Тени не смеются

      — Довольно философии, — в голосе Мори зазвенел металл. Он отошел от окна, и в его руке блеснул скальпель. — Я не позволю разрушить мою организацию какому-то бумагомараке-недоучке, пусть даже и с божественными амбициями. Дазай, твой план?       Дазай медленно поднялся. Его взгляд, до этого рассеянный и подавленный, стал острым и цепким. Он смотрел на обгорелый клочок бумаги в своей руке со словом «Дописать», и в его голове, словно шестерёнки старинного механизма, проворачивались десятки сценариев.       — План прост, босс, — произнёс он, и его губы тронула та самая улыбка, от которой врагам Мафии становилось не по себе. — Раз Фёдор так любезно согласился стать нашим соавтором, мы воспользуемся его же правилами. Он сказал, что мир треснет, если мы убьём воскрешённых. Что ж, мы не будем их убивать. Мы их перепишем.       Рампо, словно озарённый молнией, хлопнул в ладоши.       — Конечно! Сигма оставил слово «Дописать» не просто так. Перед тем как исчезнуть, он обменялся с Дазаем информацией! Он — продукт Книги, он знал её структуру изнутри. Если эта реальность — черновик, то у нас, как у персонажей, всё ещё есть право на авторскую правку, пока «книга не опубликована». Нам нужно найти лазейку в тексте. Противоречие, которое разрушит всю стройную историю Достоевского.       Фёдор нахмурился. Впервые в его глазах мелькнула тень сомнения.       — Вы не успеете, — произнёс он. — Прямо сейчас мои глашатаи сеют хаос в городе. Пока вы тут совещаетесь, ваши драгоценные коллеги по Агентству уже столкнулись с теми, кого оплакивали. И, поверьте, не все из них способны на хладнокровный анализ, как вы. Эмоции — это чернила, которыми я пишу. И я уже обмакнул в них перо.       В подтверждение его слов где-то вдалеке, за пределами офиса Мафии, раздался взрыв. Не простой, а сопровождаемый яркой, режущей глаз вспышкой, похожей на световую грань меча.       — Это Фукудзава, — выдохнул Рампо, и его лицо исказилось гримасой невыносимой боли. — Он... он сражается с кем-то. И я знаю с кем. Со мной.       Видение промелькнуло перед его мысленным взором: его собственный двойник, созданный из теней и воспоминаний, с такой же любовью к логике, но лишённый морали. Идеальный убийца, который знает каждый шаг президента Агентства, потому что он и есть его отражение. Только этот Рампо не колеблясь пожертвует кем угодно ради «правильного уравнения».       — Вот видите? — тихо произнёс Фёдор, и его фигура начала таять, словно утренний туман. — Представление начинается. Ваш выход, господа актёры. Постарайтесь сыграть свои роли достойно, ведь от этого зависит, перевернёт ли автор страницу или просто закроет книгу.       Последними исчезли его глаза. Фиолетовые, мерцающие, они задержались в воздухе на долю секунды дольше, чем всё остальное, уставившись прямо на Дазая. В этом взгляде не было насмешки. Был вызов. Приглашение на партию, где на кону стояло всё.       Когда Фёдор исчез, воздух в кабинете перестал дрожать. Одасаку пошатнулся, схватившись за голову.       — Дазай... — прохрипел он, и в его голосе на мгновение прорезалась прежняя, живая интонация. — Что я наделал? Я не хотел... он заставил меня... — но уже через секунду его глаза снова остекленели, и он застыл, словно манекен, ожидающий приказа.       — Времени в обрез, — скомандовал Мори, накидывая на плечи пальто. — Мы выступаем. Чуя, бери Оду под контроль. Если он шевельнётся без моего приказа, ломай ему ноги. Он всё равно теперь бессмертный, верно? А мы пока выясним, насколько. Дазай, твоя задача — найти Сигму. Мёртв он или растворился, мне плевать. Найди его сущность в этой Книге. Ты у нас спец по самоубийцам и потерянным душам. Рампо, ты идёшь к Фукудзаве. Сможешь переубедить собственное отражение?       — Я, нет, — покачал головой Рампо, сжимая в кармане кепку детектива. — Но я знаю того, кто сможет. Того, кого моё отражение не может просчитать. Того, кого не существует в логике. По.       Гоголь стоял у стены, растирая по лицу слезы, от которых его белый грим пошёл разводами, обнажая под собой не шута, а уставшего, разбитого человека.       — А я? — спросил он севшим голосом. — Какая роль уготована мне? Шута, который смешит короля? Или джокера, которого сбрасывают с рук, когда игра становится слишком опасной?       Дазай подошёл к нему и положил руку на плечо. Этот жест был неожиданным для всех, особенно для Гоголя.       — Ты единственный, кто знает его душу, Николай. Единственный, кто любил и ненавидел его одновременно. Ты — глюк в его программе, переменная, которую он не может вычислить до конца, как бы ни старался. Ты — ключ к его главному противоречию. Ты нужен нам.       Гоголь поднял глаза, и в них зажёгся опасный, лихорадочный огонь.       — Значит, мне нужно будет снова убить своего лучшего друга? — прошептал он, и уголок его губ дернулся в жуткой пародии на улыбку. — Звучит как лучший фокус в моей жизни. Я согласен.       Портовый район встретил их запахом соли, мазута и свежей крови. Туман, нетипичный для этого времени суток, стелился по земле, скрадывая звуки и превращая привычные очертания кранов и складов в сюрреалистические декорации. Чуя, шедший впереди отряда, чувствовал, как вибрирует воздух. Это была не простая атмосферная аномалия. Это ткань реальности натянулась, словно кожа на барабане, готовая лопнуть в любой момент.       Одасаку, с руками, скованными за спиной анти-способностными наручниками (Мори всегда имел при себе запас), покорно шёл рядом. Его взгляд был прикован к затылку Дазая, и в нём попеременно сменялись мольба о пощаде и холодный приказ уничтожить.       — Объект справа, — сухо произнес Мори, сверяясь с каким-то портативным датчиком, явно экспериментальной разработкой. — Три секунды.       Из тумана, шатаясь, вышла фигура. Это был молодой парень в форме Портовой Мафии, низшего звена. Чуя его смутно припоминал — один из тех, кто погиб во время недавней чистки Раскольникова. Его шея была неестественно вывернута, а на лице застыла гримаса предсмертного ужаса. Но он шёл. И в его мёртвых глазах горел фиолетовый огонь.       — Накахара-сан... — прохрипел он, вытягивая вперёд руку. — Почему вы не спасли нас? Почему вы оставили нас гнить в этой чертовой дыре? Мы верили вам...       Чуя остановился. Его кулаки сжались. Он помнил тот бой. Помнил, как не успел прикрыть этот сектор. Эта вина жгла его и без того, а теперь она материализовалась, обрела голос и плоть.       — Я... — начал он, но договорить не успел.       Мори метнул скальпель. Маленькое лезвие, сверкнув в тусклом свете, вонзилось точно в переносицу мертвеца. Фигура пошатнулась, но не упала. Напротив, рана затянулась на глазах, а фиолетовое пламя в зрачках вспыхнуло ярче.       — Бесполезно, — констатировал Мори. — Физический урон не проходит. Это психологическая атака. Чуя, не слушай его. Это не твоя вина, это строчка из сценария Достоевского.       — Но ведь это правда! — крикнул Чуя, и вокруг него начала образовываться сфера гравитации, готовая раздавить всё в радиусе десятка метров. — Я не успел! Я должен был быть быстрее! Я всегда должен быть быстрее, черт возьми! — его голос сорвался на крик, в котором смешались ярость, боль и чувство вины, копившееся годами. Он терял людей. Он терял «Флаги». Он терял всех, кто ему доверял. Всех, кроме... кроме того, кого он сам же и застрелил по чужой указке.       — Чуя, — голос Дазая прозвучал неожиданно мягко. Без привычной издёвки. — Остановись. Это приказ.       — Ты мне больше не босс, ублюдок! — прорычал Чуя, но сфера гравитации перестала расти.       — Верно, — согласился Дазай, делая шаг вперёд. — Я хуже. Я твой бывший напарник, который знает, что ты сейчас чувствуешь. Вина, она как гравитация, Чуя. Чем больше ты её копишь, тем тяжелее тебе двигаться. Но ты — единственный, кто умеет управлять этой силой. Не дай ей раздавить тебя. Направь её.       Он указал пальцем на мертвеца, который всё ещё тянул руки к своему бывшему командиру.       — Он не твоя вина. Он марионетка. Ты можешь уничтожить его, не навредив ткани реальности, если перестанешь верить в его обвинения.       Чуя тяжело дышал, глядя на изуродованное лицо своего бывшего подчиненного. Из его горла вырвался звук, похожий на рык раненого зверя. Сфера гравитации вокруг него резко сжалась, но не исчезла, а сконцентрировалась на кончике его указательного пальца. Маленькая, ослепительно сияющая алым точка.       — Прости меня, — прошептал он, и это было обращено не к марионетке, а к тому парню, который когда-то верил в него. — И покойся с миром.       Точка сорвалась с пальца и ударила в грудь мертвецу. Но это не было простым физическим ударом. Это была высвобожденная гравитационная аномалия, которая не разрывала плоть, а схлопывала само пространство. Фигура замерцала, пошла рябью, и на мгновение все увидели не труп, а испуганного парня, который не понимает, где он. А затем он исчез. Растворился, словно его и не было. Только горстка пепла упала на асфальт.       — Браво, — вновь раздался вкрадчивый голос, но на этот раз он звучал прямо в головах у всех. — Один-ноль в вашу пользу. Но не радуйтесь раньше времени. Это был лишь пролог. Массовка. А теперь — внимание, занавес поднимается!       Туман впереди рассеялся, открывая вид на главную сцену этого театра абсурда. На крыше одного из портовых складов, освещённая аварийными прожекторами, стояла Йосано. Её бабочка, обычно сиявшая целительным светом, была чёрной, как смоль, и испускала тёмные разряды. Перед ней на коленях стояли люди. Не мертвецы, а живые, искалеченные, стонущие от боли бойцы Мафии. За их спинами, словно режиссёр-постановщик, прохаживалась фигура. Не Фёдор. Это был... Мори. Только моложе, в расцвете сил, в том самом белом халате военного врача, в котором он когда-то проводил свои бесчеловечные эксперименты.       — Доктор Йосано, — произнёс этот двойник голосом Мори, полным фальшивой заботы. — Ваша способность — «Не умирай, пока не исцелю». Но что, если исцеление не требуется? Что, если пациент желает умереть, а вы... вы отказываете ему в этом праве? Разве это не жестокость?       Йосано, бледная как полотно, смотрела на свои руки. Её дар, её проклятие, был вывернут наизнанку. Она не могла позволить им умереть, потому что её способность активировалась автоматически, стоило кому-то оказаться при смерти в радиусе её действия. Она была заложницей своего же милосердия, заставляя людей страдать снова и снова.       — Я... я не могу остановиться, — прошептала она, и по её щекам потекли слёзы. — Я пыталась. Но они не умирают. Их раны затягиваются, но боль остаётся. Я пытаю их своей жизнью!       — Акико! — крикнул Рампо, выбегая вперёд. — Не слушай его! Это не ты! Это всего лишь декорация!       Но его голос потонул в душераздирающем крике одного из раненых на крыше. Йосано повернулась на звук, и её лицо исказилось от ужаса. Она узнала пациента. Это был солдат из её прошлого, из того самого военного госпиталя, где она служила. Тот, кого она лечила бесконечно, превратив в «идеального солдата», неспособного умереть. Тот, кто в итоге сошёл с ума и просил её о смерти как о милости.       — Это твоё искупление, доктор, — произнёс фальшивый Мори, кладя ей руку на плечо. — Спаси их. Даруй им покой. Убей их своей способностью. Перепиши свой код. Стань той, кем ты всегда боялась стать.       Внизу, у подножия склада, настоящий Мори смотрел на своего двойника с непроницаемым выражением лица. Только желваки, заходившие на скулах, выдавали его напряжение. Это был удар ниже пояса. Удар по самому больному. По единственному человеку в Агентстве, кого Мори по-настоящему ценил, пусть и извращённой, эгоистичной ценностью бывшего командира.       — Дазай, — сквозь зубы процедил он. — Я отдаю тебе приказ. Придумай что-нибудь. Если с ней что-то случится, я лично пристрелю тебя. Без права на воскрешение.       Дазай ничего не ответил. Он смотрел на крышу, и в его голове лихорадочно складывался пазл. Он видел, что Йосано на грани. Ещё секунда, и она согласится, поверит, что милосердие — это смерть. И тогда её способность, искажённая сценарием Фёдора, превратится в оружие массового поражения.       — По, — вдруг произнес Дазай. — Ты можешь переместить меня на крышу?       — Могу, — раздался дрожащий голос из воздуха. По, невидимый и перепуганный, следил за происходящим из своего карманного измерения, спрятавшись в книге, которую носил с собой Рампо. — Но там же этот... этот псих в халате! Он увидит нас!       — Не увидит, — покачал головой Дазай, и в его руках блеснул всё тот же обгорелый клочок бумаги. — Потому что мы войдём не в реальность. Мы войдём в историю. В твою историю. Ты же писатель, Монтгомери. Так напиши меня туда.       Он исчез в мгновение ока, оставив после себя лишь слабый запах озона и старых книжных страниц.