Тени не смеются

      Воздух на крыше склада был густым и вязким, словно патока. Дазай материализовался прямо за спиной Йосано, и на долю секунды ему показалось, что он попал не в центр Иокогамы, а в военно-полевой госпиталь времён давно минувшей войны. Запах карболки, крови и гниющей плоти ударил в ноздри. Это была не иллюзия. Это была материализовавшаяся память Йосано, её личный ад, в который затащили всех присутствующих.       — Доктор, — раздался над ухом мягкий, но настойчивый голос фальшивого Мори. Он стоял вплотную к девушке, и его рука по-хозяйски лежала на её плече. — Пациент ждёт. Вы же не хотите продлевать его страдания?       Йосано, словно сомнамбула, подняла руку. Её бабочка, чёрная и словно вывернутая наизнанку, трепетала над ладонью, источая тёмные, губительные импульсы.       — Исцеление через смерть, — прошептала она, и её голос был чужим, механическим. — Конечная терапия.       Дазай не колебался. Он шагнул вперёд и схватил её за запястье. Эффект был мгновенным: чёрная бабочка замерцала, пошла рябью и исчезла, оставив после себя лишь запах горелой проводки. «Не распространяющаяся на божественные писания»? Возможно. Но способность Йосано была земной. Человеческой. И в эту секунду он был благодарен всем богам, в которых не верил, за эту деталь.       — Акико, — позвал он её тихо, но в голосе не было ни капли привычной для него легкомысленности. — Очнись.       Девушка вздрогнула, словно от пощёчины, и уставилась на него невидящим взглядом. Потребовалось несколько мучительно долгих секунд, прежде чем в её глазах мелькнуло узнавание.       — Д-дазай?.. — пролепетала она. — Что ты... где мы? Я видела солдат, они кричали, они просили... — её голос сорвался на рыдание. — Я опять не смогла их спасти. Я всегда всех подвожу.       — Попалась, — раздался довольный голос фальшивого Мори. Тот не исчез, но отступил на шаг, скрестив руки на груди и с интересом разглядывая Дазая. — Осаму Дазай, бывший заместитель босса Портовой Мафии, нынешний кадр Вооружённого Детективного Агентства. Человек, который хочет умереть, но боится причинить боль другим. Как иронично, что именно ты пытаешься спасти ту, чья способность — продлевать страдания.       — Заткнись, — бросил Дазай, но в его голосе не было обычной стали. Была усталость. — Ты всего лишь абзац в сценарии. Набор букв, которому дали временную оболочку. Ты не Огай Мори. И уж точно не тот, кто может сломать Акико.       — Верно, — согласился двойник, и его лицо пошло рябью, превращаясь в другую фигуру. Теперь перед ними стоял не Мори, а молодой солдат с перебинтованной головой и пустым, выжженным болью взглядом. Тот самый солдат. — Я её совесть. Её грех. Её самый страшный провал. И меня, в отличие от твоих двойников, Дазай, нельзя переписать. Потому что я — правда.       Солдат шагнул к Йосано и опустился перед ней на колени. Он больше не кричал. Его голос был тихим, почти нежным.       — Спасите меня, доктор. Пожалуйста. Я так устал. Я умирал сто раз. Тысячу раз. И каждый раз ты возвращала меня. Зачем? Чтобы я снова шёл в бой? Чтобы меня снова рвало шрапнелью? Разве это жизнь?       — Я не хотела... — прошептала Йосано, закрывая лицо руками. — Я просто хотела лечить. Хотела, чтобы вы жили. Чтобы вы вернулись домой.       — У меня нет дома, — покачал головой солдат. — Его разбомбили в первую неделю войны. Вместе с семьёй. Ты продлевала мою агонию, доктор. Ты превратила меня в бессмертного калеку. И я прошу тебя... умоляю... дай мне уйти.       Дазай смотрел на эту сцену, и его собственные демоны — те, что всегда прятались за улыбкой, — начали поднимать головы. Он понимал этого солдата. Слишком хорошо понимал. Желание исчезнуть, раствориться, перестать быть обузой для этого мира — это чувство было ему знакомо до дрожи. И именно поэтому он не мог позволить Йосано поддаться.       — Посмотри на меня, Акико, — приказал он, и его голос прозвучал так резко, что девушка вздрогнула. — Посмотри на меня, а не на него. Скажи, что ты видишь?       Она подняла заплаканные глаза.       — Твои бинты. Твою дурацкую улыбку, которой ты прикрываешься. Твой... твой взгляд. Такой же, как у меня. Взгляд человека, который не хочет просыпаться по утрам.       — Верно, — кивнул он. — Я — ходячий учебник по суициду. Я пытался утопиться, повеситься, отравиться... и я до сих пор здесь. Знаешь, почему? Потому что умер мой друг. Одасаку. Человек, ради которого я хотел стать чуточку лучше. И когда он умирал у меня на руках, он сказал мне одну вещь. Он сказал: «Люди живут, чтобы спасать других. Так и ты когда-нибудь найдёшь, ради чего стоит жить». И я ищу. До сих пор. Каждый чёртов день. И иногда... — он обвёл взглядом пространство вокруг, — ...иногда я нахожу.       Солдат у ног Йосано зашипел, его облик пошёл рябью, словно помехи на старом телевизоре. Дазай продолжал:       — Твоя способность не убивает, Акико. И не пытает. Она даёт шанс. Да, этот солдат страдал. Да, он потерял всё. Но сколько солдат ты спасла после него? Сколько отцов вернулось к детям, сколько братьев — к сёстрам? Ты не чудовище. Ты — врач. А врачи иногда причиняют боль. Это часть лечения.       Йосано смотрела на него во все глаза. Её губы дрожали.       — Но он... он реален. Его боль реальна. Как мне жить с этим?       — А как я живу? — тихо спросил Дазай. — Каждый день зная, что не спас Одасаку? Что не спас Сакагучи? Что мои руки по локоть в крови? Мы живём с этим, потому что альтернатива — перестать жить вообще. А это, поверь моему опыту, не выход.       Он протянул ей руку — ту самую, что ещё пахла пеплом от сгоревшей страницы.       — Вставай. Ты нужна нам. Ты нужна Рампо. Ты нужна президенту. Ты нужна даже этому старому козлу Мори, хотя он никогда в этом не признается.       Йосано всхлипнула в последний раз и вложила свою ладонь в его. В этот момент призрачный солдат исчез. Не с криком, не с проклятием — просто растаял, как утренний туман, оставив после себя слабый запах йода и сожаления. А может, и прощения.       На крышу склада снова опустилась тишина. Настоящая. Живая. Нарушаемая только воем сирен где-то вдалеке и шумом прибоя. Дазай помог доктору подняться на ноги и, придерживая за плечи, повёл к пожарной лестнице. Его собственная ладонь, которую он прятал за спиной, всё ещё дрожала. Потому что говорить правильные слова легче, чем верить в них самому. Но он справился. Пока что.       У подножия склада их уже ждали. Чуя, скрестив руки на груди, демонстративно смотрел в сторону, но уголок его губ чуть дёрнулся вверх. Мори, напротив, приблизился и без лишних церемоний взял Йосано за подбородок, разглядывая зрачки. Удовлетворившись осмотром, он кивнул и перевёл взгляд на Дазая.       — Хорошая работа, — сухо произнёс он. — Для человека, который утверждает, что не любит людей, у тебя неплохо получается их спасать. Приказ отменён. Живи пока.       Дазай устало усмехнулся. Он открыл было рот, чтобы съязвить в ответ, но в этот момент земля под ногами ощутимо дрогнула. Все замерли.       — Что за чёрт? — выдохнул Чуя, оглядываясь по сторонам.       Горизонт над центром города окрасился в грязно-фиолетовый. Тот самый цвет, которым смеялись глаза Фёдора. Там, где возвышались небоскрёбы, теперь клубилось нечто, похожее на чернильное пятно, медленно разраставшееся во все стороны. Оно поглощало свет, звук и само пространство, оставляя после себя лишь зияющую, неестественную пустоту.       — Он начал, — глухо произнёс Рампо, появляясь из тени вместе с По. На плече у Рампо висела потерявшая сознание, но живая Йосано, которую он успел подхватить у лестницы. Во взгляде детектива читалась та самая, пугающая определённость, которая появлялась у него, когда все кусочки головоломки вставали на свои места. — Фёдор начал переписывать город. Глава за главой. Квартал за кварталом. Если мы не найдём Сигму и не закроем эту «рукопись» в ближайший час, Иокогама перестанет существовать. Не в физическом смысле — в смысле реальности. Она станет просто... книгой.       Мори выругался сквозь зубы. Чуя сжал кулаки с такой силой, что захрустели костяшки. По испуганно прижал к груди свой потрёпанный томик. И только Дазай остался неподвижен. Его взгляд был устремлён туда, где сгущалась тьма, и на губах играла странная, отсутствующая улыбка.       — Что ж, — произнёс он, поправляя воротник плаща, — раз наш дорогой Достоевский так жаждет эффектной кульминации... не будем заставлять автора ждать. У нас есть перо, — он покрутил в пальцах обгорелый клочок, — есть персонажи, и есть сюжет. Пора написать то, чего он не ожидает. Пора вписать в его идеальный роман немного... хаоса.       Он обернулся к остальным, и в его карих глазах заплясали бесенята.       — Помните: трагедия — это когда автор не оставляет героям выбора. Но мы больше не марионетки. Мы — соавторы. И наша глава только начинается.