Одевайся тепло,на улице пусто.

Невозможен процесс, единственным результатом которого является передача энергии в форме теплоты от менее нагретого тела к более нагретому. Запрещается создание вечного двигателя второго рода. Все 24 часовых пояса остановились и пошли в обратном направлении, ламинарное течение приобретало импульсы, а я осознавала простую истину: Она мне нравится. Нравится её дыхание, карие глаза, стиль одежды, переменчивое настроение и наше общение. Нравится её заносчивость, открытость и моё отражение в её глазах. Она мне просто нравится. Без опошлений, различий в возрасте, культуре, слоях общества и гендере. Юношеское, взбалмошенное осознание ударило в голову мгновенно. Я правильно расшифровала всё между строк, её закрытых дверей и косых взглядов. Она не отпрянула. Не наградила меня пощёчиной и не стала кричать на весь класс о моём поведении. Она просто не шевелилась. Пока мои губы всё так же соприкасались с её. Ирина Александровна шумно выдохнула, создавая между нашими губами мизерное расстояние и открывая рот на сантиметр, её дыхание обдало мою кожу. Я вновь прижалась к её губам, придвигаясь корпусом. Глаза рефлекторно закрылись, но, чувствуя нарастающую панику, открыла их. Встретились два карих, пронзительных глаза. Где-то в горах пастух начинает петь душераздирающую песню о скоте, неспособном жить в высокогорье. — Жень?.. — тихо прошептала она, нарушив молчание стен. Ирина Александровна соприкоснулась носом с моим, кончиком проводя по коже. — Ммм? — Что ты делаешь? — Задачи решаю. — И как тебе? — Очень нравится. Я снова наклонила голову, встречаясь с её губами. Секунду мы были робки, но затем начали движение губ — сначала несмело, постепенно наращивая темп. Рука женщины легла мне на плечо, и на миг показалось, что она отбросит меня… но сжала сильнее, через тонкую блузку. Стоило на мгновение отключиться от себя, раствориться в человеке напротив, чтобы понять: она не против. Не против моего языка, скользнувшего к ней в рот, когда поцелуи были детскими и несерьёзными. Языки встретились горячие, мокрые, желанные, заставив почувствовать пропасть под ногами, парение в воздухе без страховки, прыжок в пустоту. Это за гранью осознания, и я не смогла сдержать стон. Поцелуй, изначально робкий, наращивал темп, дыхание сбивалось, мы хватали воздух между короткими паузами и вновь соединялись. Правую руку я положила на плечо, подбираясь к шее, и мой второй стон вырвался, когда её язык коснулся нёба. Чуть сжав шею, на что она прикусила мой язык, я притянула её к себе, чтобы между нами не оставалось расстояния. Каждый миллиметр давался болью, миллиардами тонких игл вонзающихся в тело, доставляя дискомфорт. Где-то на улице ребёнок падает и кровоточит, самолёт не долетит до аэропорта, а мать не дождётся сына домой. Всё это происходит вне меня, пока я в классе целую женщину, пробирающуюся в каждую частичку моего тела. Ирина Александровна проводит рукой по моим позвонкам, считывая каждый изгиб, возвращаясь, чтобы ощутить ещё ярче. Моя правая рука притягивает её, левая — на её колене, обволакиваемом капроном. Женщина встрепенулась, на секунду замерла, затем образовала между нами расстояние. Понадобилось время прийти в себя, восстановить дыхание. Ирина Александровна села, обессиленно скрывая лицо руками. Школа пустая, коридоры тиха, только звук техничек и закрывающихся дверей разносится по помещению. — Ирина Александровна, хватит копаться в себе, я вас провожу домой, — сказала я. Женщина молчала, её мысли уходили глубже и глубже. А я, ожидала непонятно чего, не желая думать. — Женя, иди домой, уже поздно, поговорим завтра. Она поднялась со стула и прошла к своей парте. — Нет, лучше поговорить сейчас, — настаивала я поднимаясь на ноги.— не стоит оставаться одной, я могу... — но меня перебил гортанный голос: — Нет! Это не нормально. Евгения, идите домой, уже поздно! Я постояла ещё пару минут, потом быстро запихала канцтовары в сумку и выбежала из класса, оставляя женщину саму на себя. Схватив куртку из рук технички я надела её уже на улицу, чувствуя, что надо вернуться. Её нельзя оставлять одну, она слишком ранима, а я глупа, что просто сбежала. Мне не понравились её слова. Снег медленно падал, я шла навстречу морозу, промокшая и потерянная, пока не дошла до дома полностью замёрзнув. Сняла одежду в коридоре и завалилась на кровать, проваливаясь в сон. «Она мне нравится… Плохо или хорошо?» Следующее утро встретило меня мамой, обеспокоенно заглянувшей (взорвавшейся) в комнату. — Ты не заболела? — Нет, с чего ты решила? — спросила я, открывая глаза, ещё не отошедшая от вчерашнего.. Когда "сейчас" медленно вливалась в меня информацией, я села на кровать, закрыв глаза, а мама стояла над душой и, видимо, хотела, чтобы я заболела, ведь после моих ответов она так и не вышла из комнаты. — Обувь мокрая валяется в прихожей, вместе с курткой. Во сколько из школы пришла? — спросила мама. — Часов в семь, дополнительное занятие было. Я смотрела на маму, а она стояла, словно чего-то ждала. — Чего? — спросила я. — Ты странная, — сказала мать и прикоснулась ладонью к моему лбу. — А ты нормальная? Залетела ко мне в комнату и трогаешь меня. Кстати, который час? Я потянулась к телефону. 5:20. Блять, 5:20 утра, а у меня уже болит голова, и мама всё никак не уходит из комнаты. — Мам, сейчас 5:20 утра. — Я знаю! И хватит так смотреть на меня. Я думала, что что-то произошло. Я, конечно, знала, что ты неряшливая и не любишь убираться в… — Мама! — Что мама, что мама? А что бы ты подумала, если бы пришла утром домой, а здесь вещи ребёнка валяются? У меня чуть сердце не остановилось! А вдруг что-то случилось? И не закатывай мне глаза! Прохлада утра покалывала кожу. Я сидела на кровати под пристальным взглядом матери, раздетая, не считая потертой майки для сна и трусов. Схватив одеяло, помнящее тепло сна, я расслабилась, но тут же нахмурилась, вспоминая вчерашнее и особенно реакцию учителя. До добра это не доведёт. — Ну упала куртка, подумать только… — Я пойду приготовлю рисовую кашу, перед школой покушаешь, — прервала меня мама, словно потеряв интерес к моим словам. Она ещё бросила странный взгляд и вышла, не закрывая дверь. — Ну, мам! А дверь?! — Если она тебе мешается, можем снять! — донёсся её крик из другой комнаты. — Нет, её надо закрыть! — Спи давай, сейчас всех соседей разбудишь! — Ааа! — раздражённо завалилась я на кровать и закуталась в одеяло с головой. В надежде поднять настроение я взяла телефон, но там лишь оповещение о низком заряде, сообщения от Вики и несколько групп, где обсуждали подростковую жизнь. Я думала о женщине. Понимала, что тянусь к ней из-за её привлекательности. Она нравится мне на уровне «мужчина-женщина», только здесь — женщина-женщина. У меня были знакомые девочки, которые увлекались девочками, и это было для меня не ново. Даже первый поцелуй у меня был с девочкой в третьем классе по причине: "а как это". Меня привлекают женщины своей красотой, грациозностью, умом и хищными помыслами, словно кошки, которых нельзя приручить. Добрые и наивные парни, подобно собакам, интересуют меньше. Кошек я люблю больше. Я всё-таки смогла уснуть, а утром быстро позавтракала и пошла в школу. К сожалению, сегодня урока физики не было, но я была настроена решительно поговорить с учителем. То, что у нас есть, я не хочу терять. Это важно и ценно для меня. Мне с ней хорошо, и я видела это в её глазах тоже. Идя быстро по улице к школе, я остановилась посреди дороги. Мужчина сзади выругался и обогнул меня. — А если у неё есть муж? — тихо произнесла я себе под нос и пошла дальше. Муж? Я не заметила кольца, но ребёнок откуда-то есть… С каждым шагом к школе шаги мои становились медленнее, а внутри росла паника — паника от неизвестности. Перешагнув порог школы, огляделась: учитель могла ждать меня за поворотом с чем-то неприятным. Но обстановка была прежней, даже синяя рубашка охранника всё так же была запачкана соусом, как и вчера. Первым уроком была биология, но я пошла в кабинет физики. Пятнадцать минут до начала урока. Большая часть учащихся ещё шла в школу, остальные бродили по коридорам. Дойдя до кабинета, я собралась с мыслями и взялась за ручку. Дверь была незаперта, учитель уже здесь. Я робко шагнула вперёд, входя в неизвестность. Ирина Александровна мельком взглянула на меня, отрываясь от кипы документов на столе, и устало выдохнула. — Здравствуйте, — робко сказала я, стоя чуть дальше порога, сжимая школьную сумку, наполненную учебниками, не зная, что нести женщине. Но она сама всё решила, встала прямо, приобретая уверенность. — Здравствуй, — сказала она, обращаясь на «вы». Перебирая документы, остановилась, руки замерли, и учитель посмотрела в туманное утро декабря. Свет освещал её фигуру — подтянулась, помолодела на несколько лет, приобретая потерянные качества. — Что такое? — глупо спросила я. Я нутром ощущала, что что-то случилось. Что-то, что я нашла, потерялось… — Пойдём к директору. Она хоть и женщина с характером, но поймёт. Не бойся, огласки не будет, тебя это никак не потревожит… — Это бред! — воскликнула я, испугавшись. В класс заходила девушка и косо посмотрела на меня. Они поздоровались, и учитель взглядом показала мне выйти из класса. Секунду подумав, я вышла и подошла к пустынному подоконнику. Через минуту вышла сама учитель, став рядом, обхватывая себя руками — в надежде согреться, защититься или спрятаться. — Можно вопрос? — тихо, наивно, я решила утолить своё любопытство. — Давай. Ирина Александровна смотрела в окно, её брови были нахмурены, а карие глаза необычно светлы. — У вас есть муж? — Нет. Как груз с плеч. — Я вам нравлюсь? Выстрели мне в висок, если всё это мне казалось. Если я всё неправильно строила и возведённая с самого начала конструкция была гибелью для строителя… — Я не буду отвечать. — Почему? — резко спросила. — Зачем тебе это? — Мне интересно. — Женя… — вновь тяжёлый вдох, сжатие переносицы и опущенная голова с закрытой позой. — Как думаете, человек достоин правды или забвение лучше? — Я неотрывно смотрела на неё, так просто не отпуская. Мне нужна была правда. — Я… Женя… — Пожалуйста. Немного подумав, окончательно облокотившись о подоконник и переложив на него часть своего веса, она заговорила: — Да. — Отлично, это взаимно. — Я понимаю, что ты скажешь дальше: Нет. Нет, мы не будем и даже не можем быть вместе. Это аморально! — Женщина завелась, но в конце всё-таки посмотрела мне в глаза. Я ждала этого момента — чтобы она увидела правду и поняла меня, но реальность оказалась патовой. Женщина была зла. Ирина Александровна, с красными глазами, смотрела в мои. Жевательные мышцы напряжены, руки сжаты в кулаки. — Не можем! Я учитель, должна подавать пример, а не строить отношения, ты ребёнок! — Вы такой же ребёнок, как и я, — прервала её тихим рыком, ткнув в грудь. Все не так плохо. Она думает о нас. Думает, а не рвёт всё на корню. Ещё можно нажать на тормоза, не разбившись. — Что?! — То! Думаете, до нас есть кому дело? Закона даже такого нет об этих отношениях. Хотите пойти к директору? Глупое решение. Знаете, почему? — Почему? — она злостно, не веря, произнесла, не ожидая ответа. — Потому что, когда я закончу школу, ей будет плевать, с кем я состою в отношениях. Это лишь репутация, слухи и давно потерянные устои. — Женя… Сколько раз я слышала своё имя из её губ за всё время общения… Кажется, скоро учитель будет заменять паузы в предложениях моим именем. — Что? — Я не достойна этого всего. Женщина обвела руками пространство вокруг себя и подняла голову к потолку. В её глазах понемногу собирались слёзы, но она героически сдерживалась. А внутри меня кости ломались от желания коснуться её, взять в объятия, защитить от всего, быть щитом, домом, небом, чтобы эти глаза не видели слёз. Её слёзы дробили мои кости. — Вы чертовски этого достойны. Даже ваша реакция чиста и невинна, идти на самопожертвование… Но ради чего? Я продолжала смотреть на её черты лица и надеялась, что одинокая слеза, скатившаяся по щеке, останется одинокой. Прозвенел звонок. Все дети ушли по классам, лишь мы стояли в коридоре, в поисках истины. Женщина вернула взгляд на меня, и, как бы мне ни хотелось нахмуриться, я улыбнулась. Достаточно одного хмурого человека со слезами на глазах. — Женя? — учитель мягко произнесла моё имя с теплотой, смотря в глаза. Слёзы всё ещё лились, но она вымученно улыбнулась. — Что? — Хватит так смотреть на меня. — Как? — Прошептала я, наровясь прикоснуться к ней. — Пронзительно, даря призрачную надежду. — Здравствуйте, Ирина Александровна! — вдруг прозвучало сзади. Мы быстро повернули голову и увидели парня, улыбающегося, глядя на учителя, которая только что плакала. Я смело встала перед ней, спиной к парню, загораживая её, следила за движениями женщины, чтобы ученик её не видел. — Идите в класс, готовьтесь к лабораторной работе, — смело произнесла она, принимая мой порыв её щита. Её глаза становились всё краснее, нос заложился — ещё немного, и она бы всхлипнула. Но прикоснуться в коридоре, при наличии камер, я не могла, как и оставить её в таком состоянии. — Пойдёмте в каморку, — не дождавшись ответа, бережно, но быстро взяла её за руку и повела к двери. Я была рада, что кабинет и каморка имели разные двери — не нужно проходить через класс. Каморка оказалась открыта, и я легко вошла, ведя за собой учителя. Оказавшись в помещении, усыпанном учебниками, железными шарами, приборами переменного тока и другими агрегатами, я повернулась к женщине, которая закрыла дверь и оперлась на неё, закрывая глаза руками. Её слёзы окончательно разрывали меня внутри, создавая коктейль из боли. Я осторожно разомкнула её руки, позволяя себе наглость трогать учителя. Движения давались сложно, она сопротивлялась, поэтому пришлось приложить силу, чтобы разрушить цепь. Опустив её руки на плечи, я быстро и нежно обняла её, словив напряжение, но не встретив сопротивления. Придвинулась ближе, сильнее обнимая, и спокойно выдыхая. Я думала, что она успокоилась. Ничего не было слышно, кроме разговоров из класса. Но через миг я услышала всхлип и почувствовала, как тело прижалось ко мне в поиске тепла. Ткань промокла от слёз, она тихо и почти беззвучно плакала — лишь эта комната и я были свидетелями. Осторожно и медленно я гладила её по спине, невесомо касаясь тела, всё ещё боясь близости. Я слишком быстро перешагнула границу, и боялась сделать что-то не так. Это женщина. Она старше. Она учитель. Вдруг Ирина Александровна убрала лицо с моего плеча, отодвинулась и посмотрела мне в глаза своими красными, яркими, слезливыми глазами, под которыми потекла тушь. — Панда, — я улыбнулась и собрала слёзы большим пальцем. — Надо идти, дети без присмотра, — тихо сказала она, но продолжала оставаться в моих объятиях, держа руки на моих плечах. Женщина не уходила, а я наклонилась и поцеловала её. Она больше не могла плакать, а я могла целовать — и целовала. Она отвечала, приподнимаясь на носочки, чтобы быть выше меня. Наши языки встретились, смешавшись со слезами, растворившимися в нас. Поцелуй был медленный, но прошёл быстро, как и её слабость. В объятиях мы простояли пять минут. Затем она нехотя отпрянула, умыла лицо, надела очки. Все эти движения происходили, пока я стояла молча, наблюдая. Она словно не замечала меня, или это было в пределах нормы. — Мне надо идти, и тебе тоже, урок, — сказала она. — Угу. Молчание. Мы стояли, и я не знала, о чём она думает. Но слёз больше не было. На лице — что-то похожее на улыбку, а у меня внутри — ощущение, будто гипсовые ребра обволакивают грудь, восстанавливая её. — Встретимся после уроков? — тихо, нежно я спросила, боясь, что слова ускользнут. — Встретимся. Учитель улыбнулась шире, попрощалась и ушла. Я шла на урок биологии с широкой улыбкой на лице и весной в душе, когда медленно принимала эту зиму.