October Tragic City

«Никогда не возвращаться в доки» обещал себе каждый, кто переступал черту Мэджик-сити. Забывай, что путь назад есть, — там больше нечего ловить. Слаще десертов, крепче напитков, безумнее таблеток, моднее одежды и красивее людей не найти за широкой рекой, где огни затухают в бедности. Но Чан нырнул во мрак, с гурьбой приятелей отправляясь в популярный среди «черни» бар — «Виселицца». Их появление аки приезд королевской семьи осветило заведение: доски на полу засверкали, будто их только что отполировали, недвижимые прожекторы зашевелились и повернулись к вошедшей компании, в лучах славы намереваясь проводить их до самой барной стойки. О, какая длинная была та барная стойка! И широкая — барменам руку во всю длину вытягивать, чтобы до посетителей достать. Твёрдая деревянная поверхность была заставлена высокими стаканами и бутылками с пивом; толпа гоготала, подпевала словам громкой музыки. Воздух был спёртый. Потные тела тёрлись друг о друга, жаждущие губы встречались посреди танцпола, блудливые руки отмеряли каждый сантиметр, не оставляя ни одного приватного места. В «Виселицце» простолюдину было не продохнуться. К счастью, наш главный герой — что-то вроде льва в пищевой цепочке саванны. Как и все люди, приехавшие из Мэджик-сити. Их заметили сразу: расступились, бросая хищные и голодные взгляды на мужчин в дорогих блузах от Versace, Dior и Celine, пытались дотронуться, флиртовали на ходу, старались уволочь в толпу под ритм чарующей электронной музыки. Чан не сбивался. Он уверенно раздвигал всех на своём пути, выхаживая в длинном кожаном плаще по испачканному напитками полу. Чан всё ещё был трезв и прекрасно осознавал каждое своё действие. О, да. Он пришёл сюда ради одного. Одного бармена. Его фиолетовые волосы были завиты утюжком. Рукава белой рубашки, надетой поверх белоснежной футболки, заправленной в чёрные брюки, были закатаны до сгибов локтей. По жилистым рукам стекал растаявший лёд от шейкера. Выражение на лице не прочитать — как и тогда. Это был Минхо. И не подумалось бы про него, что он какой-то не такой, — что не любит внимание, не словоохотлив, не думает прыгать в постель к первому встречному. Минхо, совершенно очаровательный мальчик Минхо, наклонился к одному из парней достаточно близко, чтобы назвать расстояние между ними интимным, и отпрянул почти сразу, как только передал рюмку. Покружился, принимая следующий заказ, вновь вооружился мерником, приготовившись делать один из своих любимых коктейлей — Куба Либре — шумно выдохнул и посмотрел на наручные часы: 00:35. До конца смены оставалось чуть меньше двух часов. У Чана было два часа, чтобы завоевать Минхо. Его друзья — имён упоминать на станем, это не играет роли, — обошли Чана со сторон и растеклись вдоль барной стойки. Челядь пришлось смахнуть, как пылинки с пиджака: они возмущались, но что богачам до проблем нищенок? Барменам будет куда приятнее общаться с высшим светом. Или, вернее, с их карманами и кошельками. Дружки выложили по сотне долларов. Полились реками шоты, побежали по ушам и устам слушки, перебиваемые ненавязчивой, обезличенной музыкой. Бар начал новый виток жизни в параллельной вселенной — людям из доков открылись дороги в Мэджик-сити! Для этого понадобится всего лишь сесть кому-нибудь на хвост и пообещать о незабываемой ночи (какая глупость — в Трэджик Сити ведь и впрямь забывают всё-всё) — и там уже будь что будет. Глупый, совершенно очаровательный мальчик Минхо, которому не нужно стараться, чтобы выиграть билет в сказочный район, не замечал ничего, кроме собственной работы. Он не вглядывался в лица посетителей, покачивал головой в такт музыке, ставшей его единоличной спутницей, крутил в ловких пальцах стрейнер и определял заказчиков исключительно по месту звука и заказанному коктейлю. Вечер проходил обыденно. А потом: — Олд фэшен, птичка. Минхо инстинктивно потянулся за мадлером, чтобы продавить тростниковый сахар для Олд фэшена, потом расслышал обращение и впервые оторвал взгляд от рабочей поверхности. С зачёсанной назад чёлкой перед Минхо сидел Чан и глядел на бармена исподлобья. Минхо не смог бы точно описать, какое чувство он испытал в то мгновение. Разъедающую злобу или первобытный страх от преследования? И то, и то в равной степени, можно заключить так. Минхо сжал в левой руке рокс и в правой — мадлер, задержал дыхание. Феликс? Феликс сказал Чану о «Виселицце»? Сам вычислил? Почему этот тип в брендовом обмундировании оказался тут, в баре с обблёванными туалетами, дешёвыми проститутками и проститутами, пропитыми алкоголиками? Почему Чан держал в руке конфету, когда ему по праву принадлежала красивая обёртка? Минхо понял: Чану не нужна конфета. Чану нужен он. Монетка — жестокая и непростительная игра для неприступных ледяных крепостей. Минхо назвал цену коктейля. Чану подумалось, было бы неплохо устроить аукцион. — Тысяча долларов чаевых для бармена, — предложил он, вовсе не стараясь перекричать музыку. Минхо и без того слышал его отчётливо. — Бармен обойдётся, — Минхо залил в рокс бурбон. — Пять тысяч долларов чаевых для бармена Минхо, — продолжил Чан. Минхо размешал коктейль аккуратной ложечкой и вдел на коктейльную металлическую шпажку вишенку и апельсиновую дольку. — Мои услуги столько не стоят, — отчеканил бармен, уложив шпажку в рокс. С передачей коктейля промедлил, собираясь с духом. — Сколько они стоят? — Больше, чем все люди в этом баре смогут у тебя попросить, — Хо поставил коктейль на стойку, протягивая его Чану, на смелость наклонился, чтобы продолжить. — Я стою столько, сколько ты не заработаешь за всю жизнь. Чан накрыл руку Минхо на роксе. Она холодая, влажная, но крепкая — не дерзнёшь с ним соревноваться. — Скажи, — попросил Чан и наклонился ближе. — Я стою собственной совести. Второй рукой Минхо убрал накрывшую его ладонь Чана и положил её поверх рокса, как сам держал бокал у Чанбина в гостях. — И аккуратнее тут, — порекомендовал Минхо. — В доках никакая свита не спасёт от ограбления. Натренированный годами работы в баре Минхо обладал потрясающей выдержкой, силой и храбростью. Он выстроил для себя стену: всё, что происходило в «Виселицце», творилось не с ним, а с Линоу — его сценическим псевдонимом. Первое время Минхо боялся, что подход «раздвоения» навредит. Вышло наоборот: только так Минхо мог общаться с посетителями и не чувствовать себя грязно. Стоя посреди помойки вечность — как ею не провонять? Надеть скафандр и не забывать менять баллоны с кислородом. Придерживаться этой стратегии было просто до тех пор, пока в бар не пришёл человек, не знавший Линоу, но знакомый с Минхо лично. Эти два персонажа чересчур контрастировали, чтобы безболезненно слить их в одном лице на целых два часа. Линоу готов был флиртовать с Чаном и позволять себе практически всё, что перечислено в методичке прилежного горожанина Трэджик Сити. Минхо в Чане был разочарован — за девятизначными числами на счету скрывалась пожёванная, потасканная и гадкая душонка — и такого бы ни на метр к себе не подпустил: чего тешить чужое самолюбие? Вот почему Чану не стоило появляться в «Виселицце». Он сломал идеальную постройку Минхо, сам того не зная, обвёл вокруг пальца. В самом деле Чан победил ещё тогда, когда зашёл в бар, и не нужны ему были никакие деньги для покорения крепости. Эта Бастилия рушилась изнутри, пыталась наспех изобрести новую тактику, но ничего уже поделать не могла. «Виселицца» ждала их любимого Линоу для очередного выступления. Минхо должен был отправиться на закрома сознания: здесь ему делать нечего. Он проиграл. Чановский олд фэшен улетел незаметно — за час он разменял кучу шотов, со счёта сбился, угостил немыслимое количество людей, хищным взглядом высматривая фигуру за барной стойкой, выхаживающей меж прочих барменов, менее интересных, конечно, чем хотя бы одна прядка фиолетовых волос. «Друзья» перешёптывались, собирали вдали от Чана хмельной консилиум: вот так ему нужно поступить сейчас, а так — потом. — Уже подцепил того милашку-бармена? — спросил один из ядовитых голосов. — Мы ехали сюда за ним, да-а? — подтянулся второй. — Это просто: взять и забрать, как в магазине, — третий хмыкнул в недоумении: отчего так долго? — Ты теряешь хватку? Что сложного в том, чтобы быть богатым? — четвёртый открыто упрекал. Чану чудились демоны позади него: маленькие проказники с шипами и рогами. — Не доторговался, — пожал плечами Чан едва разочарованно. Его взгляд был пьян, замылен. Им двигали животные инстинкты. — Что он просит такого, чего у тебя нет? Деньги не проблема! — Деньги не проблема, — согласно кивнул Чан. — Он — проблема. Бесстрастный Минхо заливал коньяк в мерник. Рука, державшая бутылку, исходилась дрожью, будто бы не делала одни и те же действия каждую ночь и понятия не имеет о том, что такое быть барменом. Пристальный взгляд гостей из Эм-Си насильно превращал Минхо в животное из контактного зоопарка: а вот это наш тигрёнок, трогайте его, но очень-очень аккуратно — он здесь быть не должен. Наручные электронные часы Минхо завибрировали: до конца смены — тягучие полчаса. Лишь бы сегодня дали уйти, лишь бы никто не напомнил… — Лино! Лино! — заскандировал зал. — Время! Тревога накатила с новой силой. Минхо отставил мерник, принялся поправлять закатанные рукава. Движения его были нервные, взгляд направлен в пол. — Он продаётся, — вторил один из дружественных Чану голосов. — Как и всё в этом городе. — Мальчик набивает себе цену своей недоступностью! Ты посмотри, какой он грязный игрок. Центральный свет в баре погас, и стойка подсветилась сверху и снизу приятными сине-фиолетовыми лучами. «Виселицца» перевоплотилась в космическую высь или океанскую глубину — и ждала свою самую яркую звезду и самую блестящую жемчужину. — Они все такие. Как подделки из Китая. Хотят только казаться недоступными — то, что тяжелее достать, автоматически делается желанным. Запретный плод сладок. — Смотри, Чан, смотри… Он делает это ради денег, как любой эскортник в этом городе. Мелодичный афробит полился из колонок, взывая к Минхо, приказывая его выпустить Линоу наружу: пришло его время. Линоу рывком взобрался на барную стойку, выдохнул с закрытыми глазами. Внутри перестройка шла полным ходом: это не ты, больше не ты целиком, только твоя часть — мятежный дух, плевавший на оболочку. Он вне материи, двигается плавно и так, как хочет. Он и есть танец. Послушай, Минхо, танцуй, как будто никто не увидит. Танцуй, как будто Чан не увидит. Под ритмичный бит Линоу повёл плечами, головой — открыл глаза, завёл руку в фиолетовые волосы, небрежно взлохматил их и оглядел зал. Люди превратились в безликие тени: лица размазались, силуэты растеклись в мутные лужи. Исчезли все до единого. Линоу остался один, как оставался одиноким всякий раз, берясь за танец на барной стойке. Линоу медленно опустился на колени, разводя их в стороны, провёл пальцами по груди, животу, очертил бёдра и поднялся вновь и, словно на подиуме, прошёлся дальше по стойке вырисовывая в воздухе великолепные картины одними руками. Урчание, завывание толпы становилось далёким воем волков и койтов — ох, Линоу здесь один. И даже когда он поставил ногу на чьё-то плечо, и чья-то рука по высокому ботинку поднялась до самой икры в игривых движениях, Линоу был уверен: его обвивает змея — замри и атакуй сам. Он наклонился, накрыл чью-то руку своей и магическим образом, подобно заклинателю змей, избавился от касаний, в танце стряхнув с себя ненужные конечности. Затем поплыл дальше, как волна, набегающая на берег, поворачивался, извивался и пенился. Линоу стал всеми стихийными бедствиями, всеми явлениями природы и переименовался во флору и фауну. И Чан безропотно наблюдал за прекраснейшим выступлением в его жизни. Чан наблюдал за тем, как слово «искусство» обретало свою истинную форму. Ритм стал Минхо, а Минхо — ритмом. Вульгарные с виду движения писались с прилагательным «изысканные», и возносили Минхо до небес. Или, наоборот, с них спускали, разрешая посмотреть на настоящего ангела, одарённого божественным талантом чувствовать музыку как никто другой и владеть телом, словно все его клеточки контролируемы. Чан разглядел в Минхо невероятную способность убеждать танцем — увлекать в эйфорию, доставлять удовольствие без касаний. Дар! Боже, дар! Талант! Не покинувшее город чудо — перед глазами Чана танцевал Минхо, наполненный светом, вдохновлённый внутри себя чем-то невероятным. Его запредельные умения влекли за собой: он удалялся и удалялся по барной стойке, продолжая очаровывать весь зал, и пред его движениями мелодия уходила на второй план, не перебивая Минхо из глубокого уважения. Чану вдруг стало необыкновенно ревностно к композитору неизвестной музыки, которой Минхо верно служил в ту ночь. Этот мальчик, совершенно очаровательный мальчик Минхо, как бы он двигался под музыку, сочинённую Чаном? Ни одна чанова песня недостойна его танца! В Чане закипало жгучее желание создать нечто великое, сравнимое с самим Минхо, чтобы подарить мелодию и разрешить делать с ней всё, что ему заблагорассудится. Чан возжелал написать что-то полное души, что смогло бы хоть на секунду достать чистоты Минхо и той нескончаемой любви к танцу, которую он ежесекундно вкладывал в своё выступление. — И что? Развод на бабки, — усмехнулся голос друга. Да друга ли теперь? — Он потрахается с тем, кто больше отвалит за этот неудачный стриптиз, — хмыкнул второй голос. — Да! Все, кто запрещает себя касаться поначалу, — хитрые, но идиоты. Недотроги блядские — прыгнут на член, как только рядом зашелестит крупная сумма. — Чан, сколько танцоров в Мэджик-сити? А тебе нужен этот… из доков? Друзья дёргали Чана за плечи, отвлекали от танцевального выступления, громко звали, перекрикивая музыку, подобно вандалам. — Забудь об этой проблеме. Он показал свою личину. — Да что в этом Ли… Линоу такого? Как? Как смели эти люди с носами в белом порошке, с невысохшим на губах ликёром, затуманенным взглядом говорить что-то об этом лёгком создании, порхающем по барной стойке? Где в нём уродство? Какой стриптиз? Как с Минхо сочетались деньги? Он просто выступал, танцевал — жил этим танцем. Чан трезвел. Злость стучалась внутри грудной клетки, пока его тормошили, тормошили, напоминали: — Если так хочешь трахнуть его, просто подожди ещё немного. Только что в этом мусорном мешке, что могло бы быть достойно тебя, Чан? Чану было тошно. Пищевод разгорелся: как противно стало от самого себя! Сердце заныло от неведомой мистической силы. Он выследил Минхо. Он приехал в бар, чтобы забрать Минхо с собой, будто бы он вещь в магазине. Он предлагал Минхо деньги, чтобы потрахаться. А теперь он возмутился словам собственных друзей: да чего ж они такого сказали, что не вписывалось бы в рамки их мировоззрения? Ничего! Но от чего так мерзко? Мерзко вспоминать, как Чан провёл бесценное время с Минхо — живым, настоящим, принципиальным, образцовым, словно вышедшим из книги. Минхо вовсе не разрешал себя трогать — но умело создавал иллюзии личного взаимодействия. Он подстроился под мир, для которого не предназначался и для которого не был рождён. Минхо был другим — небом, ветром, луной, пока Чан — болотом, зыбучими песками и лужей, отражающей волшебную луну. Аплодисменты и визги отделили ночь на «до» и «после». Минхо исчез с барной стойки, стоило часам высветить «2:00». Он испарился, как Золушка с бала, и не оставил туфельки. — Его точно кто-то забрал. — Чан, может, поедем в другое место? Где люди знают, что такое роскошь. — Линоу оказался очередной подстилкой. Таких тысячи. — Завалитесь, — прорычал Чан, подорвавшись с места. — Как же вы меня заебали. В глазах поплыло. Новый приступ тошноты окатил Чана, и он решительно направился в сторону туалетов. Всё занято. Всё грязно. Что в таком месте делал Минхо? Как он жил? Всё ли с ним в порядке? Чан чувствовал себя бесконечно виноватым. Голова раскалывалась. Друзья кричали вслед нелепые вещи. Чан задыхался и наспех нашёл выход на улицу. Дверь вела в переулок с мусорными баками. Ядовитый запах помоев разъедал лёгкие, пока кого-то выворачивало в картонные коробки. Рядом целовалась возрастная пара — от них воняло перегаром. Чана атаковали мурашки. Какой кошмар творится за пределами Мэджик-сити! Почему всё так отвратительно, как из жутких воспоминаний о прошлом города? Мол, раньше было хуже… А сейчас-то что? Нет, Минхо не должен жить здесь. Как он с справлялся с такой жизнью? Как выносил нескончаемые приставания в баре? Почему согласился прийти с Феликсом и для чего столько времени терпел Чана? Всё, воздух закончился. Чан жадно вдохнул, опираясь на стену, закрыл рот рукой — лишь бы не вырвало. Около переулка остановилось жёлтое такси — помятая машина с шашкой на крыше. К ней быстрым шагом направился парень в плаще, по пути надевая на голову капюшон. Свет от вывески бара «Виселлица» осветил его голову. Фиолетовый цвет… фиолетовый… — Минхо! — воскликнул Чан и, с трудом переставляя ноги, двинулся к нему. — Минхо! Внутри Минхо всё сжалось: Чан снова нашёл его! Как же скрыться? Что он подумал? Это преследование никогда не закончатся, пока Чан не добьётся своего? Минхо открыл заднюю дверь такси, не оборачиваясь на зов. Всё ещё можно было прикинуться, что он — это не он и Чан обознался. — Подожди, пожалуйста! — ещё громче, едва ли не из последних сил крикнул Чан. — Минхо! Минхо сжал ручку машины. — Ну, вы там едете или как, а? — ругался таксист. — Я вам не за пятьдесят долларов водила ваще-то. Ждать или сесть и уехать? Почему Чан звал его? Что ему на самом деле нужно? Его тон был таким умоляющим. Неужели он попросит помочь ему? Что-то стряслось? — Погоди, погоди! Минхо обернулся через плечо. — Что такое, Чан? — он, вероятно, пожалеет о своей доброте. Чан остановился в метре от Минхо, попытался отдышаться и потёр переносицу. — Пожалуйста, можно я уеду с тобой? Ох, Минхо пожалел. — Чего? Нет. Господи, зачем я тебя ждал… — Я не могу здесь больше находиться. Прошу, чувствую себя отвратительно. Давно такого не было от алкоголя. Пожалуйста, я не хочу ехать домой с теми, с кем приехал. — Я еду к себе и не позволю тебе спать у меня. — Ничего, я просто доеду на этом такси до своего дома, а тебе закажу новое, хорошо? Дам деньги на новое. Деньги не проблема. — Мне не нужны твои деньги, Чан, — угрюмо сказал Минхо. — Я… я знаю. Чан вдруг понял, что не может похвастаться ничем, кроме денег. Брови его нахмурились от досады, и он устало опустил голову вниз. У Минхо ком встал в горле. Чан, может, врал ему, а может говорил самую настоящую правду. Такой ли хороший актёр из пьяного продюсера?.. Минхо поступал так, как требовала его личная конституция добра. — Плевать. Садись. Садись, — Минхо забрался в машину и отодвинулся к дальней двери. Чан заметно оживился и сел в такси, не решаясь двигаться ближе к Минхо. Пусть между ними будет справедливая дистанция. — Спасибо большое, — Чан откинулся на подголовник и измождённо прикрыл глаза. — Куда едем-то, болтуны, ёпта? — таксист посмотрел в салонное зеркало заднего вида. Минхо молчал, не собираясь сообщать свой адрес. Чан плотно задумался. Он ведь жил когда-то здесь — в доках. В далёком от «Виселиццы» районе, но всё ещё не таком радужном и сказочном. Оттуда-то всё и началось. Как же с тех пор всё изменилось. — Девяносто седьмой квартал, дом десять, пожалуйста. Чан хотел за ручку привести себя к стартовой линии — туда, где всё началось. И, возможно, туда, где всё и закончилось.