О паразитах, любви и прекрасных характерах, совсем не кратко

      Запахи преследуют его всегда и повсюду. Он не помнил, но, возможно, был сильно чувствителен к ароматам и ранее, а природа вампирского отродья возвела его обоняние к немыслимым высотам.       К сожалению, насладиться этим даром не представлялось возможным.       Гнилостное амбре городских подземий, в которых приходилось прятаться, если рассвет заставал слишком рано.       Липко-сладкий душок чужой похоти, интереса, кислого вина и пота — там, где он чаще всего искал своих жертв.       Будоражущий, заставляющий жадно скрипеть клыками запах крови в чужих жилах — всегда разный, горьчащий, как полынь, терпкий, как травяной настой, слабый, как подкрашенная водица в склянках целителей-шарлатанов, сладкий, как яркие леденцы на палочках, что повсеместно продают на ярмарках. Многообразие, всегда заканчивающееся лишь одним.       Тухлым, помоечным душком крысиной крови.       Везло, если к нему не прибавлялся запах его собственной мертвой крови, аромат, которому он никак не мог дать описание.       Запахи в особняке Касадора в принципе вызывали у него лишь тошноту.       Наверху — тяжелый смрад непомерной роскоши: дорогого дерева, дорогих вин, дорогих розовых масел, от вони которых непомерно слезились глаза. Запахи прекрасной, сводящей с ума крови, что изволил вкушать владелец дома.       Внизу — благоухание гнилья, страха и боли, отчаянья и мелких интрижек рабов, желающих выслужиться перед хозяином. И крови — пустой и мертвой.       Ему всегда хотелось повыбивать все окна, лишь бы избавиться от вечной тошноты, от смрада, получавшегося из слияния этих противоположностей.       Тогда он и представить не мог, что будет счастлив наличию у себя такого обоняния.       Когда он пришел в себя... Можно ли представить, что запах способен ослепить не хуже яркого солнечного света?       Ароматы обрушились на его приходящий в себя и медленно очухивающийся мозг сносящим все на своём пути бешеным потоком. Запах разогретых на солнце земли и камней, напитанных лучами трав пронизывал воздух насквозь и бил в нос сильнее самой лучшей крови, что когда-либо пил Касадор.       Кажется, он влюбился.       Он наслаждался каждым мгновением, проведенным под обжигающими когда-то лучами, жадно впитывал тепло и запахи, запахи, запахи...       Оказывается, он настолько влюбился во все это, что даже изрядно затосковал, с невольным разочарованием поглядывая на невидимое за тьмой солнце в проклятых землях.       На запах крови его спутников он перестал обращать внимание уже давно, хоть и не уставал отпускать двусмысленные шуточки. Их нельзя было попробовать — так подставиться он категорически не мог — нельзя было сравнить, насколько совпадают запах и вкус, и ему очень быстро стало скучно и неинтересно гадать.       И хотя с тех пор ему довелось перепробовать больше, чем за всю свою предыдущую жизнь, лишь один букет умудрялся соперничать с солнцем.       Не то, чтобы ему когда-либо доводилось бывать высоко в горах, но почему-то он был уверен: там в воздухе царит такая же умопомрачительная чистота. Запах вечного мороза, уходящих за горизонт прозрачных льдов и безобразно синего неба, запах настолько же яркий и искрящийся, как бесконечные снежные поля под восходящим, кажущимся обманчиво холодным солнцем.       Кровь, на вкус подобная глотку ледяной воды из бурной горной реки, идеально дополняла это ощущение. Обжигала самой своей морозной сутью бесконечного, безразличного величия, но дарила такое умопомрачительное ощущение свободы, простора и свежести, что одновременно бодрила тело и пьянила разум.       Разумеется, он был уверен, что такой волшебный — не сказать иначе — эффект крови чародею даровало то же создание, что и наделило своего потомка прелестнейшими чешуйками на симпатичном личике. Пожалуй, он бы даже не отказался поэкспериментировать и сравнить с кровью других драконьих потомков — в рамках хотя бы даже банального любопытства — но, вот досада, других чародеев, готовых самозабвенно подставить шею, под рукой не имелось, и выборки для "научного" опыта недоставало. Впрочем, наслаждаться чувством летящей эйфории от морозной крови это не мешало.       Но порой любую, даже самую бурную реку, можно запереть в собственном русле. Заточить в камень, возвести высокие непреодолимые преграды и оставить медленно умирать. Или ускорить процесс, влив достаточно яда.       Астарион покосился на идущего рядом полуэльфа. С момента их прихода во Врата Балдура настроение чародея стремительно скакало от стадии вселенского уныния до клокочущей злости и обратно, иногда притормаживая где-то посередине. Запах морозного утра в такие моменты становился настолько сильным, словно где-то там, в горах, сошла разрушительная лавина, жестокая в своем равнодушии, а холодные потоки разлились во всю свою ширь, питаемые тающими вековыми льдами.       Порой река ломает любые преграды на своем пути, стоит лишь дать ей немного времени.       Сейчас он даже немного жалел, что чародей отправился с ним. Вонь дворца Касадора, все такая же тошнотворная, смешивалась с ледяной прозрачностью, отравляя ее своим ядом, марая белизну грязными потоками, и от этого становилась еще отвратнее.       Ничего.       Он всегда хотел разбить все окна и впустить сюда ветер и солнечные лучи. Если все сегодня сложится удачно — когда все сегодня сложится удачно — здесь воцарится запах теплого солнца и бодрого морозного утра на горной вершине.       Сегодня все закончится.       Сегодня все начнется.       Сегодня он все изменит.