько часов. Они целуются до тех пор, пока губы не начинают покалывать, а лёгкие уже не справляться с постоянным недостатком кислорода.       Чуя сидит на пыльной старой лавке, в то время как Дазай удобно устроился головой на чужих коленях, и спокойно перебирает каштановые волосы. Будь Осаму котом, он бы уже давно замурчал.       — Мне уже пора идти, — в пустоту говорит Дазай.       — Ты не можешь остаться? — с едва скрываемой печалью спрашивает Накахара.       Парень поднимает голову и вглядывается в чужое лицо. У Дазая в глазах играют блики, хотя света в церкви стало настолько мало из-за наступивших сумерек, что появляется такое ощущение, будто у Осаму во взгляде плещутся звёзды.       Само собой он останется. На день, на два, месяц, год или целую жизнь. Стоит только Чуе попросить, и уже ничто не будет иметь вес.       В конечном итоге они засыпают на пыльной лавке, с улыбками на лице и искусанными губами, потому что остальной мир способен их подождать.