Кафе Воронов

- А если я скажу, что не хочу никуда с вами ехать? - Тогда я отвечу, что, во-первых, ты нагло врёшь, во-вторых, не знаешь, от чего отказываешься, а в-третьих, - Роллинс изображает задумчивость просто ради издёвки, уже зная все свои козыри. - Что это не предложение, а одна из обязанностей твоего ненормированного рабочего дня - радовать босса двадцать четыре на семь. Но, к счастью, ты такого не скажешь, ты ведь воспитанный молодой человек. Каз закатывает глаза, но всё-таки идёт за Роллинсом к лифту. Спорить бесполезно, Каз не хочет лишний раз злить его после того инцидента с сейфом, и, еще, пожалуй, самую малость - ему любопытно. Они спускаются из квартиры сразу в гараж - одной из многих привилегий жизни миллиардера. По внешнему виду сложно понять, что задумал Роллинс - на нём расстегнутая на несколько пуговиц рубашка бледно-фисташкового цвета, светлые брюки и яркий платок, небрежно, без узлов накинутый на шею. Лучше, чем могло бы быть, хуже, чем нужно, чтобы Каз счёл его наряд не излишним - особенно по сравнению с собственной простой черной одеждой. С ними нет охраны, нет водителя, и Роллинс проходит мимо нескольких рядов машин, поигрывая ключами. Он выбирает неприметный серый потрепанный Форд вместо блестящего чёрного Ауди, на котором обычно ездит на работу, вместо выпендрёжного красного Джипа и даже вместо своего любого изумрудного низкого Порша. Надо же, в его коллекции есть и такие машины - явно для случаев, когда нужно не привлекать лишнего внимания. Издеваясь, Роллинс придерживает дверь, когда Каз садится, и, немного замешкав, Каз все-таки забирается в машину - не прокомментировав - просто ему назло. Сам Роллинс садится за руль, выезжает на улицу через второй, дальний выезд, и направляется на дорогу - в сторону от центра. Каз не спрашивает, куда и зачем - не доставляет ему такого удовольствия, и, на удивление, обычно болтливый Роллинс не пытается завязать беседу. То ли очередной игрой, выжидая, пока Каз сдастся первым, то ли тоже иногда нуждаясь в перерыве между разговорами после рабочей недели. Настроение у Роллинса до отвратительности отличное - как если бы ему предстоял просто прекрасный вечер, и, вместо пустого трёпа, в дороге Роллинс включает музыку. Какое-то невыносимое ретро, и, ничуть не смущаясь, он барабанит пальцами по рулю и насвистывает в такт мелодии. Они едут почти час - выезжая за город и оставляя позади небоскребы и оживленные развязки. Дорога петляет по кварталам пригорода, и Роллинс пропускает несколько больших торговых центров, низкий райончик с аккуратными лужайками, сверяется с навигатором и паркуется у маленького кинотеатра. Место, совершенно не подходящее для миллиардера - явно именно этим и примечательное. У Роллинса наверняка здесь встреча с кем-то из его контактов, которым лучше не показываться не то что на пороге Роллинс Индастриз - вообще с ним в одном здании - и он почему-то решил привлечь Каза и к этой стороне своего бизнеса. То ли впечатлившись его набором отмычек, то ли решив довести его окончательно - и Каз внимательно осматривает территорию, пути для обхода и мнущихся у дверей посетителей. Главное, чтобы никто из них не узнал Каза - всё остальное он вполне сможет обернуть в свою пользу. Выглядят они как обычные усталые работяги и старательно прихорошившиеся дамочки, ни одного знакомого лица - но Каз не дает так легко усыпить свою бдительность. Припарковавшись, Роллинс не звонит никому по телефону, сообщая, что прибыл - он просто выходит из машины, дожидается Каза и закрывает её, пикнув сигнализацией. Он не встречается ни с кем на парковке, не обходит здание, добираясь до какого-нибудь уединенного сквера - ничего для того, чтобы встретиться с сообщниками. Каз идёт за ним с растущей растерянностью, и, миновав мнущихся посетителей и входные двери, они оказываются внутри кинотеатра. В здании есть небольшая закусочная, но столы абсолютно пусты, и никто не высматривает Роллинса ни от входа, ни с потертого диванчика в углу - никто вообще. Роллинс никого не ищет и никого не ждет. Вместо этого он направляется прямо к кассам, набирает в автомате номер и получает стопку билетов - как само собой разумеющееся, продолжая мурлыкать под нос ту же мелодию. Что-то про пыль на ветру и бренность бытия - совсем не вяжущееся с веселеньким мотивом и его довольной рожей. - Что вы делаете? - не выдерживает Каз. - Зачем нам билеты? - Что ты нервничаешь, как будто мы на свидании. - Зачем мы сюда припёрлись? Личина старательного студента сползает с него - уже безнадежно устаревшая, и Каз позволяет себе говорить резче и жестче. Как если бы тот случай в спальне Роллинса сломил окончательно - что-то, покрытое трещинами, держащееся на одних ненависти и упрямстве. Каз становится откровеннее. Каз становится злее - но Пекка ничуть не расстраивается его грубости, снисходительно объясняя, словно очевидное - полному идиоту. - Мы припёрлись сюда исключительно для того, моя радость, чтобы насладиться простыми развлечениями, характерными для твоего возраста. Роллинс расплывается в улыбке - подтверждая его самые худшие предположения. Они в кинотеатре и собираются смотреть фильм. С постера на Каза пялится полностью синяя голая девица и несколько зверских мужских рож. - Любишь Людей Икс? Я не большой фанат второй части, но на выбор была или она, или Красотка, так что я решил тебя пожалеть. Каз мог бы оценить его щедрый жест - если бы Роллинс не был причиной, по которой он вообще оказался в этом месте. Что такое "Красотка" Каз знает - Нина как-то заставила их собраться вместе за просмотром, и из фильма Каз запомнил главное. Не имеющее никакого отношения ни к чему, что могло бы произойти между ним и Роллинсом. Инеж понравилось. - Понятия не имею, что такое Люди Икс. - Шутишь?! Тебе же меньше ста пятидесяти! Чем ты только занимался в этой жизни до того, как попал ко мне, Бреккер?  "Думал, как тебя уничтожить" - не говорит Каз, но не похоже, чтобы Роллинсу вообще требовался ответ. - Ничего, по ходу разберешься. Хорошие - те, которые с мужиком в шлеме. Роллинс делает было движение, чтобы приобнять его - но останавливается, опомнившись, и со смешком убирает руку. Удивительный такт для того, кто всего несколько дней назад без разрешения пытался забраться к нему в трусы. Забрался - и Каз мотает головой, прогоняя ужасные воспоминания. - Поп-корн? Кола? Пиво? Тошно и без этого, и Каз прикидывает, какие его шансы выкрасть у Роллинса ключи, сделать вид, что пошёл в туалет - и успеть добежать до парковки. Найти тот неприметный Форд, сесть за руль и уехать из грёбаного кинотеатра - как можно дальше от Роллинса, чтобы никогда не возвращаться. Шансы не самые безнадежные - и, словно угадав его мысли, Роллинс прокручивает ключи на пальце и прячет в карман брюк. Туда, куда Каз совершенно точно не собирается совать свои руки. - Скажи, если надумаешь. Я сегодня щедрый. Последнее, что Каз хочет - испытывать на себе щедрость Роллинса. Как и его милость, его шутки, его внимание - вообще что-либо, связанное с ним, какое-то время - даже с его крахом. Не дождавшись благодарности, Роллинс пропускает прилавки с закусками, направляется в зал - и Каз обреченно плетется следом. Каз просто хочет, чтобы это закончилось побыстрей. В зале совсем немного людей - неудивительно для такого захолустья и такого репертуара. Три последних ряда абсолютно пустуют - и, вспоминая, что Каз видел на экране автомата, он понимает - Роллинс просто выкупил все билеты. Чтобы они точно сидели сзади одни, чтобы... Каза передергивает, и он встряхивается, прогоняя дрожь. Он не может позволить себе бояться - если только не собирается отказаться от мести. Пока не может. Роллинс добирается до середины ряда, садится и хлопает по сиденью рядом, приглашая. Они точно вовремя - свет в зале начинает гаснуть, включается музыка, и, вздохнув, Каз напряженно садится с ним рядом. При всём неудобстве его... физического недостатка, в нём всё же один неочевидный плюс. Роллинс не может сделать с ним ничего хуже того, что уже произошло. Роллинс терпеливо выжидает трейлеры, титры и даже первые несколько сцен фильма - где роботы расправляются с группкой каких-то фриков. Видимо, давая ему привыкнуть, расслабиться - но Каз уже усвоил урок и не дает обмануть себя так просто. Он знает, что будет, неизбежное - и Роллинс делает то, чего и стоит от него ждать. Вытерпев минут пятнадцать фильма, он тянется, наклоняясь к самому уху Каза - и говорит шепотом. Не злостью, не разочарованием, даже не настоящим предупреждением. Хуже, чем-то, отвратительно похожим на обещание. - Забыл предупредить. Попробуешь ещё что-нибудь у меня украсть - и я тебя посажу.  Каз едва сдерживает усмешку; пальцев обеих рук не хватит, чтобы пересчитать, сколько раз в своей жизни он уже слышал такие угрозы.  Они не задевают Каза Бреккера - и Роллинс тянется к нему и говорит тише, почти касаясь кожи - делая свою угрозу гораздо страшнее.  - Сначала трахну, а потом - посажу.  - Это ваш способ флирта? Запугать объект воздыхания? - В некотором роде, - ничуть не смущается Роллинс, и кладет ладонь на его колено. Легко, словно нет ничего естественнее, словно они оба за этим и пришли - и Каз замирает под его рукой. Тёплой, осторожной, еще лёгкой - и Роллинс спрашивает прежде, чем позволить себе погладить. - Если через одежду - то можно? Нормально? Терпимо?  Каз не отвечает - и это уже достаточный ответ. Ответ должен значить, что ему отвратительно в любом случае; неприемлемо нигде - особенно посреди зала кинотеатра. Ответ, который Роллинс конечно же понимает наоборот - ведёт ладонью выше, по бедру, и Каз раздраженно закатывает глаза и снова возвращает взгляд на экран. Каз окончательно смиряется с неизбежным. Не будет ни тайных переговоров, дел ни с Пиками, ни с конкурентами, ни даже просто отвратного фильма. Роллинс просто собирается лапать его в кинотеатре и притащил его сюда именно за этим и ни за чем больше. Крайне нерациональное использование времени, и Каз честно пытается следить за сюжетом фильма и игнорировать то, что всё равно не может изменить. Рука Пекки гладит его - еле касаясь, легко - то обводя колено, то почти невесомо проходясь выше, то пробираясь между ног - к внутренней стороне бедра. Каз специально не сводит ноги - не собираясь сопротивляться и доставлять ему еще и это удовольствие. Лучше ситуацию это всё равно не сделает - и, может быть, так Роллинсу наскучит быстрее. На экране разгорается какой-то спор, суть которого Каз всё равно не может уловить. Роллинс спрашивает - шёпотом, проходясь дыханием у мочки уха. - Приятно?  Очевидно - нет, ни в коем случае, и Каз неловко двигает плечом, отстраняя его. Щекотно, слишком близко, и тело уже подрагивает - встревоженное, чувствующее опасность. Пекка кладёт ладонь выше, на живот, над пряжкой ремня, и ведёт выше - легко, костяшками пальцев. По груди, приучая к близости - медленно, любопытно, следя за его реакцией, и Каз сглатывает как можно тише. Пальцы добираются до груди, находя под одеждой и легко обводя соски, и Каз не выдерживает и всё-таки двигается, уходя от его руки. Зря. Никогда нельзя выдавать свои слабости - уроком, который Каз усвоил рано и быстро - и потому до сих пор жив. - Не надо, - говорит Каз тихо и, видимо, опять как-то неправильно - совсем не так, как представляет. - За меня не переживай, - шепчет Пекка. - Я уже смотрел. Как если бы это вообще кого-то волновало - но Роллинс, конечно же, не может просто взять и заткнуться. Даже в общественном месте, даже вытворяя... То, что он делает, и он кусает плечо через ткань, а пальцы ложатся обратно на сосок - чуть сжимая. Каз вздрагивает, жмурится, резко выдыхая, и думает о том, что стоило бы надеть что-то поплотнее. Несмотря на тёплую погоду: свитер, пиджак, пальто, шубу, набитую иглами - всё что угодно, что создало бы непробиваемую стену между ними. Рука возвращается на бедро - уже уверенно, бесстыже, с силой оглаживая, и Каз сглатывает, тяжело, обреченно выдыхает - и разводит пошире ноги. Ему невыносимо, бесконечно надоело.  Грёбаный Роллинс.  Будь что будет.  - Только не падай снова в обморок. А то я окончательно убежусь, что просто сногсшибателен, а ты ведь не этого добиваешься? - Пожалуй, нет, - соглашается Каз. - Не могу представить вас более невыносимым.  Не так, как ответил бы старательный ассистент - гораздо ближе к его искреннему ответу. Наверное, не стоило - но Пекка слышно улыбается и целует его плечо через ткань, придвигаясь ближе. Между ними должен быть подлокотник - но его нет, он поднят - и Каз не может вспомнить, когда это успело произойти. - Вот и договорились. Если что - кричи. Стоп-фраза будет... "О, да, Роллинс, ты лучше всех, глубже". Каз невольно хмыкает - тут же обрывая себя, но Пекка успевает заметить. На экране что-то взрывается, кто-то пьёт, падает, музыка становится громче - и Роллинс переключает внимание на экран. Отвлекаясь, давая Казу прийти в себя - он переводит дыхание, трет места прикосновений, стирая их, и хотел бы верить, что пытка закончилась - но в нём слишком мало надежды на лучшее. Не без причины. Вся жизнь научила Каза никогда не верить - вся жизнь с тех пор, как он встретил Якоба Герцуна, и, подтверждая этот урок, Пекка быстро утрачивает интерес к фильму. Он снова смотрит на Каза - лукаво, оценивания, словно придумал какую-то потрясающую шутку - а потом снимает с шеи свой яркий тонкий платок. Тянется рукой по спинке сидения, почти не оставляя пространства между ними - и обхватывает тканью шею Каза. На Казе простой чёрный лонгслив, оставляющий шею открытой - и шёлк ложится сразу на кожу, еще тёплый от чужого тела. Сердце подпрыгивает - встревоженное, чующее катастрофу, сбиваясь - и катастрофа происходит; неотвратимая, как взрыв. Пекка стягивает края платка, натягивая ткань вокруг его шеи - не крепко, но достаточно для того, чтобы оставить не больше тончайшего слоя между кожей и кожей. Костяшками чувствует, как двигается под ней кадык, чаще бьется пульс, и слышит, как дышит Каз - очень медленно и очень осторожно. Не двигаясь, замерев - словно лезвие, а не тонкая ткань прижимается к его горлу, и Пекка тянется - и касается губами через платок. Горячими, оставляя влажный след - касанием, от которого волна прокатывается по телу до кончиков пальцев. Ужасным, подлым, бесчестным ударом - а потом касается снова; и снова, и снова, и снова, и снова. Сначала аккуратно, просто прижимаясь губами - проверяя, приучая, окружая горячим дыханием и мягкими прикосновениями; но очень скоро поцелуи становятся осторожными укусами, а после - совсем не такими уж осторожными. Распаляясь - и Пекка прихватывает кожу через ткань губами, крепче, кусает, тут же выпуская, целует - тут же или рядом, покрывая касаниями всё, что прикрывает тонкая ткань - до позвонков, линии челюсти, тонкой кожи под подбородком. Несмотря на все старания - дыхание Каза сбивается, и звуки выходят из него сиплыми, тихими стонами - совсем не уместными в зале кинотеатра. Такими, какие вообще никогда и нигде не должен он издавать. Пекка выпускает платок - ткань больше не натягивается, но всё ещё защищает шею - и опускает руку, снова гладя по телу. Обводя ворот одежды, ведёт по груди, животу - и ниже. Кто-то в первых рядах что-то громко втолковывает соседу о мутантах, кто-то хрустит поп-корном и, хлюпая, втягивает колу. Рука скользит по бедру - и сжимает его между ног. Есть сотня правильных, искренних вещей, который Каз мог бы ему на это сказать. Мог бы сказать, что тот грёбаный извращенец, что он уже не раз отлично продемонстрировал, как тошно от его касаний. Даже то, как мечтает, чтобы Роллинс окончил свои дни в самом захолустном мотеле - после того, как вся его империя развалится на части. Каз тихо, судорожно вдыхает, напряженно выдыхает и вместо всего этого говорит: - Нас могут увидеть. - Плевать. Вот это скандал, вот это сенсация - специально лучше не придумаешь, Миллиардер, владелец транснациональной корпорации, мечта красоток всего мира, входящий в двадцатку Форбс - трогает между ног студента в мелком пригородном кинотеатре. Мечта, а не заголовок - для того, кто стремится разрушить его карьеру, то, что еще долго обсуждали бы все его партнёры, легальные и не очень, каждый из гостей его вечеринок. Каз должен испытывать злорадство, ликование, хотя бы что-то, что могло примирить его с этой ситуацией - но он чувствует только дрожь, жар - и ничего кроме. Миллиардер сжимает его сильнее и засасывает шею - до боли, через ткань, вспышкой фейерверков под кожей. Ударной дозой сорокаградусного алкоголя - прямо по венам, кружа голову до вертолетов, лишая воли и мыслей. Судорога проходится по телу - ощутимо, выгибая каждую мышцу. Кажется, он стонет - едва сдерживая звук, хрипло, скрипуче, совсем некрасиво и непозволительно слышно. В груди сжимается жгучий, тяжелый спазм, и от места засоса - пульсацией - расходится слабость. Каз бы отдернулся. Каз бы непременно отдернулся, если бы не рука между ног. Уже слишком близкая - и любое движение может сделать только хуже.  Может привести к еще большей катастрофе.  - Тише, тише, Бреккер. Ну не так же громко. Каз не может дёрнуться. Потому он сглатывает, сжимает зубы, медленно, тяжело моргает - и продолжает смотреть в экран, не разбирая происходящее. Неправильным. Совсем не правильным решением - и Пекка и не думает его отпустить. Он сам начал, сам шутил свои пошлые шутки, сам распускал руки - и сам же говорит ему быть тише. Явным издевательством, и он широко лижет место укуса, а потом прижимается губами к шее ниже, у самых ключиц - и снова с силой всасывает кожу. Каз пытается, правда, честно пытается дышать тише, спокойнее, хотя назло ему стоило бы орать на всё здание. Пытается - но Пекка не останавливается, и он снова не успевает поймать звук. Мерзавец. Пекка Роллинс. Не стоит и удивляться. - Ну что ты делаешь, - говорит Пекка, но не зло; зачаровано, как-то растерянно, ловя каждый выдох. - Тебя что, вообще никто никогда не трогал?  Делает не Каз - совсем не Каз, и он закрывает глаза, отчаянно пытаясь успокоиться. Не быть здесь. Не существовать. Не чувствовать. Рука все ещё лежит между его ног - невыносимо тяжелая, горячая, крепкая - просто лежит, уже не сжимая. Губы ласкают - пытают, плавят, терзают шею сквозь ткань - то кусая, то покрывая бережными поцелуями, то всасывая кожу - до головокружения. Каза трясет - крупно, лихорадочно, заметно, и он тяжело дышит, выпуская воздух с хриплыми стонами. Похоже на приступ - растянувшийся, мучительный, никак не заканчивающийся долгожданной темнотой. - Твою мать, Бреккер. Я ведь пытался с тобой по-хорошему. Видит Бог, я пытался.  Пекка говорит растерянно, тихо, впившись в него взглядом - как будто вовсе не этого добивался. Говорит, а потом встает, берет его за локоть - и тащит за собой к выходу из зала. Не беспокоясь о том, чтобы не привлекать внимания, он за руку ведёт за собой Каза по коридору - мимо лениво зевающих работников кинотеатра, группки подростков, ожидающих следующего сеанса, и дамочек, кучкующихся у женских туалетов. Тело слушается совсем слабо - не его самого, скорее Роллинса, который тащит его за собой, заставляя переставлять ноги. Каз понимает, что должно сейчас случиться - не понимает деталей, что и как именно, но понимает отчётливо - нечто непоправимое. Последний шанс, чтобы попробовать сбежать - но Каз никак не может вспомнить даже, в какой из карманов Роллинс убрал ключи. Каз не делает ничего, чтобы остановить его. Каз не делает ничего вообще. Ни когда Пекка заводит его в туалет, ни когда вталкивает его в одну из кабинок, быстро поворачивая защелку. Ни когда прижимает к двери - вдавливаясь всем телом; горячим, живым, крепким, ни когда руки - больше ни в чем себе не отказывая - с силой гладят тело. Бока, ребра, грудь, спину, поясницу, сжимают ягодицы, притягивая еще ближе, и Роллинс снова впивается в его шею - через безнадежно смятый, влажный платок - кусая, целуя, выбивая новые стоны. Словно до этого он еще сдерживался - хотя уж точно не так Каз представлял себе сдержанность; сдерживался - а теперь перестал. "Что бы сказал на это Джорди?" - Прости, малыш, не самое подходящее место, - шепчет Роллинс, как если бы это было худшее в ситуации. - В следующий раз будет поприличнее. Казу все равно, что он говорит. Что говорят они оба. Он хрипло вскрикивает, хватается за его плечи, чтобы удержаться - когда не держат ноги; откидывает голову, открывая шею - и все еще ничего не делает. Даже когда Пекка расстегивает его ремень и ширинку. Шуршит ткань, звенит пряжка, кто-то включает воду и моет руки за хлипкой стенкой. Сиплые вдохи отражаются от покрытых кафелем стен маленького помещения, наверняка непристойно слышные каждому в туалете. Каждому в здании, каждому в мире. Пекка опускает руку между его ног, брюки падают, собираясь на лодыжках, и белье остается последней, вдруг такой жалкой защитой. Ладонь касается обнаженной кожи живота, Каз отдергивается, ударившись о дверь, и Пекка вдавливается в него всем телом - останавливая, фиксируя, и примирительно шепчет. - Понял, понял, прости. Каз замирает, дрожа - от ужаса, отвращения, возбуждения, волнения - всего сразу, но больше не пытается его оттолкнуть. Пекка больше не касается кожи. Он двигается осторожнее, и вторая рука собирает ткань платка - всё ещё наброшенного на шею. Измятой, когда-то яркой тряпки, тянет за край - и засовывает его Казу между губ. Погружая в рот пальцы - через мокрую, тонкую ткань. - Подержи, малыш. Каз сжимает зубы, закусывает платок, прихватывая его пальцы - и жмурится, как перед ударом. Пару сломанных ребер он пережил бы с куда большей готовностью. Сквозь ткань белья ладонь сжимает горячий, дрожащий член, обхватывая - и начинает двигаться. В такт поцелуям и укусам, остающимся на шее - раз уж так ему нравится, и Каз стонет - не соображая, слишком откровенно, слишком громко, слишком - слишком, слишком, слишком. Сперва Пекка думает зажать ему рот его же собственной ладонью - в перчатке, допустимым прикосновением заглушая стоны, а потом думает - "Да похер, пусть покричит". Каз дрожит, извиваясь, хрипя - между его телом и тонкой дверью кабинки, и ему нравится; нравится откровенно, неприкрыто, безумно - напрочь слетевшей бронёй, не готовой к таким подлым ударам. Кончает он быстро, спустя несколько минут - содрогаясь всем телом, ударившись о защелку, не в силах сдерживать задыхающиеся крики. Тело сводит судорогой, сжимая и отпуская - и он долго, несоображающе трясется, рывками втягивая воздух. Трясется весь без остатка, и Пекка держит его, не выпуская. Не оставляя без тепла. Кажется, он прижимает его к себе, обнимая, кажется, гладит, кажется, шепчет что-то успокаивающее - еле слышно, касаясь губами виска. Что-то, что Каз все равно не сможет запомнить, и Пекка дает ему сколько угодно времени, чтобы отдышаться. Перед глазами его - бледная, раскрасневшаяся от укусов шея, съехавший, искусанный платок, и Пекка смотрит на россыпь родинок, красные потертости - там, где щетина даже сквозь ткань терла кожу, и на то, как медленно набухают на ней синяки. Нелепо, просто смешно, засосы - как не делают взрослые люди; глупо, непродуманно, совсем не профессионально. Каз смотрит мимо него, куда-то в потолок - совершенно отсутствующим взглядом, как если бы все его силы уходили на то, чтобы вернуть непроницаемое выражение лица. Смотрит - и медленно моргает мокрыми ресницами. Переволновался, бедненький. Влажные дорожки сбегают из уголков глаз, Каз выдыхает - глубоко, нервозно, и сильнее вцепляется в его плечи, снова жмурясь. Как если бы было так легко спастись от ужаса - и Пекка не торопит его в его попытках. Он мог бы позлорадствовать - если бы был в лучшем положении; если бы хоть что-то подобное было в его планах на вечер. Вот только ничего подобного не было. Он планировал посмотреть фильм - на самом деле, не такой поганый, как кажется. Расслабиться вдали от работы, охраны и района, где его узнает каждый сосед и каждый журналист. Немного подразнить Бреккера, чего уж скрывать, ладно, может - подразнить как следует и посмотреть, как он извивается в кресле, забавно пытаясь уйти от касаний, шипит и его проклинает. Потом, может, заскочить перекусить бургером и переброситься свежими сплетнями, наконец, спросить, где Бреккер раскопал тех смешных ребят, которых называет своей командой в кофейне. Включить погромче магнитолу на обратной дороге, принять горячий душ, лечь спать - отлично и легко провести вечер, вот что планировал Пекка, вот что он заслужил. Явно не так, как вышло - когда в середине четвертого десятка он вжимает задыхающегося мальчишку в дверь туалета. Совершенно. Ни капельки не так. - Твою мать, Бреккер.  *** Челюсть Джеспера падает, когда Каз подходит к стойке. Уайлен с ним рядом краснеет, едва не выронив пакет с кофе. - Пожалуйста, скажи, что он тебя душил. Каз выждал два дня перед тем, как встретиться с командой - на два дня дольше, чем обещал, но всё равно недостаточно. Синяки еще не успели сойти, но для команды Каз не прячет их за платками - которые все равно породят только те же самые, если не худшие подозрения. Нужно учиться встречаться лицом к лицу с неизбежным. Он не в силах изменить случившегося, и команда узнает всё равно. С этим Каз ничего не может поделать. - Ты всё-таки добыл компромат? - сладко пропевает Нина, доставая из-под стойки припасенные конфеты. - Видео? Фото? Маттиас вопросительно смотрит на Каза, Джеспера, Уайлена, Инеж, Нину - на всех по очереди, а потом пожимает плечами и продолжает разгружать коробки. Кофейню заполняет неловкое молчание, прерываемое только бормотанием Матиаса, сосредоточенно считающего упаковки сахара. - Обсудить это можете после того, как закончим. Моё присутствие для этого не обязательно, даже нежелательно, - холодно произносит Каз. - Давайте к делу. Он невольно касается своей шеи, повыше натягивая ворот - все равно не способный скрыть следы укусов, и вздыхает. Каз бесконечно устал думать об этом, и предпочтёт пропустить обязательную сцену с шуточкам и расспросами. Команда неуверенно переглядывается - но Каз выбрал их не только из-за их странных представлений о дружбе. Они стали иметь значение позже, и изначально Каз выбирал профессионалов, способных думать о деле раньше сплетен. Они действительно могут потерпеть с шуточками - и переключаются на обсуждение дел. Уайлен смог вскрыть несколько личных переписок в мессенджерах и добыть пару интересных зацепок, Нина вышла на семью Брумов - через его дочь, прикинувшись большой любительницей конного спорта, а Джеспер нашёл несколько контактов среди журналистов, когда-то раньше копавших под Роллинс Индастриз. Маттиас за прошлую неделю увеличил прибыльность их кафе вдвое - одним своим видом привлекающий поток хихикающих девчонок, и всё вышеперечисленное вполне можно назвать неплохими результатами. Даже отличными - особенно если сравнивать с тем, чего смог добиться Каз. - Нормально, - заключает он, пропуская похвалу. - Продолжаем. Он остается выпить кофе - садится за свой столик в дальнем углу, кофе пьёт черный и горький, и больше не говорит с командой, но - остается с ними рядом. Единственной знакомой ему формой близости - с их смехом, подначками, мелкими сварами - и среди них чувствует себя на удивление спокойно. Чувствует себя дома. Кофе он пьет медленно, не торопясь - оттягивая момент, когда ему придётся вернуться в апартаменты Роллинса. Туда, где снова всё будет неправильно, сложно - или не будет никак вообще. - Как ты? Ты в порядке? - спрашивает Инеж тихо. Она садится напротив, кладет руку рядом - но на достаточном расстоянии, оберегая его покой. Всегда его оберегая, и Инеж никогда не позволила бы себе схватить его или вдавить в дверь туалетной кабинки, стаскивая брюки. Инеж всегда рядом - понимающая, терпеливая, самая правильная на свете; дающая ему всё время мира, чтобы набраться сил. Такая, какую не должны пачкать Грязные Руки. Каз любит её именно поэтому. "Нет. Нет, я не в порядке".