Кафе Воронов

Роллинс не напоминает о произошедшем на вечеринке. Как о всего лишь еще одной деловой встрече, пусть и прошедшей лучше ожидаемого. Успехом, не отменяющим рутины - и в понедельник Каза ждут все те же обязанности, что и раньше, не отличая день от всех прочих. Всё тот же обжигающий кофе, новости, расписание встреч и звонки, приглашения на благотворительные мероприятия и пара странных посетителей, прошедших с черного входа. Всё так же Роллинс то торопит его, то велит не отвлекать ерундой, и ничем не отличается от Роллинса каждый рабочий день - кроме пары взглядов, задержавшихся на нём дольше обычного. Взглядов, которые вполне могли показаться Казу. Взглядов, о которых он решает забыть сразу же, едва они отдаются тревогой и жаром сбегают по позвонкам. Игнорируя - как и всё, что его мучает. Лучшее решение, единственное - и, если подождать достаточно долго, он действительно вполне сможет забыть. О руке на своём бедре, теплом шепоте, стонах бедолаг за стенкой и всех тех ужасах, что успел увидеть и почувствовать. Если Роллинс не будет напоминать - и он не напоминает. Ни утром, войдя в офис, ни в перерывах между встречами, ни отправляясь на обед, ни возвращаясь. Привычкой, которую пора бы выучить и признать - Роллинс всегда выбирает вечер для худших новостей. Подлостью, как и всегда - он дожидается, когда Каз расслабится. Когда уже начнет думать, что о той проклятой красной комнате можно забыть, как о страшном сне. Останется в приемной без Аники, пунктуально упорхнувшей в шесть, и которая не станет свидетелем его ярости. Тогда Роллинс вызывает Каза в свой кабинет, и говорит - совершенно обыденно, не поднимая взгляда от бумаг. - У тебя есть день собраться. Завтра вечером водитель перевезёт твои вещи. Каз понимает, о чем он. Понимает сразу - назойливой тревогой, всегда остающейся на краю сознания. Понимает - и всё равно глупо спрашивает - как если бы это могло как-то отменить, отсрочить неотвратимое. - Куда? - Ко мне, конечно. Хочу, чтобы ты был под рукой двадцать четыре на семь. Это же не новость, верно? Читал свой контракт? Роллинс оставляет несколько росчерков подписи, откладывает документы в соседнюю стопку и берет следующий лист - пробегая взглядом. Ничего увлекательного, Каз сам проверял документы на подпись, но Роллинс всё равно читает - каждый, старательно усложняя лазейки для маленьких и больших афер. Давая время принять сказанное, понять, прочувствовать - и Каз замирает, перебирая в голове все возможные варианты реакции. Среди них есть даже тот, где Каз берет билет на ближайший самолет до Австралии и не возвращается больше никогда. - Что за недовольное лицо, не кисни. У меня не так уж плохо. Джакузи, приставка, что там еще сейчас любит молодежь? Явно лучше вашей университетской общаги. Не дождавшись ответа, Роллинс, наконец, отрывается от бумаг и бросает на него взгляд - совсем короткий, тут же принимаясь проверять что-то в почте. Возможно, Каз сам виноват. Возможно, он просчитался, когда подыграл на вечеринке, на переговорах с Греем, или когда был слишком уж старательным студентом-ассистентом; или когда помог с Хейлсом, или - когда не дал ему по морде сразу, едва Роллинс протянул к нему свои руки - или еще раньше. Когда впервые вошёл в это проклятое здание. Он сжимает набалдашник трости и думает о том, что ему не стоило брать этот чёртов подарок. - Ты наконец сможешь полноценно приступить ко всем своим обязанностям, - протягивает Роллинс, и довольство всё-таки проскальзывает в его голосе, липкое, как патока. Он листает почту, читая что-то, принимается отвечать - и звук клавиш похож на стук молоточков, заколачивающих гвозди в крышку маленького гроба Каза. Безразличных, безжалостных, неотвратимых, и, печатая, Роллинс продолжает - именно тем, что Каз боялся услышать. -  Большое упущение, что мы до сих пор до них не дошли. *** - Нам нужен новый план. Если совсем не знать Каза Бреккера - можно было бы сказать, что он в истерике. Чего, конечно же, не может быть - потому что не может быть никогда. Он меряет шагами зал их небольшой кофейни - уже полчаса, и трость мерно цокает по полу в такт его шагам. Так же, как делает всегда - перед тем, как выдать филигранное решение, и команда ждёт, не останавливая его и не отвлекая. У Каза Бреккера всегда есть очередной гениальный план - Б, В, З, Щ, какой угодно, туз в рукаве, пара фокусов - в которых он мастер. То, что всегда спасало Воронов - но в этот раз Каз тяжело опускается на стул в дальнем углу зала и вдыхает, закрывая глаза. Ему нужно подумать ещё. - Видимо, самые важные документы он хранит не в офисе, - как бы невзначай роняет Нина. - Мы так и не раздобыли ничего ценного. Инеж сидит на стойке - стройная и лёгкая - и не спускает с Каза встревоженного взгляда с тех пор, как он вернулся в кофейню. - Должен быть другой способ пробраться к его сейфу. Маттиас домывает посуду и принимается вытирать и расставлять чашки - своей ежевечерней обязанностью. Он делает это со всей педантичной старательностью солдата, и, глядя на него, легко можно решить, что сухость чашек куда важнее судьбы чести их босса. - Это, например, какой? - недоуменно хмурится Маттиас. - Я могу попытаться вскрыть камеры и электронные замки в его жилом комплексе, но не могу ничего гарантировать, - подает голос Уайлен. - И даже если это сработает, остается консьерж, охрана по периметру и его личная. Он сидит у стены, как обычно, едва отрывая взгляд от ноутбука, и Джеспер легко ерошит его золотистые кудряшки. Уайлен начинает цепочку попыток решения головоломки - уже начиная прощупывать детали; и остальные, будто только и ждущие отмашки, тут же присоединяются, примеряя варианты. Сложившейся командой - с боссом или без него, Вороны отлично знают свое дело, даже по мнению Черных Пик. С боссом или без него - они всё ещё пока не всесильны. - Камеры, консьерж, охрана, - качает головой Инеж, признавая. - Я не пройду мимо них всех в одиночку. - И уж точно я не буду пытаться перестрелять их посреди города, - вскидывает руки Джеспер, как если бы ему кто-то предлагал. - Тихо это точно не выйдет. Нина лакомится пирожным - одним из тех, что остались после закрытия. Украшенным вишенкой и посыпкой в форме сердечек - её любимым. - Если он сделает что-нибудь однозначное... - протягивает Нина, пробуя эту мысль, как очередной кусочек сладости. - Если тебе удастся заснять это на видео... Компромат тоже отличное оружие против таких типов. Прижмём его твоим возрастом, да и наверняка среди его дружков полно гомофобов. Для них его выбор станет сюрпризом. Да и сложно их обвинить... От одной мысли о подобном тошнота подбирается к горлу, и Каз крепче сжимает набалдашник трости. Ему нужны другие. Совсем другие идеи. - Исключено. - Тем более, он подписал контракт, - робко добавляет Уайлен. - У Роллинс Индастриз отличные юристы. - Просто идея, - пожимает плечами Нина, возвращаясь к пирожному. - Ну слушай, не станет же он тебя насиловать, - закатывает глаза Джеспер. - Опять-таки, для своего возраста он вполне ничего... Каз прожигает его взглядом, и Джеспер замолкает, поперхнувшись и заходясь в кашле. Ему приходится схватиться за спинку стула Уайлена, и тот нерешительно гладит его по руке, мало помогая ситуации. Ситуация - дерьмо. Не повод для шуток, и в кафе повисает неловкая тишина - знаменуя собой окончание попыток решения задачки повышенной сложности. Никто больше не предлагает идей - ни мерзких, ни шутливых; даже сам Каз. В тишине слышно, как Маттиас протирает и ставит чашки, и как Нина доедает последние крошки пирожного, собирая их с тарелочки. Джеспер возвращает способность дышать, и садится рядом с Уайленом, допивая его чай. Уайлен несколько раз клацает мышкой и вздыхает, пожимая плечами. - Не соглашайся, - говорит Инеж, помогая ему, наконец, принять решение. - Это того не стоит. Чётко раскладывая по чашам весов доводы и сомнения. Напоминая о том, ради чего он затеял весь этот нелепый спектакль. Ради чего открывал глаза по утрам каждый день своей жизни с тех пор, как ему исполнилось десять. Ради чего дышал, жил, ел, спал, врал, юлил, крал, бил, предавал, терпел боль и вставал снова. Ради чего сделал каждую мерзость, которую ему пришлось совершить. Это то, ради чего Каз, не задумываясь, позволил бы сломать каждую кость в своём теле. Это стоит всего на свете. *** Первую неделю Роллинс словно вообще не вспоминает о Казе Бреккере в своём доме. Каз действительно получает роскошную комнату - размером со всю их кофейню, с кроватью, на которой с удобством могли бы разместиться пять таких Казов В одной из ванн у Роллинса правда есть джакузи, в гостиной - приставки всех видов, а на кухне можно найти перекус на любой вкус, от драже всех цветов радуги до нескольких полок холодильника, забитых мороженым. Так, как дети представляют себе истинное богатство - лишний раз напоминая, что ради всех этих мелочей Роллинс, не смущаясь, легко переступит через детские трупы. В этом доме, несмотря на всё изобилие, пространство и дороговизну - Каз не может избавиться от ощущения пустоты. Сам себе не признаваясь - пожалуй, он отвык от одиночества. Глядя на приставку, он легко может представить Джеспера с Уайленом на подушках перед экраном, пихающихся, со смехом орудующих джойстиками. Может быть, даже Маттиас бы к ним присоединился. Нина бы надкусила каждую из конфеток на кухне, пробуя, а Инеж так пошли бы изысканные туалетные столики и шелковые простыни. Каз легко может представить воронов, заполняющих эти просторные апартаменты - теплом, несмотря на то, что их шум обычно так раздражает его вечерами. Теперь вечерами Каз остается один. Даже Роллинс не цепляет его своими придирками и пошлыми намеками. У Каза есть два варианта объяснения такому переменчивому настроению. Первый предполагает, что у главы огромной корпорации, ведущего несколько многомиллиардных сделок и побочные криминальные делишки, всё же есть какие-то другие занятия, кроме как пытаться облапать его задницу. Второй заключается в том, что Роллинс разводит его, дразня, как какую-то глупую девчонку - томя ожиданием. То, на что Каз не поведется ни за что и никогда, насквозь видя его бесчестные трюки. На работу они ездят по отдельности - начиная день каждый в своём режиме и почти не пересекаясь. Роллинс действительно по утрам отправляется на пробежку, а Казу нужно успеть с новостями и кофе - теми обязанностями, от которых его не освобождает то "положение", о котором не устает напоминать Роллинс. Нормальными обязанностями, и Каз готов приносить ему кофе хоть каждые три минуты - пронеся над рвом с аллигаторами - если это избавит его от всего того, что предполагают особые пункты контракта. Возвращаются они вместе лишь однажды - уже затемно, вымотанные после особенно долгого рабочего дня и затянувшихся переговоров. Вместе сидят на заднем сидении чёрного Ауди, который Роллинс использует для самых официальных и скучных дней - и перебрасываются лишь парой слов за всю дорогу. Как будто даже Роллинс может уставать, и Каз смотрит в стекло, стремительно покрывающееся каплями дождя - на несущийся мимо город, и чувствует коленом его тепло рядом. Он уже знает это чувство. Когда он рядом - и, кажется, что всё худшее, наконец-то, будет позади. Знает, что худшее только начинается с этого чувства. Ни водитель, ни горничные, ни охрана не задают вопросов - только множа растущую неловкость. Которой и без того в избытке в их положении. Неопределенность, зыбкость, напряжение - скручивающиеся замедленной ядерной бомбой. Неловкость множится и множится и множится с каждым днём - пока однажды Роллинс не делает, наконец - хоть что-то, вспомнив о Казе Бреккере в своём доме. Пока у него не находятся время и силы на его не такую уж новую игрушку; или он решает, что уже выждал достаточно. Роллинс проходит мимо Каза перед обедом - и бросает, мимоходом, как одну из очевидных рабочих задач. - Сегодня ужинаешь со мной. Предупреди повара об аллергиях. Каз уже знает номер его повара. Как и его горничных, домоправительницы, водителей и охраны - знание, которое очень может пригодиться, если применять его аккуратно. Передавать распоряжения от имени Роллинса, примелькавшись его ассистентом - такие, какие однажды они не догадаются перепроверить. Каз собирает контакты - кирпичиком будущего плана, который уничтожит Роллинс Индастриз.  Если Каз до этого доживёт.  Роллинс не дожидается ответа - идёт дальше к лифту, оставляя его с теми же заботами, что и раньше - и с еще большими. Аника заинтересованно поглядывает на него, но не спрашивает - всё поняв до отвратительности верно.  О проклятом ужине Каз думает весь остаток дня, едва не перепутав цифры отчёта и пару раз прокрутив в голове план побега. Стоит воспользоваться им или нет - зависит от того, что именно ждёт его за ужином, и проблема заключается как раз в том, что Каз не может как следует оценить опасность. Что его ждёт? Очередные непристойные шуточки и пара насмешек? Неприятно, несмертельно, и это он может пережить ради того, чтобы оказаться еще немного ближе к своей цели. Будет ли Роллинс опять распускать руки? Насколько далеко он зайдет на этот раз и сколько Каз сможет вынести перед тем, как выдаст себя и сломает ему руку? Будут ли цветы? Свечи? Какая пошлость.  Каз не знает. Не знает и не уверен, хотел ли бы знать - если быть до конца честным. Тогда у него не осталось бы ни малейшего повода рискнуть. До ужина Каз успевает добраться до апартаментов Роллинса, принять душ и выбрать один из купленных для него костюмов.  Он не собирается облегчать Роллинсу задачу или подыгрывать в фарсе - но и не может позволить себе выглядеть оборванцем, когда Роллинс разряжен как павлин. Не может позволить себе показать страх или неуверенность. Не может позволить себе бояться. Каз тщательно рассматривает себя в зеркале, оценивая - сгоняя намёк на какое-либо выражение с лица. У него была почти половина жизни, чтобы этому научиться. Сначала он застегивает рубашку на все пуговицы до последней, а потом, немного подумав, все-таки расстегивает обратно две верхние и приглаживает волосы. Ужинают они во второй, зеленой гостиной - гораздо меньшей, чем основная, обставленной в ретро стиле. Мебель в ней из массива, текстурой дорогого дерева вместо современных решений, на полу - мягкий ковёр, и искусственный камин потрескивает, создавая фальшивый уют. Когда Каз приходит, на стол уже накрыто, прислуги нет, и Роллинс ждёт его - ждёт хотя бы этим вечером, и Каз не мог отказать себе в крошечном удовольствии опоздать. Нет ни цветов, ни чёртовых свечей. На Роллинсе домашняя одежда, совсем не похожая на строгий костюм, который выбрал Каз - и он добавляет еще один пункт к списку его грехов. Бархатный халат винного цвета, шёлковые штаны с рисунком ярких южных птиц - Роллинс совсем не выглядит раздосадованным, и хмыкает, окидывая Каза взглядом. Он не комментирует ни его опоздание, ни нелепый костюм - и Каз медленно, напряженно опускается на стул напротив. Вместо этого Роллинс закидывает ногу на ногу и отпивает глоток вина - словно они собрались, чтобы отлично провести время. - Мы с тобой так и не познакомились как следует. Отличный вечер, чтобы исправить эту оплошность. - Такой же, как любой другой из вечеров. Ничуть не смущаясь его тона, Роллинс накладывает себе на тарелку несколько закусок и отправляет в рот тарталетку. - Расскажи мне о себе. Как учеба? Каз был на парах два раза за весь семестр - пустая трата времени, увы, необходимая для легенды. Он даже не был уверен, что эта часть пригодится - но Роллинсу приспичило изобразить интерес, и Каз хвалит себя за предусмотрительность. Благодаря ей ему есть, что рассказать, чтобы не породить в Роллинсе ненужных сомнений. Он тоже отпивает вина и думает о том, что ему понадобится гораздо больше, чем пара бокалов этим вечером - после того, как закончится пытка ужином. - Нормально. Справляюсь, хотя иногда приходится зубрить по ночам, - Каз понимает, что должен выдать что-нибудь правдоподобное, и добавляет, вложив всё своё раздражение. - Препод по финансам совершенно невыносимый зануда. Подумываю его отравить. - Какой свирепый. Выходит, не только насчёт меня тебя посещают такие мысли. Даже не знаю... Мне стоит ревновать? - Вам виднее. Ревнуете? - Пока нет. Роллинс хмыкает и подливает им еще вина. Накладывает им обоим горячее - и Каз бы предположил, что миллиардеры должны питаться только черной икрой с лангустами с утра и до вечера, но на ужин у них обычное мясное рагу. Домашнее, простое - напоминающее об уюте, как и вся комната вокруг. Фальшивое. У Каза нет аллергий - его тело и без того позволяет себе больше слабостей, чем стоит, но - кусок не лезет ему в горло. - Не любишь финансы, а я бы поставил на то, что твоя мама их преподаёт. Очень расчётливый мальчик. Кем работают твои родители? - У меня нет родителей. - Сирота? Что ж, очень удобно. Можно не беспокоиться, что техасский папочка наведается с обрезом, чтобы предъявить за твою поруганную честь. - С этим я прекрасно справлюсь и сам, без техасского папочки. - Уверен, что ты захочешь? - спрашивает Роллинс с хитрой улыбкой. Ничуть не смутившись и даже не пытаясь изобразить хоть каплю сострадания сироте, Роллинс с аппетитом ест из своей тарелки. Так же неспешно, с удовольствием, он мог бы есть, даже если бы сиротские дети в слезах замерзали в канаве прямо на его глазах - в этом Каз ничуть не сомневается. - Есть девушка? Каз собирается с силами, чтобы что-нибудь съесть - он так и не успел на обед, но слова Роллинса отбивают у него даже зачатки голода. Роллинс посмел предложить ему подобный контракт, предполагая, что у Каза может быть девушка. Конечно же, это его не смутило бы тоже. Каз медлит, пытаясь решить, что будет выгоднее - наличие девушки или её отсутствие, и, пока он решает - Роллинс принимает промедление за ответ. - Нет? Всё-таки мальчик? Роллинс успевает съесть еще несколько кусков, наколоть на вилку кусочек сыра и выпить еще вина прежде, чем Каз понимает - он над ним издевается. Это раздражает, лишает терпения, грозит вырваться излишне резким ответом, но Каз уже знает - это не худшее, что может произойти за вечер. Немного насмешек Каз может ему позволить - если это будут только насмешки. - Нет. - Какая прелесть. Да ты просто сокровище, Бреккер. Ни семьи, ни любимой... Находка для маньяка. Видимо, его шутка должна пугать - вот только еще неизвестно, кто из них, в итоге, способен на большую жестокость. Каз выдавливает из себя улыбку и думает о том, как у него еще будет шанс удивить Роллинса. Роллинс неспешно ест, и Каз заставляет себя тоже проглотить несколько кусков. Обстановка располагает к расслабленности - и именно поэтому заставляет напрячься только сильней. Свет приглушен, камин потрескивает искусственным пламенем, и аппетитный запах пищи разливается над столом, притупляя внимательность. Тепло. Вкусно. Уютно. Напоминает о том вечере, когда Роллинс приезжал в их приют, и они с Джорди ели досыта впервые в жизни. Каз запрещает себе вспоминать тот вечер - и делает осторожный глоток из бокала, прогоняя воспоминания. - Выпей еще. Каз с удовольствием бы выпил - опустошил бы целую бутылку, в лучших традициях Джеспера, а потом ещё одну - пока алкоголь не смоет все воспоминания до последнего. Или утопит его в них окончательно. Он бы вливал в себя бокал за бокалом весь вечер - тем, что ему действительно хочется. Что он не может себе пока позволить, не может ослабить контроль. Не при Роллинсе. Только не при нём. - Я больше не хочу. - Это не предложение. Я сказал "выпей". Каз мог бы отказаться. Мог бы уйти прямо сейчас - в свою комнату или из этого дома, в квартиру Воронов, Мог бы - но Роллинс подливает ему еще вина, а Каз отпивает еще глоток - и еще один, и еще, чувствуя, как медленно отпускает сжатые до спазмов мышцы. - Именно, вот так лучше. Какой-то ты напряженный и скучный, Бреккер. Расслабься. Каз не собирается расслабляться - не собирается никогда, даже во сне, но особенно - с ним рядом. Роллинс встаёт, утратив интерес к столу, и отправляется резному комоду, стоящему стены. Притягивает ближе виниловый проигрыватель и щелкает кнопками, включая. Выпендрёжник. Пластинки стоят на полках ниже, и Роллинс принимается изучать их, с преувеличенным интересом выбирая музыку для издевательств. - А давай-ка потанцуем. - Что сделаем? - Что за дефективный ассистент мне достался. У тебя проблемы еще и со слухом? Есть еще что-то, что мне следует знать? "Ты даже не представляешь" - подсказывает Джорди в его голове, и Каз сжимает зубы, не давая ему высказаться. Не сейчас. Позже - позже он скажет всё, что захочет, до последнего слова. У него было много лет, чтобы подобрать слова. - Я не танцую, - отрезает Каз. По крайней мере что-то, что он точно всегда успешно избегал. Он приподнимает трость, демонстрируя - на случай, если Роллинс умудрился забыть о том, что сам же заметил. Хромота всегда была отличным отвлекающим маневром и достаточным извинением - хоть чем-то компенсируя утраченную ловкость. Была защитой, но Роллинс со смешком закатывает глаза - как если бы Каз был ребенком, пытающимся обмануть его совсем уж примитивной ложью. - Бреккер, ты каждый день пешком ходишь на двадцатый этаж. Не надо заливать мне, что ты не можешь немного подергаться под музыку. Это не просьба. Тебе же всё ещё нужна эта работа? Плевать Каз хотел на эту работу - но об этом Роллинсу тоже все еще рано знать. Не принимая возражений, Роллинс выбирает одну из пластинок, кладёт её на диск и опускает иглу. Поморщившись, Каз встает из-за стола, оставляет трость и делает несколько шагов в центр комнаты. К счастью, места совсем немного, ковер мягкий, не подходящий для танцев, и остаётся только ждать, пока Роллинс от него отстанет, вдоволь поизмывавшись. Не самое страшное, что он мог потребовать. Что всё ещё может. Звук немного хрустит, а потом раздаётся весёлая ритмичная музыка - и Каз едва сдерживает облегченный выдох. Определенно, не самое страшное. Роллинс хмыкает и принимается двигаться вокруг него, иногда шутливо пихая. Вовлекая за собой - всё никак не собираясь отставать, и, закатив глаза, Каз тоже неловко двигает руками и ногами. Не особо похоже на танец, но, видимо, цель и не в этом. Вино немного кружит голову, музыка незнакомая и лёгкая, и Роллинс иногда подталкивает его, совсем легко касаясь - превращая недо-танец в игру. - Вот видишь, не так уж это непосильно для такого талантливого мальчика. Казу не кажется это ни очаровательным, ни смешным. Он просто ждёт, когда же это, наконец, закончится - а потом мелодия меняется. Становится медленной и лиричной вместо весёлого бодрого ритма, и Каз едва сдерживает разочарованное проклятие. Именно то, чего и стоило ожидать - и чего Каз до последнего, изо всех сил надеялся не услышать. - Как раз передохнёшь. Роллинс притягивает его к себе - за талию, привычно положив ладонь; словно уже ни раз так его касался. Так и было, и тело тут же деревенеет, возвращая ослабшее было напряжение. Музыка разливается по комнате - становясь ненавистной, как звук будильника, и Каз отчетливо ощущает его руку. Его близость, тело совсем рядом, его плавные движения, его такой знакомый запах - через слои ткани, которые делают касание хотя бы выносимым. Дешёвым, насквозь пошлым приёмом - Роллинс изображает с ним медленный танец, двигаясь под музыку, и рука его мягко гладит поясницу. Спину, словно успокаивая, тело касается тела - увлекая, двигаясь в едином ритме, и Каз чувствует, как быстрее бьется то ли его, то ли чужое сердце. Роллинс тянется - конечно же, тянется к его шее, щеке - не касаясь, гладя дыханием, и Каз чувствует мурашки, в ужасе разбегающиеся по коже. Парализующие, делающие его неловким, медлительным, не способным на правильные реакции - и вместо того, чтобы отстраниться, хотя бы уйти от близости - Каз просто смотрит, как Роллинс приближает к его губам свои губы. Видит совсем близко - его рыжую щетину, кожу с бледными веснушками, и то, как замирает он - так и не касаясь. Дыхание его обжигает, рука тяжелым теплом лежит на талии; Каз чувствует, как вдыхает он, как выдыхает - и не может отстраниться. Не может двинуться - вообще, чужой кожей, оказавшейся слишком близко - и тело начинает охватывать мелкая, частая дрожь. Каз ощущает его взгляд тяжело и неотвратимо, как касание. Как наждачку, сдирающую кожу, как ожог. Покалыванием на губах, спазмом мышц - и губы приоткрываются просто потому, что ему надо, наконец, вдохнуть как следует; но он не может вдохнуть. Как если бы сам воздух был отравлен рядом с его губами - и, вдохнув его однажды, потом невозможно будет забыть этот вкус; ядом, меняющим саму природу тела. Пекка не касается его губ - нет, только смотрит, и говорит - мягко, тихо и удивленно. Как если бы, несмотря на все свои слова, пошлые шутки, касания и этот нелепый ужин - он действительно никогда не думал об этом всерьез. Как если бы для него самого была неожиданна эта мысль. - Надо же... Я бы правда тебя трахнул, Бреккер. Слова его отдаются в груди глухим, тяжелым толчком, и разбегаются щекоткой по телу - до самых кончиков пальцев. Ладонь на талии не двигается, не скользит ниже - и всё равно вдруг ощущается тяжелее на несколько тонн. Роллинс произносит это вслух - то неловкое, тревожащее, отвратительное между ними, и Каз понимает две вещи. Во-первых, все это время Роллинс просто издевался - именно так, как и он предполагал, получая удовольствие от самого факта пошлости и несуразности. Во-вторых... И мысль теряется, не в силах осознать, описать, даже подступиться к тому, что может скрываться дальше. Каз гонит её прочь, не давая оформиться, коснуться - того ужасного, неназываемого - и понимает отчетливо, запоздало и неотвратимо. Пора бежать из этого места. Наплевав на всё, что он может украсть и всё, что может разрушить. Не медля ни секунды. Бежать, не оглядываясь. Бежать, если он хочет сохранить рассудок. - Я плохо себя чувствую. Могу я пойти к себе? Губы его шевелятся, но Каз с трудом узнает свой голос; всё ещё хрипловатый - но мягкий, растерянный и тихий. Роллинс не отпускает его, но держит мягко - так, что никакого труда не составило бы отстраниться; вот только - Каз не может этого сделать. Не может сделать этого сам. Роллинс смотрит на него - с сомнением, словно решая, стоит ли верить его просьбе; с сожалением, словно хотел бы не верить. Он мог бы приказать остаться - как приказал пить, танцевать и участвовать в этом нелепом фарсе. Мог бы попытаться - облегчая Казу задачу. Вновь превращаясь в капризного самодура - и никого кроме. Того, кому Каз легко может едко ответить и крепко врезать, но - Роллинс сглатывает и отпускает его, отстраняясь. Без его тепла рядом тело вдруг чувствует себя обманутым, брошенным - и Каз впитывает это чувство, как долгожданный глоток кислорода. Правильное. Привычное. Именно то, которое ему нужно. "Не станет же он тебя насиловать". - Как скажешь. Ядовитой, опасной болезнью - сердце действительно, сбиваясь, часто бьется в груди, как в лихорадке. Каждая лишняя секунда с ним рядом отравляет, путает мысли - возвращая в памяти что-то иное, кроме ненависти и мести. Смертельно опасное. Глупое. То, что может чувствовать только жалкий слабый мальчишка - а не Каз Бреккер. То, что уже однажды его погубило.