Одевайся тепло,на улице пусто.

На все объекты природы как и человека, распространяются законы физики. Я вновь опоздала на урок. По-моему, это была алгебра: свериться с расписанием я не успела, лишь посмотрела кабинет. За день до этого что-то говорили о смене уроков и ещё прочей белиберде. Залетев в кабинет, перед этим постучавшись просто для вида, я оказываюсь в классе. В совершенно пустом классе. Да, я не опоздала, а пришла раньше всех. Или пришла не в тот кабинет? Мысль утром зайти в нашу группу и посмотреть, что такого важного произошло, пока я спала, вчера показалась мне совершенно неуместной. Я уже проваливалась в сон, и поступающие сообщения в группе класса посчитала очередным ненужным обсуждением очередного ненужного дерь... — Аксёнова, ты что здесь делаешь? А вот и учитель алгебры, что хоть и поинтересовалась моим нахождением каким-то чёртом на её территории, хотя по факту ей было далеко и глубоко наплевать на меня. — Аааа… Я это… Ошиблась… Проворчав что-то, похожее на ответ, я вылетела из класса и, оперевшись на подоконник, решила всё-таки зайти в группу. Пять минут понадобилось, чтобы понять, что на первый урок перенесли физкультуру, а потом ещё пять минут — чтобы понять, что все решили на неё не идти. Видимо, я стояла со слишком огромными глазами — с пониманием и огорчением пропущенного завтрака. Да ещё и не накрашена, с мешками под глазами и одеждой из задн... — Аксёнова! Что ты здесь делаешь? Я опешила. День сурка? Или у меня имени нет? Но голос уже был совершенно другой. Другая частота, произношение да и, в принципе, человек. Повернув голову, увидела Ирину Александровну с журналом в руках и милой улыбкой на лице. Этой улыбкой я была удостоена почти всегда, но сегодня что-то не то. Глаза, что ли, стали более глубокими и заинтересованными во мне? — Ну… Школа же… Учусь… — А почему тогда не на уроке? — с нажимом, еле заметным, но присутствующим. Итак. Говорить ей или нет? Хотя что говорить? Что урока нет, потому что что? Потому что мы так решили? — Ну… Он ещё не начался… Ирина Александровна, видя мою растерянность и совершенно потерянные ответы, засмеялась. Возможно, я не до конца проснулась. Но… мне было не смешно. Она странно себя вела и неделю назад, когда я решила узнать элементарно, как у неё дела на пробежке. Она что-то проворчала, не обращая на меня внимания всё оставшееся утро. Конечно, потом она поинтересовалась моим состоянием, не проводить ли меня домой и не устала ли я. Я знаю порядок вопросов. Знаю интонацию и какое будет завершение. Заученная программа, её выполнение в механическом режиме и моя растерянность. Она продолжала видеться со мной, хотя я и сама от наших встреч многое брала. Переедание или кремовые булочки на ночь сильно били по фигуре, а особенно — по прессу, так что периодически приходилось контролировать поглощаемую еду и частоту тренировок. Но сейчас она смеётся, пока я совершенно её не понимаю. У нас всё было отлично: мы общались, и не чувствовалось никакого дискомфорта, пока в её классе, во время встречи наших глаз, всё изменилось. Она закрылась, а я убежала, не понимая, какая осмысленность тогда происходила. — Теперь я понимаю, почему ты сказала, что не пойдёшь на пробежку сегодня утром. Вообще-то не сказала, а написала, и не сегодня утром, а вчера вечером. Потому что… потому что блевала дальше, чем видела… Хорошо, что хоть не на себя. Спасибо Вике. — Не понимаю, о чём вы, — странно на неё покосилась, отлипая от подоконника, пряча взгляд. Она поспешно отошла от меня, словно ошпаренная, и я поздно поняла, что этот жест она оценила как нежелание с ней разговаривать. — От окна дует… — быстро рукой махнула в сторону этого окна и подошла ближе к учителю. Она понимающе кивнула и поёжилась плечами, ощущая, что герметик эти окна не видели, и пошла дальше. Не знаю, ждала ли, что я пойду вместе с ней или останусь одна, но я пошла. Она молчала, а я решила спросить хоть что-то. — Что вы поняли? Ей понадобилось время, чтобы понять мой вопрос, и спустя несколько пройденных нами классов она вернула на меня взгляд. — Вы провели увлекательный вечер… — она загадочно улыбнулась и повела бровями. Утро — не сильная моя часть, именно этим утром, ведь голова совершенно не понимала её. Так. Стоп. Я, конечно, выгляжу так, будто бухала всю ночь, но… — Я не пила, — саркастически ответила, отворачиваясь от неё. Почему-то стало… стыдно? Хотя такого я ничего не делала. Моё опухшее лицо так и кричало, что я совершенно не выспалась, но я совершенно точно не пила. Хотя планы были. Но не после того, как меня прополоскало и мне пришлось отправиться домой. Вика обиделась, перед этим она, конечно же, ржала как настоящий конь, да и лицо у неё приобрело лошадиные… — Но плохо себя чувствуете, — она улыбалась и говорила. Улыбалась не с целью задеть и поглумиться, а просто… как будто рада нашему общению. — Так сильно заметно? — Ты бледная, помятая… — Ну хоть перегара нет, потому что я не пила. Мой довод её не убедил, и она утвердительно кивнула: «Я, конечно же, тебе верю, сама была в твоём возрасте». Непонятным мне образом мы дошли до её кабинета. Она открыла дверь, перед этим подперев её ногой, и пропустила меня вперёд. Мол: «Заходи, заходи, мисс “я вчера не пила”». Ирина Александровна сказала мне располагаться, и я, ничего не придумав лучше, ибо лучше и не получилось бы, расселась в её кресле. Чуть покрутилась, откинулась и закрыла глаза. Меня мутило, голова стала кружиться; благо я не успела утром поесть, так что и выходить из меня ничего не могло. Настало тотальное расслабление, и я уснула… То, что я уснула, поняла не сразу. Поняла, когда открыла глаза и осознала, что была откинута в кресле, да ещё и с открытым ртом. Быстро его закрыв, развернула голову вправо, а там, на месте Ромы, вечно зависающего в телефоне, сидела Ирина Александровна и что-то чиркала в тетради. Надеюсь, не в моей. Прошлую тему я особо не поняла и смотрела ответы в просторах интернета, совершенно без решения. Для железобетонного, для моей головы в то время, убеждения сначала лабораторная была написана аккуратно, где я ещё что-то знала и была в этом уверена, а под конец буквы стали плясать, дабы: «У меня просто не хватило времени». — Проснулась, — широкая улыбка, озорной взгляд, так и кричащий о том, как мне верят. До звонка оставалось пять минут, и, подтянувшись, я удобнее уже села в кресле, конечно, перед этим намереваясь поменяться местами, но, опять же, меня остановили этим всезнающим взглядом. — Выпей чаю, поможет. Она продолжала что-то исправлять в тетради, и, к сожалению, я узнала почерк Никиты. Тот ещё двоечник. Хотя парень-то с головой и даже мыслящей, но совершенно не желающий учиться и постигать хоть что-то. Его мама умерла несколько лет назад, а отец как может тянет сына, но сын уже просто потерян. Он закрылся, замаскировался, и от вечно шутящего парня осталась лишь маска. Его шутки много кого задевали — не спорю, они были временами и правда стоящими и к месту, но по факту он брал слишком много внимания на себя. После школы наши пути разойдутся, и мы больше не встретимся. Точнее, встретимся. На его похоронах. Нелёгкая жизнь, собственный выбор, но это будет всё потом. Потом — не скоро. А сейчас я просто сижу и думаю о нём. Жалко его. Потерять маму… — Твою работу я уже проверила, — неутешительно начала Ирина Александровна, откладывая тетрадь Никиты и поднимая на меня глаза. Я поперхнулась чаем и, как умея маскировать это, отодвинула стакан, пытаясь вдохнуть воздух. — Почему не закончила? — кажется, она не увидела мой конфуз, зато я заметила пролитый чай у себя на юбке. Здорово. Свинья. — Закончила. — Это треть работы, — укоризненный взгляд и ухмылка. — Значит, я закончила на треть работы. — Ох, ладно… Я не хотела отвечать ей резко, но отсутствие настроения и совершенно невыспавшийся организм сам решал, какая реакция будет первичной. Учитель сжала переносицу, зажмуриваясь. — Я не пила, — решила всё-таки ей доказать, ведь весь её вид и надменность потешались надо мной. — Я поняла, — тихо ответила женщина, продолжая массировать переносицу, не открывая глаз. Сейчас они просто закрыты, и я могу сделать вывод, что у неё болит голова. Или не голова. Что-то болит. Бывает, в мою голову влетают совершенно опрометчивые, необдуманные идеи, которые сразу же воплощаются в реальность. Мне было важно, чтобы эта женщина мне верила. На потаённом, осознанном и внутреннем уровне — поистине важно. За все эти недели её закрытости от меня её не хватало мне. Я охнула, закатив глаза, и поняла, что моё представление прошло впустую — ведь женщина не видела, что я делаю. Наклонилась, оперевшись об стол руками, и приблизилась к лицу учителя, скрытому руками. Максимально оказалась рядом с Ириной Александровной — максимально в моём понимании, для достижения необходимого эффекта. Учитель замерла, почувствовав неладное, и медленно открыла глаза, пока я набирала в лёгкие воздух. Секунда — она открывает глаза, во вторую я дую на её лицо и быстро возвращаюсь в исходное положение. — Говорю же, не пила. Перегара же нет. Отпиваю чай — кстати, он оказался очень вкусным и очень сладким — и смотрю на реакцию женщины. Она нахмурилась и застыла. Всё. Я была уверена в своём дыхании: с утра я почистила зубы. Неприятно? Хотя что в этом такого? Поверь она мне раньше и не строй из себя вечно всезнающую с ухмылкой на лице — я бы не стала этого делать. Прошла минута, и женщина наконец оттаяла и стала быстро моргать, пока у меня внутри поселился страх. Всё-таки неприятно пахло? — Почувствовали? Ну, точнее, нет… То есть я не пила вчера, — её реакция ввела меня в маленький, непонятный шок, хотя, может, я сделала что-то не так. Но узнать я это не могу — никаких книг об этике поведения между людьми не читала. — Почувствовала, почувствовала. Тогда почему тебе плохо? Она прищурилась и пристально уставилась на меня в своём кресле. Голос приобрёл угрожающие нотки, а выйти из её класса хотелось всё больше. Она стала хищником. Не тем, что играется, выслеживает и даёт мнимую надежду избежать быть ужином, а тем, кто нападает, перед этим издав гортанный рык. Брови взметнулись вверх, а я поняла, что тупо молчала. Ну как тупо. Я впервые вижу её такую реакцию, такой холодный и опасный взгляд, что совершенно растерялась. Грудью чувствовала учащённый пульс, пока во рту пересохло. — Ну… Это… Просто вышло так… — я что-то мямлила, и было чёткое ощущение её доминирования надо мной. Она — мать, я — нашкодивший и провинившийся ребёнок. Ощущение мерзкое, опасное и неудобное. Я начала осторожно вставать, словно моё нервное движение может быть катализатором её нападения. Мне плохо. Не пила. А почему тогда плохо? Как-то об этом сразу не подумала, что придётся отвечать. — Я тебя не отпускала, сядь на место. Тихо сказала женщина, откидываясь на спинку школьного стула и устало выдыхая. Та маска зверя спала с лица, и сейчас она походила просто на измученного учителя. — С вами всё хорошо? — тихо спросила у учителя, что вновь сжимала переносицу. — Всё нормально, просто голова разболелась. — Из-за чего? — Из-за мыслей. — Каких мыслей? Я искренне интересовалась — до того момента, как она вопросительно не посмотрела на меня. Я сразу вспомнила этот взгляд. В детстве я была ещё тем попугаем, спрашивая у матери абсолютно всё. Мне было скучно, и обычная прогулка превращалась для неё в испытание. Почему трава зелёная и её не едят люди? А коты, как и я, любят шоколад? А мы поедем в Диснейленд? А кто такие геи? Если бывают голубые люди, то и розовые бывают, да, мам? А жёлтые? Про цвета и людей до сих пор помню разговор. В школе пацаны обзывали друг друга голубыми, педиками и многим чем другим, а я приходила домой и всё это выясняла у мамы. Благо потом я поменяла тему — хотя секс не поднимала, — но изрисованные тетрадные листы в виде хуя помню до сих пор. Со временем это всё прошло. Но взгляд учителя вернул меня в далёкое прошлое. Интересно, она такая же была? Любопытная, с неудобными вопросами, хотя сейчас сидит вся такая важная. — Так почему тебе плохо-то? Не секрет? — Да не особо секрет, — она была подростком, она поймёт меня. Хотя многие взрослые забывают о том, что были детьми. — Я обкурилась одноразки, и потом мне стало плохо. — Одноразки? — Ну, типа электронных сигарет, перекурила, — пожав плечами, ответила. И я бы пришла в школу с перегаром и интересным рассказом из прошлого вечера, если бы меня не стошнило через полчаса. Курила я много, часто и глубоко. А отправилась домой я отлежаться, а вся остальная компашка, собранная на квартире у Вики, осталась продолжать веселье. Когда я уходила, уже кто-то не стоял трезво на ногах, а Лёва решил пойти и купить настоящей травки после нескольких рюмок водки. В этом водоёме и взаправду черти водятся. Заинтересованный взгляд учителя поддал мне пинка рассказать, как всё было. Конечно, я опустила многие моменты и, сгладив углы, но ощущение и поверхностное представление у неё уже было. Она посмеялась, сказав, что и в своей молодости просыпалась далеко не в лучшем состоянии. Сделала ещё чай и посоветовала, если я соберусь пить, принять перед этим полисорб или активированный уголь. Совет и вправду действенный, но вот ещё учение и помахивание указательным пальцем о том, что курение — это «ай-яй-яй, как плохо», рассмешили меня. Я услышала звонок. А мы только разобщались. И по женщине видно, что ей приятна моя компания: она открыта, улыбка не фальшивая, а глаза чисты. — У вас есть следующий урок? — Да, пятиклассникам буду объяснять пространство и его свойства. — Ух, как интересно, — рассмеявшись, поднялась со своего недавно принятого места и потянулась. Ирина Александровна убрала бокал и сложила в кучку все тетради. — Спасибо вам. — Беги на урок, малыш. Тело застопорилось. И я не про своё. Стою и тереблю лямку рюкзака, а учитель прибирается на столе, не поднимая на меня взгляд. Иду медленно к выходу, ощущая телом, что «малыш» вышло случайно и ей сейчас неловко. Быстро попрощавшись, побежала на следующий урок, перед этим запнувшись о ребёнка. Общее состояние организма быстро восстанавливалось, и я вспоминала учительский чай. Душу грело, что приготовила она его с любовью, не разбудила и не прогнала с кресла, твердя о том, что все рамки приличия я перехожу. Адекватная реакция, забота и немного урока взрослой жизни. Я сидела на географии. Ко второму уроку подтянулась большая часть класса, остальная была не в лучшем состоянии. По рассказу Лёвы, травку всё-таки он нашёл. Ему было не впервой: некоторые ничего не поняли, другие расслабились. — Мне кажется, я влюбилась, — задумчиво произнесла Вика, держа во рту обгрызанную ручку. Мою ручку, любезно ей предложенную, потому что она не то что забыла, какие сегодня уроки — она в принципе ни черта не взяла, кроме своего тела. — Мне кажется, я щас обосусь, — скептически посмотрела на ручку. Её грызла и я ранее. — Блин, Жень, я серьёзно! — шикнула девушка, толкнула в плечо, а я от неожиданности свалилась со стула. Благо это была последняя парта, и падение никто не видел, кроме смеющейся Вики. Остальные повернули голову на звук удара и стали смеяться. Было смешно всем, кроме учителя и меня. Резко встав и поставив стул, села на место. — Я тебя на улице закопаю! — прошептала на ухо Вике. Потирая ушибленное плечо и грозно смотря на улыбающуюся девушку, стала списывать с доски материал. Вика ничего не писала, лишь рисовала на оторванном из моей тетради листе. Этот лист окажется в мусорке после окончания урока. — В своего этого… Как его там… — пыталась вспомнить имя парня, с которым мы группой недавно гуляли. — Нет, не он, — устало и быстро произнесла девушка и наклонилась к столу, чтобы нас не увидел учитель. — А кто? — Дима. — И что? — Что-что? — Что мне от этого Димы? — А. Ну познакомились вчера, друг Лёвы… — Так. Стоп, а ты рассталась-то со своим этим… Ну как его… — А, да. Сейчас, — она покрутила телефоном перед моим лицом и ответила будничным голосом, словно съела конфету. Бабушка часто рассказывала о вечной любви или о вечном выборе человека. Рассказывала, что сейчас сплошь да рядом инфантильное поведение, размытие моралей, а если простым языком — деградация. И с какого ракурса ни посмотри — везде будет «в наше время лучше». Бабушка говорила о моём слишком задумчивом и воздушном состоянии, о том, как я не готова к взрослой жизни, да и пора бы снять розовые очки. А спросив, что она думает о моей матери, то есть её дочери, я услышала почти такое же. «Дура, говорила выходить за него, вон Валерка за ней ухлёстывал, нормальный парень, а она, дура, в твоего отца вцепилась, видите ли, неземная любовь у них там». Любовь, может, и вправду была неземная, вот только ребёнок появился вполне материальный, а не только в мечтах. Порой думаю, как это — сойтись с человеком? Бок о бок пройти всю жизнь и не устать, не натереть мозоли или просто-напросто не приесться к человеку рядом. Колоссальный труд строится над отношениями, притирками и узнаванием своей половинки. Хотя какой там половинки — я единое целое, полноценная, и склеенная половинка мне не нужна. Как это — сойтись с человеком, с его мыслями, повадками, в общем, его миром? А если бы люди ходили с табличками о себе? Мол: «Алкоголик, созависимый и психически неустойчивый». «Циклоидный тип, морально истощённый, не верящий в людей». «Ребёнок внутри с возрастными изменениями в теле, влюблённый в жизнь без надобности восприятия действительного». Чтоб на табличках были все твои колючие и заманивающие в трясину качества, всё грязное белье. Чтоб посмотреть, прочитать характеристику на человека, оценить его начинку… и пройти дальше. Бабушка говорила маме быстрее выходить замуж — на детях строится будущее. А мама говорит: учиться, дети отнимают будущее. А я? А я сижу на уроке, пригнувшись, чтобы меня не видели, ещё и уши горят от моего падения и позора. В каждом временном столетии свои устои, в каждой стране свои правила и в каждой семье свои взгляды на жизнь. — А как ты поняла, что влюбилась? Моё долгое молчание и взгляд в занятую пустоту дали Вике спокойно думать о своём. Заметив моё задумчивое состояние, она отвернулась к окну, где вовсю падал снег. А ведь это всё не навсегда. Не навсегда я сижу на последней парте, «гасясь» от учителя. Не навсегда смотрю на Вику в подростковом возрасте. И не навсегда я сама в этом возрасте. Я вырасту, и придёт поганое, удручающее чувство чёрствости. Все взрослые — выросшие и покрытые коркой дети, позабывшие, что когда-то были детьми. А все дети забывают о том, что детство не навсегда. Всё не навсегда. И даже та татуировка у Ромы на рукаве, которую он тщательно скрывает, через годы будет удалена лазером. Долго, трудоёмко, больно и дорого, но удалена. Если даже татуировка не навсегда, то что говорить о любви? — Да я откуда знаю, Жень, как я поняла, что влюбилась. Просто земное, наделённое крыльями чувство. И я понимаю, что ты сейчас будешь смеяться, мол, в который раз одно и то же, но… и пусть. Вика задумчиво доносила до меня свою мысль, а я припоминала все её ранние заявления. Вика в поиске себя. Вика там, Вика сям. И пока Виктория Олеговна обучается в одиннадцатом классе и строит свою дальнейшую карьеру, Викусик под «Балтику 9» уплетает «косичку сыр». — Женёк, молодость дана для безумства. Признавайся в любви, целуй врасплох и падай, падай, отдыхай да вставай. Вся задумчивость и пелена из глаз девушки пропали. Жестикуляция увеличилась, и она уже вдалбливала в меня свою мысль. — Времени мало, Женёк. Не успеешь оглянуться, как у тебя отбирают соску и дают кислородную маску, потому что сам уже дышать не можешь. Глаза девушки горели синим огнём, дыхание участилось, и она сама завелась своей идеей, то и дело привлекая внимание учителя. — Вик? — Ммм? — Ты же обкурилась косяка, да? — Да, Жень, и я на месте не могу сидеть, хочется плясать. Я улыбалась, смотря на неё, ощущая себя как в фильме или киноленте, которую смотрю со стороны. — Женёк, ведь если хорошо с человеком, то какая разница на что там… Рука Вики оказалась у меня на плече. Увидев это, учитель попросила нас покинуть класс по причине… да вообще причин было много, и все крутились вокруг Вики. Смеясь, мы вышли из кабинета. Сразу же девушка стала нелепо танцевать и кружиться по коридору, идя туда, куда ведёт тело. Немного замявшись и закатив глаза на очередное представление подруги, я подбежала к ней и так же закружилась в вихре времени и своей молодости. Наши голоса и смех разливались по учебному заведению, и кто-то даже выходил и грозился рассказать всё директору, но нам было наплевать. Уже лёжа на кровати дома и смотря в белый, совершенно обычный потолок, я думала о словах девушки. Не париться и отдаваться моменту. Так хочется ощутить на себе это влюблённое чувство, но все, кто рядом, совсем не то. Я, конечно, влюблялась в мальчика из параллели, и мы даже несколько раз гуляли, и стены падиков видели наши поцелуи, но про таких говорят: «С такими лучше не быть, чем быть сильными». Так хочется ощутить маленькую пристань для себя и своих мыслей, довериться и окунуться в прорубь к другому руслу. Все эти мысли не выходили из головы, когда я выходила из дома или заходила в школу, магазин или приходила утром к отправной точке с учителем. Я привыкла к нашим встречам, и во время её отказа что-то внутри не шло, как шло обычно: шестерёнка давала сбой, отчего весь механизм скрежетал. Ирина Александровна часто бывала в задумчивом настроении и вновь обзавелась розами — такими красивыми, привлекательными и источающими свет, а я, как мотылёк, не способный пробраться из-за шипов к ней… Хотя к чему там ползти или лезть — мне непонятно, но стена есть, и перелезть хочется. В очередной день, когда был урок физики и, закончив раньше задание, я тупо уставилась на учителя, та что-то писала в журнале. Мы опять были на последней парте из-за того, что Вика не выспалась и решила доспать на уроке. Она думала так пять уроков подряд, но ничего не вышло, как, впрочем, и с физикой. Пока она искала формулы для своей задачи, я смотрела на учителя. Зачем? Потому что она позволяет. — О чём задумалась? — не отвлекаясь от своих каракуль, где-то перечёркнутых ручкой, а где-то заштрихованных корректором, проговорила девушка. — Как ты поняла, что я задумалась? — Ручку грызёшь, когда не с нами. — Блин, — убирая погрызенную насквозь ручку подальше от рук, откинулась на спинку стула. — Кстати, когда ты хотела сказать, что зависаешь с Иришкой? — В смысле? — я нахмурилась, смотря, что Вика написала в тетради. — Ну, вас видели, вы бегали по парку. Неправильно, да? Я утвердительно кивнула, и девушка поняла, в чём ошиблась, даже не уточняя, что в её понимании «неправильно», и уставилась вновь в тетрадь, высунув язык, начала заштриховывать. — А, не хотела рассказывать, замоталась что-то. — А я-то думала, космы свои к ней вплетаешь, чтоб поблажки были. — Зачем мне это, тебе и то нужней. Мы встретились двумя ехидными взглядами, а когда Ирина Александровна сказала, что до конца урока осталось пять минут, девушка ахнула и вновь вернулась в тетрадь. — А зачем ты с ней общаешься? Ну, я заметила, что много на неё смотришь, да и часто вообще пересекаешься, не считая ваши встречи утром, как у каких-то эксгибиционистов. — Причём здесь эксгибиционисты и утро? — я в непонимании уставилась на девушку, и она явно почувствовала это. — А при чём здесь ты и она? — Нравится с ней общаться. Что в этом такого? — Да ничего, не кипятись ты так. Вика вернула свой взгляд в тетрадь и поверх её «неправильно?» написала вновь неправильное решение. — Блин, сама не понимаю, зачем она со мной общается. Между нами такая огромная, хотя бы взять, временная яма, а до сих пор утром бегаем. — Может, нравишься ты ей. — И она мне нравится, — Вика быстро пустила на меня острый взгляд. — Ну, общаться… — Смотри, не влюбись в неё. Прозвенел звонок, свидетельствующий о неудачной работе Вики и моём вновь непонимании. Девушка стала быстро собирать свои вещи, что-то бубня себе под нос, а мои руки совершенно меня не слушались. Влюбись? В неё? В учителя? Весь оставшийся день, вечер и ночь из головы не выходила фраза: «Смотри, не влюбись в неё». Она мне просто нравится. Нравится на эмоциональном, физическом, умственном уровне, но не там, где начинается влюблённость. Хотя где она там начинается — эта влюблённость? Закона определённого или самого определения, как, например, у Бойля или Шарля, нет. Теперь на уроках физики я была сама не своя — так мне сказала Вика и Лёва, когда я просто втыкала в одну точку. Этой точкой часто являлась Ирина Александровна, объясняющая закон сохранения импульса для особо одарённых. Пока Вика с умным видом смотрела на доску и витала в облаках из-за какого-нибудь вышедшего фильма, я задумывалась. Ирина Александровна несколько раз на неделе надевала эту совершенно не подходящую ей юбку, но уже не так её обтягивающую. Та синяя блузка с четвертью рукавами теперь висела на ней. Она похудела, похудела заметно, и стало ей лучше, а я и не заметила. Вот что делает с человеком привычка. Я её видела почти каждый день и элементарные вещи не замечала. Хватило одного урока — моего внимания, полностью посвящённого учителю, — чтобы понять, что и она смотрит на меня. Она с увеличивающейся периодичностью бросала на меня взгляд, целенаправленно, и, увидев мои глаза, хмурилась, качала головой и возвращалась к своим заданиям. К концу урока она всё чаще бросала на меня взгляды и становилась заметно злее. В своём юношеском максимализме, призме цветов и с явно больной головой я подумала, что и я ей интересна. Правда, все мои домыслы разбились о берег, когда после звонка она попросила меня остаться. Я шла с улыбкой на лице, которую плохо скрывала; внутри по непонятным причинам образовались бабочки, долбящиеся в стенки живота и раздирающие его в надежде вырваться из западни. Дни помогли мне переосмыслить и понять, что я тянусь к учителю, и её открытость вместе с добротой и отзывчивостью отражаются на моём настроении как синонимы. Подойдя к Ирине Александровне и подождав, пока все ученики выйдут из класса, учитель села в своё кресло и скрестила руки на груди. Видимо, она не питает всей той трепетности по отношению ко мне, ведь весь её вид, а особенно лицо с гневным и тяжёлым дыханием, так и кричали, что мне хана. Улыбка сползла с лица, пока я понимала суть происходящего. Я со своей глупой, наивной влюблённостью совершенно отклеилась от мира, но учитель любезно и злостно решила пристрелить меня обратно к стене, с которой я сползла со своими сопливыми чувствами. — А почему больше не улыбаешься? Дай мне свою тетрадь, и, может быть, поулыбаюсь и я. Говорила с сарказмом, хотя её лицо не изменилось, оставаясь всё таким же чёрствым и чертовски недовольным. — Да я тему не поняла и… — начала оправдываться, мысленно давая себе подзатыльник. Ну и дура полнейшая, ещё подумала о чём-то запредельном, да ещё и несколько уроков подряд глазела на учителя… — И поэтому смотрела весь урок на меня? Я не доска, на мне ничего не написано! — с каждым словом тон её голоса поднимался всё выше, глаза становились больше, да и в принципе она злилась ещё сильней. Видимо, непонимание — моё кредо на эти несколько недель, потому что я опять ничего не понимаю. Ну смотрел на тебя человек — и что такого? Зачем сердиться и вводить меня в ступор? Впрочем, ступор быстро сменился раздражительностью. Совершенно непонятная женщина: сначала подпускает к себе, потом отталкивает, а под конец вообще сердится из-за пустяка. — Я просто не поняла тему, — спокойно сказала и внутренне пыталась успокоиться. Ни к чему повышать тон, здесь я заблаговременно виновата. — У тебя есть следующих урок? — устало произнесла женщина, видимо, сама понимая, что перегнула палку. — Нет. А у вас? — Также. Садись, объясню материал. Я удивилась, но, в принципе, не прочь провести время с женщиной, и поэтому села на первую парту, доставая тетрадь и ручку. — Учебник вытаскивай. — Его нет. — В смысле — нет? — нахмурилась Ирина Александровна, отвлекаясь от своих документов. — Ну, если таскать все учебники, то спину надорвёшь, а так мы с Викой договариваемся, кто какой учебник понесёт. — А-а-а, — она деловито покачала головой. — Именно поэтому на прошлом уроке вы у Миронина просили учебник. — С Викой неправильно поняли друг друга, — криво улыбнулась, вспоминая тот урок. Я забыла учебник, а Вика вообще не взяла хоть какой, поэтому пришлось искать, у кого его взять. Самым близким оказался Миронин, но тот вовсю не хотел отдавать учебник, поэтому пришлось минут десять его терроризировать, и по итогу он с матами швырнул нам его, говоря, чтоб мы отстали от него. Он сидел один, но мы ясно знали, что ничего он делать не будет, так что именно он был целью. Впрочем, мы с девушкой так же ничего не делали и спустя ещё десять минут отдали учебник обратно парню. Его лицо надо было видеть. Ирина Александровна протянула мне лист с заданием, и в момент, когда я его взяла, наши руки соприкоснулись невзначай, но потом женщина, пока я не успела убрать руку, накрыла мою своей. В голове был шум чего-то звенящего, но одновременно приятного. — Почему руки холодные? Это не было укором — простой вопрос, наполненный её улыбкой. Милой, открытой и простой. — Кровообращение плохое, наверное, — пожав плечами и неотрывно наблюдая за ней, ответила я. Она привлекательна и проста. Рыжие волосы, карие глаза и эта ужасная юбка, совершенно ей не подходящая, в совокупности привлекали меня. Она соткана из всего противоположного мне, но так завораживающе заставляет смотреть на неё. Пока в моём мозгу происходило переосмысление, учитель быстро, словно обожглась, убрала руку, прокашлялась и вернула свой взгляд к листам, буркнув мне возвращаться к заданию. — Сделала? — спустя семь минут поинтересовалась Ирина Александровна, даже не поднимая ко мне головы. — Почти. Заминка вышла на формуле, не знаю, какую подобрать, посмотрите? Учитель протянула руку, чтобы я дала лист, но этого я не сделала. Я кивнула в сторону соседнего стула, и женщина нахмурилась. — Хотите, я к вам подсяду? Чувствую, долго объяснять будете. Мило улыбнувшись и услышав её страдальческий вздох, она всё-таки села рядом со мной и стала разбираться в том, что я написала. Пока она говорила, я слышала её духи и запоминала их. Цветочные, ненавязчивые, которые к концу рабочего дня уже почти и не чувствовались, но близость дарила последние часы их аромата. — Всё правильно решила, молодец. Кстати, не думала, какие предметы выберешь в конце? — Уже решила, что будет биология. — А у Виктории? — она широко улыбнулась, понимая абсурдность Викиного желания и её знаний. — Она ходит к репетитору. — Она в задаче H₂O написала, ещё помимо того, что тетради часто путает. — Она не путает, просто у неё одна по многим предметам. — А-а-а, — учитель тихо рассмеялась, а я просто улыбалась. — Ну, я ей устрою проверку всего того, что у неё в этой тетради написано. Ирина Александровна повернула голову ко мне, уже просто широко улыбаясь. Смех прошёл, остались только поднятые уголки губ. Секунда, две, три — она отворачивается в сторону двери. В коридоре кто-то упал, следом послышался громкий смех детей, и вскоре вновь стало тихо. Четыре, пять, шесть — поворачивается обратно. На седьмой секунде взгляд хмурится от моего приближения, которое она не заметила. Восьмая секунда превращается в вечность, когда пазл складывается, и я прикасаюсь к её губам своими.