Кафе Воронов

Помимо очевидной - жизненно необходимой цели, у перчаток есть еще несколько немаловажных плюсов. Когда все привыкают к тому, какой ты чудак, повернутый на стиле - или обгорел, или с витилиго, или потерял пару пальцев - они видят перчатки просто неотъемлемой твоей частью. Капризом или личным секретом или поводом для быстро наскучивающих сплетен - забывая о еще одной детали. Хочешь спрятать что-то - спрячь на видном месте. Трюком, превращающим слабости в удары. Перчатки не оставляют отпечатков пальцев. Без отпечатков пальцев Роллинс не сможет доказать, что именно Каз вскрыл его сейф. Даже если будет уверен в этом, даже если решит привлечь закон - на что Каз закладывает всего несколько процентов вероятности. Скорее, он использует, чтобы поквитаться с ним, куда менее легальные методы - вроде своих знакомых из Чёрных Пик, но он об этом Каз подумает после. Если вообще успеет раздобыть что-нибудь ценное - в чем он тоже ничуть не уверен. Времени у него совсем мало, и Каз понимает - лучше было бы дождаться, пока Роллинс уйдет на работу и окажется на расстоянии нескольких километров от собственной спальни. Прикинуться больным - раз уж это сработало прошлым вечером, остаться дома, использовать пару Нининых пилюль, чтобы обмануть врача, если понадобится. Не рисковать. Он никогда не любил рисковать - но не может позволить себе оставаться в этом доме дольше ни на минуту. Он направляется сразу в спальню, не тратя время на другие комнаты. Анализируя Роллинса, Каз готов поставить - ставит всё, что есть - на то, что самовлюбленный мудак наверняка хранит всё самое ценное как можно ближе к своему телу. До спальни Каз добирается, не попавшись на глаза ни горничным, ни той паре камер, что следят за внутренними помещениями - хоть какой-то пользой от недель, что он провел в этом доме. Роллинс на пробежке - как и каждое утро, и по расчетам Каза у него есть полчаса на то, чтобы найти, где он прячет доказательства своих преступлений. Найти хоть что-нибудь. Расчёт, который уже подвёл его однажды - но Каз старается успокоиться и взвесить риск. Худшее, что может случиться - Роллинс застукает его и выгонит - и это все ещё лучше, чем... То, что может произойти, если Каз останется. Он покинет дом Роллинса сегодня же - в любом случае, с компроматом или без него. Заберет всё, что может, и уберётся отсюда. Как можно дальше. В спальне Роллинса он в первый - и в последний - раз. Тихо закрыв за собой дверь, Каз быстро осматривается, отсекая заведомо ошибочные варианты. Выглядит спальня Роллинса приличнее, чем он мог представить - если бы вообще её представлял. Нет огромных золотых львов, безумных расцветок обоев и штор, вроде его костюмов, ни балдахина, ни лепнины, ни хрустальных люстр и звериных шкур. Кровать огромная, еще расправленная - как и представил бы Каз, но белье нормального, песочного цвета. На прикроватной тумбочке графин с водой, стакан, книга - ничего кроме, и Каз пропускает её ящики, не тратя время. Он не хочет знать, что там может оказаться - но явно компромат иного свойства чем тот, что он ищет. Ковер на полу яркий, с абстрактным зелено-золотым рисунком, и Каз делает несколько шагов в центр комнаты, стараясь думать быстрее. На небольшом письменном столе небрежно разбросаны какие-то бумаги, лежит ноутбук и несколько нераскрытых посылок. В них может быть что-нибудь интересное - но не настолько, чтобы терять драгоценные минуты, пытаясь их незаметно вскрыть. Каз быстро просматривает отправителей, запоминая, и кладёт посылки на место - ровно так, как они лежали. Не то. Не то. Не то. В спальне Роллинса на удивление пусто - почти нет места, чтобы хранить секреты, и Каз раскрывает гардеробную, быстро прощупывая её содержимое. Вешалки заполняют костюмы всех цветов радуги, платки, пальто, плащи и рубашки, есть даже пиджак с принтом леопарда, и, поморщившись, Каз отодвигает его и добирается до задней стенки. Пальцы его умело и тихо простукивают стенки и дверцы, выискивая полости - но их нет, и Каз выдыхает, напоминая себе успокоиться. Мог ли он ошибиться? Может быть всё, что угодно - но очень, очень маловероятно, и Каз заставляет себя подумать лучше. Вспомнить комнату - до мелочей, Роллинса - пропуская ненужные воспоминания. Напротив кровати, между столом и кожаным креслом, висит картина. Чуть дальше, чем заканчиваются стены гардеробной - оставляя за ней пространство. Какая-то бездарная мазня с собаками, играющими за столом в карты - яркая и цепляющая внимание настолько, что Каз сперва её пропустил. Он выскакивает из гардеробной, приподнимает картину и видит за ней именно то, что ожидал. Дверцы новенького, классного сейфа. Каз бросает взгляд на часы - время еще есть, аккуратно снимает картину и достает набор отмычек. Задачка предстоит непростая, он пробегается пальцами по инструментам, выбирая самый маленький - для начала, и примеривается к замку. - Да ты совсем обнаглел, Бреккер. Средь бела дня? Пожалуй, больше всего Каз испытывает облегчение. Не досаду, не страх, не стыд от прокола - облегчение, перекрывающее все прочие чувства. Наконец, закончится этот нелепый цирк. Больше ему не придётся притворяться, терпеть пошлые шуточки, двусмысленные намеки и чужие руки в совсем не подходящих для этого местах. Вздохнув, Каз медленно убирает отмычку в набор, осторожно откладывает его в сторону - и только потом оборачивается. На Роллинсе чёрный обтягивающий костюм для бега - несмотря на тайтсы и шорты куда больше похожий на пристойную одежду, чем его обычные наряды. Он стоит, сложив на груди руки, и, судя по тому, что он еще не вызвал охрану - собирается сначала поиздеваться. - Что, скажешь, соскучился по мне? Не мог дождаться? Врать глупо. Глупо и жалко, и Каз не собирается отпираться. Он встает прямо, встречая его взгляд - и отвечает холодно и резко. - Нет.  - Пытаешься меня ограбить. Серьёзно? Роллинс спрашивает без крика - но в его взгляде больше нет ни обычной вальяжности, ни любопытства, ни даже насмешки. Усталость, что-то, похожее на обиду, раздражение, даже не настоящая ярость - и совсем нет удивления. Отсутствие удивления бесит Каза больше всего. - А что ты думал? Что я в восторге от твоих домогательств? Что я терплю тебя безвозмездно? - Не думал, - соглашается Роллинс.  Примирительно. Терпеливо. Опасно.  Он поворачивает ручку двери, закрывая её за собой, снимает с бицепса пульсометр, с шеи - наушники - и откладывает их на комод. Как если бы ему было некуда спешить. Как если бы он был полностью уверен в своей власти - в своем доме, со своей охраной, дежурящей у входной двери и экстренной кнопкой под рукой. - А что думал ты? Что я полный идиот? Думал, можешь рыться в моих делах, разнюхивать в своё удовольствие, красть мои документы? Как ты сказал... безвозмездно? Он знал. Конечно, Пекка Роллинс знал. Не всю правду - только ту, где амбициозный студент пробрался в его дом вовсе не покоренный его невероятным шармом. Где он примеривался отмычками к замку его сейфа - часть, которой вполне достаточно для того, чтобы доставить ему массу неприятностей. - Мы договаривались. Ты подписал контракт. Хотел что-то раскопать? Я дал тебе такую возможность. Я был очень, очень щедр. Терпелив. Факты он перечисляет, как свою великую заслугу - роскошный подарок от такого потрясающего щедрого миллиардера, который посмел не оценить наглый мальчишка. Практически благотворительность - ненасытным, вечно голодным и требующим больше детям Африки, которых проще было бы перестрелять - но, что поделать, современная мода. Закрыв дверь на замок, Роллинс осматривает Каза - тщательно, неспешно, решая, что же теперь с ним делать - и Каз не собирается радовать его, торгуясь, выпрашивая снисхождения или пытаясь юлить. У него всё равно не хватает фантазии, чтобы представить свои дела в его спальне невинной шалостью, и, не дождавшись, Роллинс вздыхает, что-то решает - и идёт к нему. С каждым шагом раздражение в его взгляде - нет, не становится меньше, но Каз видит, как возвращается любопытство. Как если бы в его арсенале наказаний было что-то, что Каз не успел предусмотреть. - Нельзя вечно играть в одни ворота. Получать и ничего не давать взамен. Теперь твоя очередь. Сейчас ты поимеешь совесть и тоже дашь мне что-нибудь в ответ. Что он себе вообразил?! Каз не знает и не хочет знать, как Роллинс вообще смеет представлять себе ответную услугу - фантазиями, не имеющими к Казу никакого отношения. Роллинс идёт к нему, и Каз невольно отступает назад - настороженно, бездумно - прекрасно понимая, что это не поможет ему покинуть спальню. Только отсрочит неизбежное. Шаг за шагом Роллинс приближается - пока не останавливается совсем близко, и Каз чувствует - через тонкие слои ткани - его теплое, еще разгоряченное после бега тело. Видит его взгляд - внимательный, требовательный, злой, и - нерешительный, как если бы Роллинс сам не был уверен в том, что собирается сделать. Как сбежать, как ударить и чем запугать - Каз не думает об этом, и понимает отчётливо только одно. Он умрёт, если Роллинс подойдет еще хоть на миллиметр ближе. - Нет, - говорит Каз. Слова звучат уверенно, твёрдо и непреклонно - именно так, как должны, и Каз гордится собой, стараясь не думать ни о чем, кроме звука своего голоса. Делая его еще решительнее, убежденнее - не давая себе ни малейшего шанса усомниться. Вкладывая всю решительность, какую только может в себе найти. - Я передумал. Я не хочу. Я не буду с вами этим заниматься. Губы его сжаты, брови сходятся на переносице, Каз встаёт ровнее, и всем своим видом демонстрирует непоколебимое отторжение.  Именно то, что испытывает - и ничего кроме. То, которое навсегда отобьёт у Роллинса желание даже думать о подобном.  - Я имею право в любой момент расторгнуть контракт. Если дойдёт до суда, суд меня оправдает. И тогда вам точно не избежать публичного скандала. Акции компании упадут от трёх до пятнадцати процентов. На это вы не пойдете, - говорит он, и с каждым словом убеждается в верности своих доводов. - Не ради глупой интрижки. На самом деле, вы ничего не можете мне сделать. Аргументы его неоспоримы, абсолютно логичны, сокрушительны - тем самым краплёным тузом в рукаве, который, наконец, дождался своего часа. Бронежилетом под рубашкой, так расстроившим снайпера. Всё это время у Каза была броня, и он усмехается - позволяя себе насладиться ощущением превосходства. Он оказался умнее, расчётливее, хитрее - как и всегда, вот только - что-то идёт не так в его чистой победе. Роллинс пропускает мимо ушей каждый его довод, как ничего не значащий, пустой шум. Всё равно делает еще один шаг, стирая оставшееся расстояние между ними - как если бы все контракты и сделки мира не имели над ним ни малейшей власти. То, о чём стоило догадаться - еще одной упущенной деталью. Ни один из них изначально не собирался играть честно. Роллинс кладёт руку на его талию, и тянется - почти касаясь, обдавая дыханием щеку. Губы скользят вдоль линии подбородка, щетина щекоткой едва касается кожи - и тепло становится жаром, а Каз снова не может вдохнуть. Как если бы они легко могли продолжить с того места, на котором остановились прошлым вечером - забыв о маленьком неприятном проколе с сейфом. - Нет, - повторяет Каз, тише, и взгляд его, как приклеенный, никак не может оторваться от губ. Роллинс стоит совсем близко, губы замирают у губ, не касанием - обещанием касания, и Каз держится за свою решительность, как тонущий - за спасательный круг. Все его неоспоримо логичные, сокрушительные аргументы вдруг кажутся нелепыми, жалкими, пустыми. Суд, контракты, акции - просто слова, не имеющие значения и смысла. Все его страхи. Вся его память. - Нет? Серьёзно, Бреккер? - фыркает Роллинс, и усмешка делает его голос мягче. Взгляд его скользит по лицу Каза - не угадывая, скорее смакуя - как если бы он видел что-то совсем не похожее на то, что должен. Не отторжение, не презрение, никакой непоколебимости, что-то иное, и Роллинс тянется к самому уху, понижая голос - для самого забавного, жаркого секрета. - Ты бы себя сейчас видел. Кому ты врёшь. Я - мать-Тереза, если ты не хочешь меня. Рука на талии сжимается крепче - наполняя ласку силой, и Роллинс тянет его к себе, прижимая. Всего на короткое мгновение, едва успев коснуться грудью - Каз тут же отталкивает его, отшатываясь. Роллинс пытается притянуть его обратно, руки скользят по телу, с силой гладя по бокам, спине, рукам - которые тут же отпихивают его, отчаянно пытаясь сохранить дистанцию; и тело плавит и жжёт под его ладонями. Обдаёт отвращением - с привкусом слабости, головокружения, его древесного парфюма и тошнотворной гнили, взрывоопасной, чудовищной смесью - всего сразу, всего, чего Каз может не пережить. Что бы ни пытался сделать Роллинс - Каз ни за что не позволит этому случиться. При всём желании - которого у него нет - Каз просто физически не может этого позволить. Ласка похожа на потасовку - еще не настоящая драка, но уже вполне оставляющая синяки и отдающаяся болью в вывернутых руках - в любой момент готовая сорваться, превращаясь в настоящую схватку. Роллинс пытается заломить ему руки, Каз остро пихает локтями и отталкивает всем телом, толкается бёдрами, оступаясь, Роллинс ловит его - и всё начинается снова. Губы мажут по щеке - Каз отдергивается, всхрипнув, и принимается оттирать след с щеки - коротким перерывом, временем на травму в футбольной игре. Напряженном финале кубка мира - ради которого не жалко пожертвовать парочкой игроков. Каз замирает, тяжело дыша, Роллинс закатывает глаза - и всё равно упрямо никак не хочет сдаваться. - Хочешь поломаться? Ну хорошо. Поломайся. Я сегодня добрый. Мне не жалко.  Каз может защитить себя - конечно, может, даже без трости. Может попытаться - и надеяться, что Роллинс уже не так хорош в боях без правил, с которых начинал, как раньше.  Может - но не пытается напасть всерьез. Он замирает, сжимая кулак, собираясь для драки - в ожидании следующего шага, и даёт Роллинсу ударить первым.  Превратить, наконец, напряжение между ними в то, чем оно и должно быть - не оставляя ничего, кроме сбитых костяшек, ненависти и боли.  Пекка не бьёт его. Он делает хуже.  Он дергает его к себе - и целует. Напористо, сжимая руки на пояснице - и борода его колкая, губы крепкие, а язык влажный и теплый, раздвигающий губы. Сразу, не оставляя ни малейшего шанса осмыслить и среагировать правильно - возвращая расстояние между ними. Тело отвечает мгновенно - как будто только и ждало повода его уничтожить. Малейшей зацепки, крошечного пёрышка - обваливающего весы. Давно готовое, подлым обманом - уже помнящее его прикосновения. Ладонь, гладящую талию - и сжимающую ягодицу; пока Каз, лихорадочно соображая, пытается достать флэшку с его компьютера. Ладонь, теплой тяжестью лежащую на бедре - и накрывающую между ног, с силой проводя по ширинке. Помнящее больше, чем можно, чтобы сохранить рассудок. Очередным обманом. Трюком проклятого Роллинса, в котором нет ни грамма правды.  Ложью. Надеждой. Хуже всего. Напряжение прошедших месяцев смывает с Каза - как если бы он нёсся на огромной скорости под всеми запрещающими знаками - и, наконец, сорвался в пропасть. Губы неловко двигаются в ответ, впиваясь в губы - отчаянно, испуганно, невозможно, с глухим, влажным всхрипом. Ноги подгибаются - тут же накатывающей дрожью, и Казу приходится вцепиться в его плечи, чтобы не упасть. Язык заполняет его рот, уверенный, требовательный - лаская изнутри, отзываясь щекоткой и головокружением, руки гладят по телу - всему сразу, не оставляя запретных мест. По пояснице, груди, шее, снова спускаются по позвонкам, сжимают ягодицы, притягивая ближе - и Каз отвечает, до безумия нуждаясь в касании больше, чем во вдохе. Он знает, что будет дальше - знал бы, если бы мог остановиться хоть на секунду; но он падает - и дно пропасти приближается, словно в замедленной съемке - стремительно и неотвратимо. Краем глаза он видит, как темнеют, сжимаясь, стены огромной спальни, и уши заполняет тонкий, стремительно нарастающий мышиный писк, вплетающийся в звук тяжелого дыхания и чьих-то сиплых стонов. Превращая роскошную спальню в полный гнили подвал - и Роллинс тихо смеётся между его рваными вдохами. - А говорил "нет". Маленький врунишка. Смеётся мягко, тепло, без издевки - и продолжает, не давая опомниться, отказаться, понять или испугаться сильней. Расстёгивает его брюки - и запускает руку сразу в белье, не сомневаясь и не стесняясь. Крепко сжимает член и начинает двигать ладонью - лишая остатков воли. Тело дёргается, но не от него - наоборот, навстречу, глупо и слепо - за дешевым, мимолётным наслаждением, за которое совсем скоро придётся слишком дорого заплатить. Каз чувствует его ладонь отчетливо, как если бы настройки контраста, резкости и яркости выкрутили на четыреста процентов одним случайным движением. Кожу - до невозможности близкую, теплую, живую; крепкую руку и пальцы на своем члене - чувствует мельчайшие движение, каждое из которых отзывается новой волной дрожи; яркой, как судорога, как удар, как раскаленный металл, пущенный по венам; чувствует дыхание на мокрых, опухших, искусанных губах, колкость его бороды и жар его тела под обтягивающим костюмом. Ощущения накрывают его - оглушая, ослепляя, и Каз чувствует - всё одновременно, до боли ярко и чётко, как физически не предназначен чувствовать. Как если бы под всеми слоями брони мог чувствовать что-то еще, кроме ненависти, холода и боли. Всего того, что составляет Каза Бреккера без остатка. Ложью. Нет ничего, кроме. Это длится не дольше минуты - чудовищной минуты, которая растягивается до бесконечности.  Словно издалека, сквозь толщу воды, Каз слышит хриплые, отчаянные стоны - совсем чужим, не его голосом. Тело колотит, как в лихорадке, ноги совсем не держат - и он не падает только потому, что хватается за плечи и потому, что Пекка держит его второй рукой. Мышцы прошибает наслаждением и ужасом, словно разрядами тока, голову кружит - набирая обороты, и ему слишком хорошо, слишком жарко, слишком близко - всего слишком, гораздо больше, чем он может пережить. Он чувствует, ярко - как если бы его избивали, сжигали, топили, ломали кости и сдирали живьем кожу одновременно. Тошнота подкатывает к горлу - наконец, опомнившись, и - вместе с удовольствием, разливающимся под ладонью, Каз знакомо ощущает лопающиеся под пальцами язвы. Ощущает, как откликается кожа - отвращением, словно крысы копошатся под ней, растревоженные, и еще по инерции стонет - но уже слабо, ухватывая последние крохи наслаждения. Писк в ушах нарастает - пока не заполняет собой всё вокруг, головокружение впивается в виски, заглушая все прочие чувства, и темнота обступает, сжирая пространство. Запах гнили и плесени забивает ноздри, мешаясь с парфюмом Роллинса - с нотками перца и цитруса. Каз чувствует его - всей своей плотью - а потом не чувствует ничего.  *** Каз приходит в себя в разворошенной постели, с еле шевелящимися руками и мутной, еще кружащейся головой. Роллинс рядом с ним, наклоняется - совсем близко, заглядывая в глаза, и во взгляде его непонимание и что-то, странно похожее на беспокойство. В уголках глаз его больше морщин, в рыжих волосах появляется проседь, но в остальном - он именно такой, как Каз помнит, весь, до каждой блёклой веснушки. Прошло чуть меньше десяти лет, он такой же во всем - и Каз помнит его до мельчайших деталей, ярче всего, что вообще помнит в жизни - именно в этот момент, склоняющимся над его постелью. Его голос - насмешливый и мягкий, его запах, с древесиной, бензином и кофе, хрустящую чистотой рубашку, взгляд, полной фальшивой заботы, и теплые руки, прогоняющие любые страхи. Каз помнит их. Каз их ненавидит. "Как ты чувствуешь себя, малыш?" Роллинс двигается ближе, и Каз тут же неловко отводит взгляд. Они не одни - с другой стороны от Каза, рядом с кроватью, сидит опрятный мужчина в очках и светлом костюме. На нём нет белого халата, но на тумбочке лежит фонарик, тонометр, а на полу стоит внушительный многоуровневый чемоданчик. Каз хмурится, пытаясь восстановить события - с трудом вспоминая произошедшее, и чувство неловкости, стыда и тревоги усиливается с каждым воспоминанием. Он пытался ограбить Роллинса, но просчитался. Роллинс приставал к нему и... Сделал больше, чем Каз мог представить. С предсказуемыми последствиями - которых не было в плане, потому что ничто не должно было к ним привести. - Вы потеряли сознание. Вам есть, что рассказать о том, что произошло, молодой человек? Вас обидели? Каз думает о том, как выглядит сейчас - вполне однозначно, полураздетый, в спальне, со следами от чужой щетины и все ещё расстегнутыми брюками. О том, скольким людям может рассказать личный врач Роллинса - и о том, насколько он умеет держать язык за зубами. О том, что теперь целых два человека знают о его слабости - на двое больше, чем Каз может позволить. О том, что у Роллинса важная встреча в девять, и он уже безнадежно опоздал. - Нет. Я... Не очень люблю прикосновения к коже. - Гаптофобия, - произносит врач, немного подумав, и кивает своим мыслям. Он достает из чемоданчика латексные перчатки, надевает их - и только потом прижимает пальцы к запястью Каза. Считает пульс, осматривает глазное дно, достает тонометр и маленький кардиограф. Проще стерпеть, чем объяснить, почему нет - и Каз жестом останавливает врача, сам расстегивает рубашку, позволяя установить датчики, и терпит, пока прибор снимает показания. Касается врач через перчатки, осторожно, быстро, только самыми необходимыми движениями, и, после всего случившегося, это не должно быть самым худшим - но Каз чувствует, как снова начинает подступать тошнота. Врач тщательно осматривает его, обращает было внимание на больную ногу - но это уже точно больше, чем Каз может вытерпеть, и он отрицательно мотает головой, запрещая. Врач еще раз кивает, снимает перчатки, собирает свои вещи в чемоданчик и неспешно застегивает его на все замки. Закончив, он поправляет очки и заключает - обращаясь только к Роллинсу. - Физическому его состоянию ничего не угрожает. Что до остального... Роллинс недоуменно хмурится, они переглядываются с врачом, тот указывает на дверь - и они выходят, оставляя Каза одного в спальне. Как если бы он был неразумным ребенком, и взрослым нужно было обсудить его состояние и за него решить, что делать дальше. Ожидая вердикта, Каз застёгивает брюки и пытается привести себя в порядок - возвращая хоть какое-то подобие нормальности. Возвращается Роллинс в спальню без врача. Кладёт на прикроватную тумбочку небольшую коробку таблеток, вздыхает и наполняет стакан водой из графина. Ставит рядом Казом - тот только сейчас понимает, что чувствует жажду, и Роллинс ждёт, пока тот выпьет залпом первый стакан и медленнее - второй. - Врач прописал тебе свежий воздух, меньше стресса, два выходных - всякую муть, и вот ещё, успокоительные. Это не значит, что можно задержать отчёт. Роллинс то ли шутит, то ли говорит всерьез - как и всегда, и Каз рассеянно кивает, пожимая плечами. Мысль об отчёте успокаивает - мысль из нормального, привычного мира, и они оба нуждаются в ней в этом неловком положении. Роллинс смотрит на него настороженно, будто ожидая, что Каз в любой момент может снова впасть в паническую атаку, потерять сознание или начать плакать. К счастью, Роллинс совсем ничего не знает о Казе Бреккере. - Ты жертва педофилии? - спрашивает Роллинс прямо. - Тебя насиловали? - Что?... Нет. Нет. Каз вздрагивает и отрицательно мотает головой, прогоняя тошнотворные картины. Плесень, сырой подвал, шорох десятков крошечных лапок, крысиные хвосты, касающиеся кожи, стоит ненадолго закрыть глаза - и гниль, ничего, кроме гнили. Судорога сжимает горло, Каз закусывает губу, болью прогоняя слабость - и заставляет себя дышать медленнее и глубже. Ему не нужна жалость. Ему ничего не нужно. - Хорошо. Роллинс кивает - как будто с облегчением, но еще напряженно - взвешивая, стоит ли верить. Словно есть что-то, что он мог бы счесть излишне отвратительным, подлым - очередным враньем. Он вздыхает и садится - нерешительно, стараясь не касаться Каза - на край собственной постели. - Поэтому ты носишь перчатки? - Да. Отрицать глупо, худшее уже случилось, но Каз все равно невольно подтягивает перчатки выше, проверяя безопасность рук. - Поэтому ты от меня так дергаешься? - говорит Пекка уже веселее. - Или всё-таки лично я настолько тебе противен? Или и то, и другое? На это Каз не отвечает - потому что совсем не уверен, что в своём состоянии способен соврать убедительно. "И то, и другое" - лучший ответ, возможно, не самый уместный, возможно, честный излишне, возможно, нечестный вообще. Пекка вздыхает и тихо смеётся - над собой, над Казом или над нелепостью всей ситуации. - Нужно было предупредить. - Сюрприз, - отвечает Каз, заставляя себя растянуть губы в улыбке. Совсем не то, чем он рассчитывал удивить Пекку Роллинса. Пекка хмыкает, неловкость медленно отступает - и взгляд Каза скользит по комнате. Картина снова висит на стене, прикрывая двери сейфа - напоминая о его неудачной краже. Не то чтобы Каз рассчитывал, что Роллинс побежит за врачом, забыв об этой маленькой детальке. Хотя бы один из них был способен хоть как-то соображать. - Разочарованы? Теперь я уволен? Мысль о расторжении договора должна отзываться облегчением, но почему-то Каз совсем не чувствует надежду. Роллинс вздыхает, трёт переносицу - на несколько минут пряча лицо - а потом снова смотрит на Каза. С задумчивой усмешкой - взглядом, в котором он снова узнает Пекку Роллинса. Взглядом, под которым Каз понимает - худшее еще только начинается. - Ни в коем случае. Я подумаю, что с тобой делать.